Эхо забытых рун

Глава 17

— Давай сделаем так: я уже разместил плетение на лютне, его хватит на час. Ты сейчас исполнишь любовные и весёлые баллады, проверим, как они подействуют на публику. А вот потом и поговорим.

На том и порешали. После чего прошли в зал и заняли свои места: я за столом с друзьями, а Конан, не спеша поднявшись на сцену, взял первые аккорды и начал исполнять грустную балладу.

Вечер удался на славу. Зрители были в полном восторге; об этом выступлении, думаю, будут рассказывать внукам и правнукам — и вряд ли когда-то им ещё хоть раз удастся увидеть такое чудо. Пока шло выступление, брат рассказал мне, что, пока мы потрошили руины, он договорился с хозяином этого каравана о том, что до столицы империи едем вместе, причём мы в качестве авангардной разведки. Плата в пять золотых всех устроила — нас, хозяина и командира охраны каравана, который не хотел рисковать своими людьми: ведь авангардная разведка всегда считалась самой опасной.

В тот момент, когда мы встали и собрались проследовать в наши комнаты, ко мне подошёл, явно под впечатлением от эффекта оживших картин, Конан и спросил:

— Моё предложение остаётся в силе. Что ты решил, Орис?

— Друг мой, — ответил я, — у нас ещё есть четыре дня. Мы с завтрашнего утра идём вместе, одним караваном до столицы. Предлагаю в дороге всё подробно обсудить — мне нужно ещё подумать.

Мы попрощались с менестрелем и пошли в свои комнаты. Брату удалось снять две комнаты: маленькую для Лиссы, нам досталась просторная комната с двумя окнами, тремя кроватями с приставленными к их изголовью массивными тумбочками, круглым дубовым столом в центре комнаты и тремя табуретами — в общем, стандартная обстановка для таверны такого уровня.

Как только мы вошли в комнату, я сразу пресёк все вопросы насчёт того, что произошло в зале, пообещав рассказать всё по дороге. Сейчас же, несмотря на огромное желание познакомиться с учебником по некромантии, я быстро разделся, активировал охранный амулет, лёг в кровать и быстро заснул под тихий разговор брата и Хинка. Утро началось не с петухов — на Сумрачном тракте они давно перевелись — а с угрюмого матерка караванщиков, поднятых из постелей полупьяным дозорным которого отправил с заданием разбудить всех его людей к завтраку. Тот бегал по коридору таверны, колотил в двери каблуками сапог и орал словно его резали, хотя всего-то и надо было — людей к завтраку поднять

Я открыл глаза. В потолочной балке, надтреснутой посередине, сидел жук-древогрыз и задумчиво шевелил усами. Откуда-то с улицы тянуло дымом, конским навозом и холодным ветром с ельника. Запах Сумрачного тракта я узнал бы из тысячи: тяжёлый, дублёный, с горчинкой хвои и привкусом старого железа.

«Четвертый день пути, — подумал я».

Время в дороге тянется иначе. Дни склеиваются один с другим, как мокрые листы пергамента; вчера ещё помнишь отчётливо, а позавчера уже тонет в какой-то серой пелене, и лица в ней — без глаз, без голоса. Вчера — засада на тракте. Впереди ещё две таверны и — столица.

В зале было шумно и тесно. Караванщики — народ неприветливый на заре — ели быстро и молча, обжигаясь о горячий хлеб и запивая его кислым элем. На нас, у стола Конана, посматривали с осторожным уважением: разведка — не та часть обоза, с которой затевают перебранки, и не та, на которую опираются в стычке; это знали даже приказчики из южных провинций, впервые в жизни нанятые на большой переезд.

Конан сидел во главе длинного стола, привалившись к стене, и медленно, со вкусом, опустошал миску с кашей. Рядом, на вытертой тряпице, лежал его боевой нож — не на поясе, а в локте от миски: так кладут оружие люди, привыкшие к тому, что в любой момент может понадобиться. На меня он поднял глаза — светлые, северные, без тени вчерашней усталости, — и махнул рукой.

— Садись. Каша сегодня хорошая. Лосятина — тоже. Хлеб — лучший за всю неделю.

Хлеб и правда был хорош: плотный, тёплый, с запахом пшеницы и тмина. Лосятина — жареная с диким луком и корнеплодами, на большой сковороде, ещё шкворчавшая у краёв. Отвар — травяной с мёдом, в больших глиняных кружках, которые здесь подавали вместо пиал.

Как только мы позавтракали, услышали командный голос командира наёмников:

— Караван, пятиминутная готовность!

Он шагнул к нашему столу — крупный, лет тридцать пять, с лицом, на котором смерть уже успела оставить два-три глубоких следа и больше не трудилась: видно, решила, что этот экземпляр ей не по зубам. Глаза — серые, водянистые, с той особенной спокойной пустотой, которую носят люди, слишком рано повидавшие смерть и решившие больше её не бояться.

— Разведка, — он не стал садиться, — вы первыми выходите за ворота. Ваш фургон — пятый от головы каравана. Конные — в прямой видимости, минимальное количество в авангарде — два. Любые подозрения — синий дым. Бой — красный. Мы подойдём на рысях. Всё. Не задерживайтесь.

Он развернулся, не дожидаясь ответа, и пошёл дальше — раздавать задания своим. Деловитость его мне нравилась: ни одного лишнего слова, ни одной лишней секунды. Я смотрел ему вслед и думал: с таким — можно. С таким не страшно идти первым.

Его наёмники — те, что сегодня — мало напоминали вчерашних: разбойников на тракте, которых мы разворотили без особого труда. Эти были собранные, строгие, в отлично подогнанных ламинарных доспехах на подбитой кожей основе, с клинками из гномьей стали — клинками, по цене равными годовому жалованью столичного мастера. Строевые. Профессионалы. На таких караваны не нападают — на таких караваны молятся.

Я допил отвар, поднялся, кинул на стол медяк и вышел первым. Во дворе стояла густая, ещё не прогретая солнцем сырость. Сумрачный тракт тянулся за ворота — две колеи, выбитые в тёплом розоватом песчанике, прямые, как натянутая тетива. По бокам, чёрными стенами, стояли ели — старые, выше мачты, с корой, покрытой седым лишайником. Над ними поднимались два солнца: маленькое оранжевое, только что выкатившееся из-за холма, и большое жёлтое, висевшее уже высоко. Утро Сумрачного тракта — два солнца на небе, имели цвет, которого я не встречал нигде в империи: цвет перезрелого абрикоса, протёртого сквозь тонкое полотно.

Я подошёл к нашему фургону и остановился, проверяя ощущения.

Сначала — защита. Я положил ладонь на борт, закрыл глаза. Защитный контур, который я ставил на ночь — комбинация пентаграммы Удержания и простого сковывающего поля, — был на месте. Но — потревожен. На восточной стенке фургона, между третьей и четвёртой доской, контур явственно дышал: либо его касались, либо пытались вскрыть. Я провёл рукой по дереву, считывая остаточное поле: два тёплых пятна — два человека, два часа назад, оба — не маги, оба — с дурными намерениями, оба — торопились.

Тела рядом не было. Значит — было их как минимум двое: один — вскрывал, второй — унёс парализованного. Грамотно. Профессионально. Не воришки с большой дороги — те бы не стали уносить. Местные.

Я сбросил контур, достал из внутреннего кармана мантии маленький свинцовый цилиндрик — запасной запал — и заново перезаписал пентаграмму на борт. На этот раз — с двойным узлом: коснувшийся уснёт на четверо суток, и унести его сможет только тот, кто знает пароль. Пароль я тоже поставил — мелом, на внутренней стороне фургонного пола: «Академия». Пусть угадают.

Затем я заглянул внутрь. Рен, уже сидел на своей скамье, в кожаном переднике поверх полотняной рубахи, и неспешно, привычным движением — раз, два, три — точил зубило по мягкому камню-правилу. У его ног, в деревянном ларе, уложенном вольным рядом, лежал инструмент: малая наковальня весом пуда в три, ручные мехи с кожаными петлями, два молота — тяжёлый, для грубой работы, и лёгкий, ювелирный, с потёртой рукоятью из китовой кости; клещи трёх размеров, рашпили, пробойники, керн, три напильника — крупный, средний и бархатный; точильный брусок, обмотанный промасленной ветошью; запас угля в мешковине; запас флюса в глиняной крынке; и — отдельно, в шерстяном мешочке — малый запас серебра и мифрила: на экстренный случай, на амулет, на свадебный перстень для какого-нибудь хейронского лэра, которого мы никогда в жизни не встретим.

Следом во двор вышел Конан. Я обернулся — и впервые за день почувствовал что-то похожее на лёгкое веселье. Конан в дорожном виде был зрелищем, к которому невозможно привыкнуть.

На нём был лёгкий кольчужный северный доспех — короткая кольчуга до пояса, из мелких плоских колец, вываренная в льняном масле до матового чёрного блеска; поверх — кожаный безрукавный кафтан с серебряными застёжками в виде медвежьих голов; на поясе — длинный северный меч в ножнах из дублёной оленьей кожи, с рукоятью, обмотанной потёртым шнуром из китового уса. За спиной, на перевязи, висел двуручный меч — фамильный, поколений пяти, с крестовиной, на которой были выбиты руны Северного медведя; руны давно стёрлись, и углубления их почернели от времени.

Но главное — было у него в руках. Длинный, узкий, тёмно-коричневый кожаный чехол, длиной в рост ребёнка, с медными застёжками-карабинами и потёртой кожаной ручкой. Чехол этот я уже видел — и уже знал, что в нём.

Лютня древних.

Я не сразу научился произносить это название без внутреннего трепета. Лютня древних — не «инструмент». Инструмент — это то, что делают люди для людей. Лютня древних была сделана — по крайней мере, так говорили Конану в его клане — ещё до того, как люди появились в этой части мира

Конан огляделся, схватил за рукав пробегающего мимо служку:

— Эй. Где конюший? Он должен был вывести моего коня к фургону ещё до рассвета.

Служка — мальчишка лет четырнадцати, с испуганным веснушчатым лицом — замялся, потупился и пробормотал:

— А конюший-то, господин, заболел. Ночью скорчился да так и остался. Только глазами крутит как сова в часовне и дышит

Конан посмотрел на меня. Я пожал плечами. Конан вздохнул. Я предложил:

— Положи лютню в наш фургон. Рен присмотрит. А сами — пойдём в конюшню. Заодно и конюшего проведаем. Может, бедному человеку помощь нужна.

Конан поднял бровь.

— Помощь? — переспросил он.

Я кивнул

Он пожал плечами, но возражать не стал. Я заметил, что менестрель — и особенно северный менестрель — вообще мало возражает, если предложение не задевает его клана. А моё — не задевало.

Я снял с борта фургона защитный контур, впустил Конана, помог ему уложить чехол — тяжёлый, тяжелее, чем должен был быть, — на сундук с ценностями которые мы добыли в древнем склепе, и подтянул сверху ремень, чтобы не ездило. Потом мы вдвоём пошли по песчаной дорожке к конюшне, стоявшей под группой огромных, вековых, опавших от старости лип.

В конюшне пахло так, как пахнет только в конюшне: сеном, конским потом, навозом, кожей, старым деревом и — отдельно — кислым, сладковатым запахом конской мочи, выдохшейся за ночь в закрытом стойле. Этот запах я, в другой жизни, считал бы тяжёлым; теперь — он был запахом дороги, и я к нему привык.

Слева от входа, на топчане, покрытом облезлыми шкурами волков — выцветших, с теми рыжими подпалинами, какие бывают у волков, долго живущих у человеческих жилищ, — неподвижно лежала тушка. Я не сразу узнал в ней человека: так лежат мешки с мукой, когда их небрежно кинут у стены. Глаза у туши бегали — быстро, безостановочно, как у загнанной мыши.

Я подошёл, наклонился, положил руку ему на лоб — холодный, потный, — и тихо, почти ласково, спросил:

— Приболел, дружище? Помощь не нужна?

Глаза его перестали вращаться. Он сфокусировал взгляд на мне — и я увидел в его зрачках то, что видал сотни раз: страх. Чистый, без примеси, животный страх того, кто понял, что умрёт сейчас, и ещё не знал, как именно.

— Не губи, господин, — прошептал он. — Тёмные боги меня попутали.

Я вздохнул. Тёмные боги — стандартная отмазка. Я их, этих тёмных, по академическим реестрам, штук сорок знал; не все, конечно, но — достаточно, чтобы понять: ни один из них в данном случае ни при чём. Я отнял руку от его лба, выпрямился и спросил — уже жёстче:

— И как на самом деле зовут этих тёмных? Если всё честно расскажешь — живым останешься. И хозяин таверны ничего не узнает про твои ночные дела.

— Всё расскажу, как есть, — он снова начал вращать глазами, и я понял, что у него начинается новая волна паники.

— А ну, успокойся и говори! — зло прошептал я. — И учти: если соврёшь — заморожу, как свиную тушу на бойне.

Это его остановило. Идея замороженной свиной туши оказалась для него страшнее, чем все тёмные боги вместе взятые. Он сглотнул — я увидел, как напряглось у него в горле, под кожей, — и заговорил, почти нормальным голосом:

— Меня сюда сослали из столицы. В наказание. Я из гильдии воров Веолдора. Мне дали на выбор — или отправиться к тёмным богам с заточкой в печени, или стать наводчиком караванов. Самая паскудная специальность в гильдии. Я выбрал второе.

Я оголил ему левое плечо — тихо, без грубости, — и увидел то, что и ожидал увидеть. Татуировка гильдии — кошель в виде мешочка, на котором была изображена монета с цифрой «один». Цифра означала ранг — и единица означала самое дно иерархии: подёнщик, наводчик, расходный материал. Если бы он был шестёркой или пятёркой, его бы сюда не отправили — отправили бы на что-нибудь посерьёзнее. А так — пустой человек на пустом месте.

— Ладно, — я прикрыл татуировку тканью. — Пока верю. А теперь рассказывай: ты уже отправил донесение по этому каравану?

— Да, господин. Вчера вечером. Отправил — с голубем.

«С голубем» — это плохо. Голубь летит быстрее всадника, и перехватить его почти невозможно. Я мысленно выругался: значит, наводчик здесь был только сбоку-припёку, основное сообщение уже ушло. — А где будет засада? — продолжил я вслух.

— Не знаю, господин. Этого мне не положено знать. Но могу предположить — на последнем перегоне, после таверны «Белый олень».

Он сказал это так, будто давал мне ценную информацию, и я почти пожалел его: он верил в то, что говорил, и верил, что я его отпущу. Я выпрямился, отступил на шаг.

— Понятно. Значит — не знаешь. Ну, бывай.

Я развернулся и пошёл к стойлам, где находились наши кони. Сзади, испуганно:

— А что будет со мной?

— Через день в себя придёшь, — ответил я, не оборачиваясь. — Держи рот закрытым. Считай, что тебя парализовало само собой.

Я не успел дойти до стойла. Сзади раздался короткий, сухой, очень характерный звук — не хруст, а скорее щелчок, какой бывает, когда ломают сухую ветку толщиной в палец: один раз, и сразу — глухой стук падающего тела на деревянный настил.

Я обернулся. Конан стоял над трупом, держа его одной рукой за волосы, другой — за подбородок. Голова трупа была свёрнута под немыслимым углом — так, что левое ухо лежало на правом плече. Лицо конюшего было спокойно — паника ушла из глаз в тот самый момент, когда ушла из них жизнь, и осталось в них только недоумение. Конан аккуратно, без рывка, поднял тело с пола и снова уложил его на топчан, на облезлые волчьи шкуры.

— Я не такой покладистый, как ты, Орис, — сказал он, не повышая голоса. — Такого отродья не должно быть в этом мире. Его путь — один. К тёмным богам, которых он так часто поминал.

Я смотрел на тело и думал.

Если честно — мне было всё равно. И это не связано с моим безразличием или равнодушием. Просто — я верю в судьбу. Если ему было начертано судьбой умереть сегодня в конюшне, значит, так и надо. А если принять во внимание его профессию — наводчика, расходного материала гильдии, — то и жить ему было отмерено, по статистике гильдии, не больше двух-трёх лет. Тайная служба империи реагирует на такие дела быстро: ловит, допрашивает, вешает. Конан просто сэкономил империи верёвку. Я в этом, конечно, не собирался признаваться имперским следователям, если бы они приехали, — но и осуждать Конана не собирался тоже.

Глава 18

Я кивнул. Конан понял кивок по-своему: он улыбнулся — коротко, белозубо, той особенной северной улыбкой, которая ничего не значит, кроме «понял» — и пошёл за своим конём.

Я вывел из стоил трёх наших коней за уздечки — Ветра, Травку и Гнедого — на тропинку перед конюшней и передал их Лиссе и Хинку. Те сразу же оказались в седлах.

Конан оседлал своего Сокола — огромного северного жеребца, на голову выше любого нашего коня, с густой светлой гривой, выцветшей до белизны, и мудрыми глазами, в которых, казалось, отражался суровый северный край от края и до края. Сокол был ему не по карману — конунг клана Северного медведя, даже если бы продал всю свою бронзу, не купил бы такого. Его Конану подарил один из вождей Степных Псов, в благодарность за песню, которую Конан сочинил о его убитом сыне. Это была история, которую Конан рассказывал редко и не всем, и я надеялся когда-нибудь её услышать.

Командир наёмников лэр Ренгард подъехал к нашему маленькому строю, поднял руку в перчатке:

— Разведка — вперёд! Дистанция — триста метров. Любые подозрения — синий дым. Бой — красный. Мы подойдём на рысях.

— Принято, лэр Ренгард.

И мы двинулись.

Сумрачный тракт лежал перед нами — прямой, как стрела, выбитый в тёплом розоватом песчанике, с двумя глубокими колеями от повозок, проходивших здесь последние триста лет. Чёрные ели по бокам стояли всё так же мрачно, но в утренних лучах они казались менее зловещими, чем ночью: ночь превращала их в стену, утро — в шеренгу. Маленькое оранжевое солнце поднималось над большим жёлтым, и два светила, как два друга, шли вместе по небу — один яркий и жаркий, другой маленький и тёплый. Я смотрел на них и думал, что в Академии нас учили: одно из них — настоящее, другое — отражение; и сейчас уже не помню, какое именно. Учителя спорили об этом до хрипоты. Древние книги говорили — оба настоящие. Северные саги — ни одного. Я — думаю, что не всё ли равно.

Я перешёл в истинное зрение. Это — как надеть другие очки: мир теряет цвет, и остаются только ауры. Ауры наших — яркие, голубовато-зелёные, плотные; ауры всадников позади — ровные, спокойные, военные — серо-голубые, без всплесков; ауры лошадей — тёмно-красные, мирные. Я призвал волка он бежал легко, как дух, не оставляя следов на каменных плитах тракта. Я видел его глазами: дорога, ели, серые тени под кронами, и — далеко впереди — два тёплых пятна. Лошади. И один человек.