Её Меченые

Глава 15

Ася, 18 лет

И первое, что я увидела, — ствол ружья и факел над проёмом.

Отец стоял в тени, прицеливаясь.

— Пап… — шепнула я.

— Рано.

Сверху кто-то сплюнул. Я отпрянула, плевок ударился о пол рядом со мной. Силуэт на краю проёма исчез, и вниз тяжело упала толстая грязная верёвка с узлами.

— Лезьте! — рявкнули сверху. — Если не хотите сгореть заживо!

Я шагнула вперёд и схватилась за канат. В голове мелькнуло: полезу первой, попробую дёрнуть хотя бы одного вниз… Но проём слишком узкий. Они будут стрелять сверху. Мы — как в бочке.

Я подтянулась.

И в этот момент сверху раздался короткий, рваный крик.

Потом — глухой удар, хрип, и в проём кто-то свесился вниз. На лицо и плечи брызнуло тёплым. Я отшатнулась, поскользнувшись на мокром бетоне. Кровь.

— К стене! — скомандовал отец и выстрелил.

Свисавшее тело дёрнулось и отец выстрелил второй раз.

Наверху раздавалась беспорядочная стрельба, кто-то орал, потом всё перекрыл низкий, глухой рык, от которого по спине побежали мурашки.

Ещё один крик оборвался, а потом вниз рухнуло тело что свисало в проём. Отец по инерции всадил в него ещё одну пулю, но это было уже бессмысленно. Человек был мёртв. Я в ужасе смотрела на кровавые ошмётки того, что когда-то было головой и шеей. Меня затошнило.

— Не смотри, — сказал отец и резко дёрнул меня себе за спину, снова наставляя оружие вверх.

Я уткнулась ему между лопаток. Меня трясло.

— Что там происходит?.. — выдавила я, клацая зубами.

Он поднял палец, призывая к тишине.

Секунду было тихо, а потом раздалось знакомое низкое рычание и скрежет когтей.

И следом знакомое тихое поскуливание. Тот самый звук, который Волк издавал, когда приносил нам подношения.

— Не «что», а «кто», — хмыкнул отец.

— Наш Волк?.. — прошептала я.

Отец подвёл меня к верёвке, подталкивая наверх.

— Лезь.

Я схватилась за верёвку и полезла первой. Канат был липким и скользким от крови. Почти выбравшись, я всё-таки посмотрела вниз — и увидела знакомую красную бандану на теле.

— Надо же… — прошептала я. — Крикун.

Я подтянулась, перевалилась через край проёма и выбралась наружу. Знакомый ржавый пикап с выцветшей белой полосой стоял у люка. Двери были распахнуты, двигатель глухо урчал. В кузове — поворотная стойка с цепью и крюком, которым они сдвинули плиту, что захлопнула нашу ловушку.

Вокруг лежали тела. Я старалась не смотреть на них, уже зная, какое зрелище меня ждёт.

А посреди улицы стоял Волк.

Шерсть его была вздыблена, грудная клетка тяжело ходила. Он казался выше и шире, чем обычно. Или мне так казалось от страха? Мышцы под шкурой перекатывались когда он двинулся в мою сторону. Я в ужасе уставилась на огромную пасть и морду залитую кровью. Глаза — тёмные, почти чёрные провалы, смотрели на меня в упор.

Я отшатнулась, врезавшись спиной в отца. Он перехватил меня поперёк корпуса и прижал к себе, удерживая на месте.

— Не показывай страх, — тихо сказал он. — И не обижай. Твой Серый только что жизнь нам спас.

Волк замер.

Отец шагнул вперёд, закрывая меня собой, опустил оружие и протянул руку, раскрывая ладонь.

— Хороший Волк, — спокойно произнёс он.

Волк двинулся по кругу, обходя папу, и подошёл ко мне. Я заставила себя не двигаться, протянула руку, чтобы погладить его, внутренне сжимаясь от той силы и мощи, что исходили от зверя.

Волк наклонил голову и осторожно слизал кровь с моих дрожащих пальцев. Его горячий язык и тяжёлое дыхание — как ни странно — успокаивали.

Он отошёл в сторону и встал чуть поодаль, мордой к улице, откуда мы пришли.

Отец усадил меня на бордюр у разбитого тротуара и быстро перевязал руку бинтом из новых запасов. Работал он аккуратно, не отрывая взгляда от зверя.

— Пока он сторожит, заберём всё ценное, — коротко сказал он.

Он снял цепь с крана и сбросил её обратно в ловушку. Рацию из кабины вытащил и разбил о бордюр. Бензин слил в найденную в кузове канистру. Мы забрали патроны, карабин с запасным магазином, ножи, аптечку, карту с пометками и пластиковый контейнер с водой и сухпайками.

— Можно было бы доехать до дома, — сказала я.

— В машине почти наверняка маяк, — ответил он. — Заберём пикап — приведём тех, кто за ним явится, прямо к нашему дому.

Мы ушли пешком.

Дорога назад казалась нереальной. Я шла, будто во сне.

Впервые с тех пор, как мы спасли его щенком, Волк шёл рядом с нами всю дорогу до дома. И по мере того как мы удалялись от города, я видела, как он меняется.

Холка его опустилась, шерсть словно пригладилась, глаза потеряли черноту. Даже когда они вспыхивали жёлтым светом, это уже не пугало меня.

Его тело постепенно возвращалось к привычным размерам.

Мама ждала нас на крыльце, как обычно, слишком бледная. Она держалась за косяк, будто боялась потерять равновесие.

— Вы долго, — сказала она спокойно, но в глазах её была тревога. Я вдруг вспомнила, как она говорила мне, что чувствует, когда с нами что-то плохое случается даже на расстоянии.

Отец подошёл первым и обнял её.

— Всё хорошо, — сказал он. — Мы вернулись.

Мама перевела взгляд на мою руку.

— Это что?

— Царапина, — ответила я быстро. — За железку зацепилась.

— Надо промыть и перевязать, — скомандовала она.

— Сейчас. Волка надо… — я посмотрела на серую морду и засохшую от крови шерсть. — Помыть.

Я поливала его из лейки. Он фыркал, плескался, клацал челюстями, пытаясь поймать струю воды. Я вздрагивала каждый раз, когда его зубы щёлкали слишком близко от моих пальцев. Пару часов назад эти зубы перегрызли горла трём взрослым мужчинам. А сейчас он играл с водой, отфыркиваясь как щенок.

Я не могла соединить в голове оба этих образа.

Когда я наконец вошла в дом, кухонный стол был заставлен лекарствами: ампулы, блистеры, коробки с маркировками, часть из которых я даже не могла прочитать.

— Где мама?

— Нашла кое-что… — ответил отец. — Сказала, может помочь. Сделала себе укол, приняла таблетки и легла.

Он не смотрел на меня, убирая со стола.

— Я приготовлю ужин, — сказала я.

— Хорошо. Я буду работать во дворе.

Папа уже несколько недель возился во дворе с нашей тележкой — ставил колёса пошире, усиливал ось, приваривал крепления. Говорил, что это для перевозки тяжёлых вещей или если кто-то из нас будет ранен. Но, думаю, мы все понимали, зачем она нужна на самом деле.

Он даже сделал её удобной — если мама не сможет идти сама.

Мы сняли подушки с софы в гостиной. Папа прибил к основанию деревянные планки и уложил подушки сверху. Теперь в гостиной стоял пустой остов дивана.

Я уже опробовала новую тележку — оказалось неожиданно удобно.

К вечеру мама вышла к ужину, и мы с папой едва её узнали. Глаза её блестели, щёки порозовели. Она смеялась — громко, заразительно — и почти не кашляла.

Мы ужинали вместе.

Папа сначала наблюдал за ней настороженно — как и я, наверное, — а потом начал тихо улыбаться, боясь спугнуть её внезапное оживление.

Мама рассказывала, как папа в молодости неловко за ней ухаживал. Как вызвался в одиночку тащить тяжёлый ящик с медицинским оборудованием, чтобы произвести на неё впечатление, а ей потом пришлось лечить мышцы, которые он потянул. Папа ворчал в ответ скорее по привычке, но смотрел на неё так, будто видел впервые.

Я сидела и наблюдала, как он держит её за руку, перебирая её пальчики, как любуется ею, когда она откидывает голову и смеётся. В его глазах светилась не только любовь, но и надежда. И от этого его взгляда у меня щемило сердце.

Неужели, мы нашли нужное лекарство и маме стало лучше?

А папа тем временем рассказывал про новый склад, и я заметила, как у мамы загорелись глаза, когда он начал перечислять всё, что мы там нашли. Она решительно заявила, что завтра отправится с нами на «охоту», но тут же в ужасе схватилась за голову — в такую жару её любимый огород погибнет.

В итоге я предложила сама заняться огородом, пока мама с папой будут на охоте.

На общем семейном совете после ужина мы решили, что утром мама с папой добудут нужное лекарство, а через день мы все вместе отправимся на север.

Позже, когда отец вышел во двор проверить ворота, я наконец решилась задать самый главный вопрос, который мучил меня весь вечер.

— Мамочка… — прошептала я. — Ты выздоровела?

Она обняла меня крепко-крепко. От неё пахло лекарствами и её собственным запахом — тёплым и родным.

— Это временно, мышонок, — шепнула она мне на ухо. — Но сейчас это лучшее, что у нас есть.

Я задержала дыхание.

— Я постараюсь набрать завтра побольше нужных лекарств, — добавила она. — Это даст мне сил. Хватит, чтобы мы смогли уйти на север.

— Спокойной ночи, мамочка. Люблю тебя.

— И я тебя, мышонок.

В дом вернулся папа.

— Ну-ка хватит болтать, — проворчал он. — Мышонок, я тоже тебя люблю, но нам спать пора. Завтра нам с мамой выходить засветло.

Он поцеловал меня в лоб.

А потом вдруг подхватил маму на руки.

Она ахнула от неожиданности и засмеялась, схватив его за шею.

— Ты что творишь?

— Тряхнём стариной завтра, — сказал он.

— Тряхнём, — улыбнулась она.

И он унёс её в спальню, кружась с ней прямо в коридоре. Я стояла и смотрела им вслед.

Сегодня мне почему-то не хотелось спать одной. Я поднялась к себе, взяла с полки «Братца Кролика» и, прижав его к груди, легла в кровать. Дом дышал тишиной и спокойствием.

Я закрыла глаза — с сердцем, полным надежды, что всё наладится.

Глава 16

Ася, 18 лет

Когда я проснулась утром, мама с папой уже ушли «на охоту».

В майке и шортах, с неизменным ножом на боку, я надела шлёпки и вышла на огород. Хотя было ещё утро, земля под ногами уже стала сухой и горячей, как сковородка. Воздух стоял неподвижный — ни малейшего ветерка. Солнце слепило так, что прохлады не было даже в тени сарая.

Выйдя во двор, я свистнула, проверяя, остался ли Волк дома или ушёл с родителями. Из будки показалась любопытная морда. Он понюхал воздух, лениво выбрался из тени и мерно потрусил ко мне за угощением. Я его понимала: было жарко, как в пустыне Сахара. Если бы мама не попросила полить огород перед уходом, я бы, пожалуй, тоже просидела весь день в комнате. В последнее время я много читала — путеводители, книги про выживание и ориентирование на местности. Всё подряд, готовясь к походу.

Я взяла лейку и пошла вдоль грядок. Вода уходила в сухую землю, пыль оседала, и почва сразу темнела. Волк крутился рядом, путался под ногами, то совал нос в лейку, то пытался поймать струю, фыркая и отскакивая.

Как папа и предсказывал, он вырос почти размером с пони. Мощный, лобастый, с тяжёлой грудью и лапами, он был взрослым псом, который иногда вёл себя как щенок — но только со мной. Стоило появиться маме или папе, как он отходил в сторону, ложился на землю и замирал.

Вот и сейчас он развернулся, не глядя, и усадил свою попу прямо на мамин куст помидоров. Куст жалобно хрустнул.

— Воооолк, — строгим тоном позвала я.

Он продолжал смотреть на меня, высунув язык, с таким видом, будто вообще не понимал, о чём это я. Пришлось подойти и подтолкнуть его, чтобы слез с куста. Он послушно поднялся и тут же ткнулся носом мне в бедро, выпрашивая вкусняшку. Стоило достать из кармана кусок сушёного мяса, как хвост заходил ходуном, поднимая пыль.

Я скармливала ему остатки кролика. Волк брал куски аккуратно, почти осторожно, из моих рук. Но стоило ему раскрыть пасть и становились видны огромные, страшные зубы. Те самые, что вчера не оставили троим взрослым мужчинам ни малейшего шанса.

Я до сих пор не могла забыть, на что они способны. Перед глазами стояла серая шерсть, слипшаясь от крови, острые клыки, тянущаяся нитями слюна и чёрные провалы глаз. Я вспоминала его низкий, глухой рык, от которого волосы вставали дыбом на затылке.

Накормив Волка, я вернулась к грядкам. Я полила помидоры, огурцы, аккуратно прорыхлила землю у картошки, проверила подпорку у фасоли, срезала несколько спелых овощей и сложила в старую корзину. Делала я всё медленно, тщательно — лишь бы не думать.

Я ждала родителей к обеду. Потом к вечеру.

Чтобы занять голову и руки, я приготовила ужин. Нарезала овощи, сварила суп, укутала кастрюлю, чтобы дольше сохранить тепло, разложила тарелки и ложки.

Когда солнце начало клониться к горизонту, я решила прилечь на родительскую кровать и почитать путеводитель по Юкону — про северные тропы, реки и перевалы. Я хотела скоротать ожидание, но не заметила, как заснула.

Проснулась я в полной темноте. Сначала даже не поняла, где я. Потом вспомнила и сердце ухнуло вниз.

— Мам?

— Пап?

В доме было тихо. Я обошла все комнаты. Родителей нигде не было. Я бросилась к воротам. Никого.

Я вернулась и села на крыльце, прислушиваясь к звукам ночи и стараясь не думать о худшем.

Волк уселся у моих ног, настороженно поводя ушами и вперившись взглядом в темноту.

«Они просто задержались», — повторяла я про себя.

Ночь тянулась бесконечно. Часа через два Волк встал и уселся у ворот, прося его выпустить.

— Я не могу тебя отпустить, — прошептала я.

Я не хотела оставаться одна, а потом вспомнила, как он спас нас с папой. И поняла, если родители в беде, пожалуй, только Волк и сможет им помочь.

Я открыла ворота.

Волк выскользнул наружу тенью и исчез за поворотом.

Утром ни мама с папой, ни Волк так и не вернулись.

На горизонте занимался бледный рассвет. Вместе с уходящей ночью таяла и надежда, что они просто задержались.

Случилось что-то страшное.

Я постояла ещё минуту, прислушиваясь к тишине за забором, потом развернулась и пошла в дом собираться.

Глава 17

Ася

Рюкзак висел там же, где и всегда — на гвозде над верстаком в сарае. Я сняла его и поставила на стол. Ткань была плотная, брезентовая, жёсткая на сгибах и чуть шуршала под пальцами. Папа говорил, что она не промокает и не рвётся. Поэтому и приготовил два таких рюкзака нам «в поход»: один побольше — себе, второй поменьше — мне.

Если мама с папой ранены, им понадобятся лекарства и перевязочные материалы.

Я вернулась в дом, открыла ящик с аптечкой и начала складывать в рюкзак всё необходимое: бинты, жгут, стерильные салфетки, шприцы, ампулы, обезболивающее, антибиотики.

Потом остановилась.

Если родители вернутся домой, а меня нет — им тоже это может понадобиться, поэтому я пересчитала запасы и разделила их пополам. Часть положила в свой рюкзак. Остальное оставила в аптечке.

В отдельный карман сложила инструменты: мультитул, пассатижи, изоленту, проволоку, молоток. С верёвкой пришлось повозиться — в скрученном виде она занимала почти всё пространство. В конце концов закрепила оба мотка снаружи: тонкий — чтобы что-то привязать, толстый — чтобы выдержал вес взрослого человека.

Рюкзак стал громоздким и неудобным, но выбирать не приходилось.

Фонарик, складной нож и запас батареек отправились в наружный карман — для быстрого доступа. Воды я взяла две фляги, положила остатки сухарей, вяленое мясо и пару банок тушёнки с кольцами-открывашками — достаточно подцепить за язычок.

Винтовка была у папы, поэтому пришлось брать карабин, который мы забрали из пикапа банды позавчера. Я проверила магазин. Он был полный. Я поставила на предохранитель и закрепила карабин на ремне через плечо. В рюкзак сунула запасной магазин. Ножи, сухпайки и карту, найденную в пикапе, тоже положила внутрь.

А ту самую карту — единственную, что была у мамы с папой, по которой они пришли сюда с севера, — я, наоборот, достала из рюкзака, развернула, и долго смотрела на линии, стрелки и мамины аккуратные надписи. Если возьму её с собой — значит не планирую возвращаться.

А я вернусь. С мамой и папой. Я аккуратно сложила карту и убрала в папин большой рюкзак в сарае. Ещё не время думать о дороге на север. Сначала найду родителей. Потом всё остальное.

Я переоделась в штаны вместо шорт, мамину майку и футболку сверху, папину тёплую рубашку. Его походную куртку я повязала на поясе — как он делал в жару. Одевалась я слоями, выбирая родительские вещи — вдруг им понадобится запасная одежда.

Идти по жаре будет тяжело, но в рюкзаке места уже не осталось.

Перчатки я натянула сразу, нож пристегнула к поясу, а скрученный спальник привязала верёвкой к рюкзаку.

Руки не дрожали. Если мама с папой живы — я их найду, а если нет… об этом думать не стала.

Перед уходом я зашла на кухню. Есть не хотелось, но уходить на голодный желудок было глупо, поэтому я заставила себя перекусить. Остатки вчерашнего ужина пришлось выбросить.

Выйдя из дома, я оглянулась. Он казался пустым и слишком тихим без маминого кашля и папиных твёрдых шагов. Мама часто говорила, что дом — это не там, где стены, а там, где сердце. Кажется, только сейчас я поняла, что значат её слова.

Казалось, всё вокруг замерло в ожидании хозяев. Даже ветер не шевелил листья.

Я подошла к огороду, набила карманы ещё зеленоватыми помидорами, горохом и морковью — будет что грызть по дороге, не трогая запас еды, который я приготовила для родителей.

Отодвинув засов, я открыла створку и на секунду замерла. Впервые я выходила за ворота одна.

До города я добралась довольно быстро.

Я шла привычным маршрутом — по обочине, через сухую балку, вдоль старой линии электропередач. Ноги сами помнили дорогу, но я двигалась осторожно, выжидая перед каждым открытым участком, боясь попасть в ловушку.

Рюкзак тянул плечи, но это было даже хорошо — вес за спиной не давал мыслям разбегаться.

Я всё время прислушивалась. Мир вокруг казался обычным: ветер едва шевелил траву, где-то скрипел ржавый металл, под подошвами сухо трещали ветки.

По-настоящему тяжело стало, когда впереди показались первые дома.

Я замедлилась.

Раньше я всегда шла след в след за папой. Даже если он молчал, а я не видела его лица, я знала — он слышит больше, чем я, видит дальше, принимает решения быстрее.

Теперь же передо мной была только улица.

Я решила не заходить в город напрямую, сделала крюк, проверяя, нет ли свежих следов, осматривала асфальт, припорошённый пылью, щебёнку у обочин, влажные пятна в тени.

Каждый звук казался мне подозрительным.

Дважды мне почудилось, что кто-то идёт за мной. Я резко останавливалась, прижималась к стене и замирала. Сердце гулко билось в ушах.

Тишина.

Папа говорил: если сомневаешься — замри.

Ждать я умела.

Спустя полчаса, так ничего и не обнаружив, я продолжала путь.

Внутри города я двигалась вдоль стен, перебегая с одной улицы на другую и стараясь держаться в тени. Останавливалась я только там, где был отход — двор, лестница, проём, через который можно было уйти вбок или наверх в случае опасности.

Если потороплюсь и сама попаду в ловушку — родителям уже точно не помогу, поэтому шла я медленно.

К обеду я добралась наконец до центра.

Солнце стояло высоко, город был пуст.

Я остановилась за покосившейся дверью в тени разрушенного подъезда, осматривая улицу и пытаясь вспомнить дорогу.

Где мы свернули с папой к административному зданию? С какой стороны? Тогда я шла за ним и почти не смотрела по сторонам. Почему я не запомнила дорогу?

Пришлось выйти из центра и забраться на самое высокое здание поблизости. Сверху улицы казались другими. Я решила, что узнала одну из них, но, спустившись, поняла, что ошиблась.

Так я и наматывала круги: поднималась наверх, спускалась, проверяла и никак не могла найти то место, где мы с папой вышли к зданию.

Я злилась на себя. Почему я такая невнимательная? Почему не считала повороты, не отмечала ориентиры? Папа всегда замечал мелочи, а я — нет.

Я двигалась, постепенно сужая круг, пока вдруг не вышла на улицу, откуда просматривалось знакомое место ловушки с поваленной плитой.

Пикапа нигде не было видно.

Людей тоже.

Только выжженный асфальт и тёмные пятна там, где раньше лежали тела.

Я не решилась подходить близко, обошла место по широкой дуге, внимательно глядя под ноги. Если они сделали одну ловушку, могли поставить и вторую рядом.

Я проверяла каждый метр, щупала землю носком ботинка, шла, прижимаясь к домам, пока наконец не вышла к административному зданию в котором располагалось заброшенное убежище. Дверь была закрыта.

Я замерла, прислушиваясь.

Тихо. Я зашла внутрь. Вокруг только мусор и пыль. В здании никого не было.

Я остановилась и задумалась, где ещё их искать.

Папа бы не повёл маму туда, где лежали трупы и оставался риск снова наткнуться на банду Крикуна, тем более если они уже отследили пикап. А значит… скорее всего, он выбрал другой путь отхода. Вот туда и пойду.

Я вышла через запасной выход и направилась в сторону, противоположную ловушке.

Я прошла метров сто, когда услышала слабый звук.