Вьетнамский гамбит

«ВЬЕТНАМСКИЙ ГАМБИТ»

Глава первая. Степь

Степь начиналась сразу за аулом — так внезапно, будто кто-то провёл ладонью по земле и стёр границу. Не было между последним домом и бескрайним простором ни забора, ни дороги, ни какого-нибудь другого рубежа, который мог бы сказать человеку: вот здесь заканчивается одно и начинается другое. Просто последние глинобитные стены оставались позади, дальше темнели несколько старых сараев, возле которых лениво бродили овцы, а потом земля вдруг распахивалась во все стороны — до самого горизонта, где небо прижималось к земле так плотно, что казалось, будто там можно потрогать воздух.

Тургайская степь.

Летом она казалась огромной чашей, перевёрнутой вверх дном и наполненной солнцем. В полдень воздух над землёй дрожал, как нагретое стекло, и далеко впереди иногда появлялась вода — синеватая, зыбкая, настоящая только для того, кто впервые видел такое чудо. Подойдёшь ближе — а там всё та же сухая трава, редкие кусты и дорога, уходящая неизвестно куда. Миражи, которые степь подбрасывала, как дразнящие намёки на что-то большее.

Суна любила смотреть туда. Она вообще любила смотреть далеко. Ей было десять лет, и никто в ауле не мог понять, зачем девочка так часто забирается на невысокий бугор за крайними домами и часами сидит там, обхватив колени руками.

— Опять мечтаешь? — спрашивал её старший брат Кайрат, усаживаясь рядом и щурясь от солнца.

— Нет.

— А что тогда делаешь?

— Смотрю.

— На что?

Суна пожимала плечами. На что можно смотреть в степи? На всё. На небо, которое сегодня было не просто синим, а будто выстиранным до прозрачности. На траву, которая шевелилась от ветра, как шерсть огромного зверя. На бегущую тень облака, на птицу, которая летит так высоко, что кажется чёрной точкой. На дорогу, где пыль ещё хранила следы утреннего табуна. На горизонт, где земля и небо сливались в тонкую линию, словно кто-то провёл её карандашом, а потом стёр края, чтобы не было видно, где кончается мир.

А иногда ей казалось, что если смотреть достаточно долго, то за горизонтом можно увидеть что-то такое, чего не видят остальные. Она пока не знала, что именно. Просто чувствовала, как внутри что-то тянется туда, за эту линию, будто там её ждёт что-то важное.

В тот день солнце поднялось рано, будто спешило занять своё место. Ветер ещё не успел нагреть землю, и степь пахла особенно свежо — пылью, прогретой за вчерашний день, горьковатым запахом полыни, сухим теплом ковыля. От сараев тянуло сеном, овечьей шерстью и тёплой пылью, которая оседала на ресницах и делала утро чуть шершавым, настоящим. Где-то лаяла собака, и этот звук был таким привычным, что почти сливался с тишиной. За аулом кричал мальчишка, погоняя лошадь, и его голос летел над степью, как брошенный камешек, который ударяется о воздух и рассыпается эхом.

Суна выбежала из дома босиком. На ней было простое светлое платье, уже немного выгоревшее от солнца, а волосы, которые утром она сама кое-как заплела в две косички, давно выбились из тесёмок и теперь вились вокруг лица, как тонкие нити. Солнце уже успело позолотить их, и они казались светлее, чем были на самом деле.

— Суна! — крикнул Кайрат.

Она обернулась, щурясь против света.

— Что?

— Мяч!

У крыльца стояли её братья. Кайрату было тринадцать, и он уже старался держаться так, будто знает о жизни больше, чем все вокруг. Младшему Ермеку — восемь, и в его глазах ещё жила та детская уверенность, что мир создан специально для него. Мяч был старый, потрескавшийся, местами заклеенный полосками ткани. Но для мальчишек это был настоящий футбольный мяч, и другого им было не нужно.

— Я тоже буду! — сказала Суна, и голос её прозвучал твёрже, чем она сама ожидала.

Кайрат посмотрел на неё с таким выражением, будто она предложила ей самой вспахать поле.

— Девочки не играют.

— А я играю.

— Ты всё равно не умеешь.

Суна молча подошла и отняла мяч у Ермека.

— Эй!

Она бросила мяч на землю, развернулась и побежала. Трава под босыми ногами была тёплой, но ещё хранила ночную прохладу, и это ощущение — одновременно тёплого и холодного — пробежало по ступням, как электрический ток. Где-то попадались острые сухие стебли, которые царапали кожу, где-то мягкий ковыль щекотал щиколотки, и от этого хотелось смеяться.

Мальчишки заорали и бросились за ней. Через минуту возле аула уже стоял такой шум, словно там проходило настоящее соревнование.

— Отдай!

— Не дам!

— Суна, стой!

— Догоняй!

Она бежала легко, чувствуя, как ветер треплет её платье и выбившиеся пряди волос. Она смеялась. Смех её был таким звонким, что, казалось, он не просто летел по степи, а отталкивался от земли и возвращался обратно, усиливаясь, как эхо в горах. Мальчишки гнались за ней, кричали, спорили, падали, снова вскакивали и опять бросались вперёд.

В какой-то момент Ермек поскользнулся и рухнул прямо в пыль. Все остановились. На его колене выступила кровь — маленькая, яркая капля, которая сразу начала расползаться по коже.

Суна первой подбежала к нему.

— Больно?

— Нет.

— Не ври.

— Не больно!

Она присела рядом, смахнула с его колена землю ладонью, и на коже остался светлый след, как от прикосновения. Кайрат подошёл следом.

— Мужчина плакать не должен.

Ермек посмотрел на него сердито.

— Я и не плачу.

— Тогда вставай.

Ермек поднялся, и на его лице было столько решимости, что даже кровь казалась не раной, а знаком отличия. Через минуту они снова играли.

Так проходили многие их дни. В ауле никто не спрашивал детей, хотят ли они помогать взрослым. Помощь была такой же частью жизни, как сон, еда, школа или игры. Когда солнце поднималось высоко и начинало припекать так, что даже тень становилась горячей, мальчишки переставали гонять мяч.

Кайрат шёл к отцу. Ермек тащился следом, иногда оглядываясь на Суну, будто проверяя, идёт ли она тоже. Суна шла. Отец уже был во дворе. Он стоял возле небольшого сарая и проверял загородку для овец — дёргал доски, прислушивался к скрипу, смотрел, не прогнило ли где.

— Кайрат, подай молоток.

— Сейчас.

Мальчик побежал к ящику с инструментами, и его шаги поднимали маленькие облачка пыли, которые висели в воздухе, как крошечные звёзды.

— Ермек, принеси проволоку.

— А где она?

— Там, где вчера лежала.

Ермек задумался, хмуря лоб так сильно, что на нём появлялись морщинки, будто он пытался вспомнить что-то очень важное.

— А где она вчера лежала?

Отец посмотрел на него и впервые за утро улыбнулся — не широко, а так, что улыбка мелькнула и исчезла, как солнечный блик на воде.

— Вот поэтому и спрашиваешь.

Суна засмеялась, и её смех прозвучал как маленький колокольчик. Отец посмотрел на неё.

— А ты чего смеёшься?

— Ничего.

— Тогда иди помоги братьям.

— Хорошо.

Она взяла небольшое ведро и пошла к поилке. Вода в ней была тёмной и прохладной, с лёгкой рябью, которая дрожала от каждого движения воздуха. Работа была нехитрая, но её хватало на весь день: нужно было принести воду, проверить корм, собрать разбежавшихся овец, подмести двор, помочь отцу с хозяйством.

Жизнь была небогатой. Но дети не знали, что она небогатая. Для них это была просто жизнь — такая, какая есть. Солнце, которое грело спину и слепило глаза. Степь, которая пахла полынью и пылью. Дом, где скрипели половицы и пахло лепёшками. Отец, который говорил мало, но каждое его слово было весомым. Братья, которые ворчали, но всегда прикрывали спину. И мама.

Вот только мама уже давно почти не выходила во двор. Болезнь поселилась в доме раньше, чем Суна научилась понимать, что такое страх. Туберкулёз. Это слово взрослые произносили тихо, почти шёпотом, будто боялись, что оно, сказанное громко, станет сильнее.

Когда Суна была маленькой, ей казалось, что мама просто долго кашляет. Потом она заметила, что мама стала худеть. Сначала исчезли круглые щёки, и лицо стало как будто чужим, угловатым. Потом руки стали тонкими, словно из них вытащили все кости, оставив только кожу и жилы. Потом даже волосы будто потеряли прежний блеск и стали тусклыми, как старая ткань.

Мама часто лежала возле окна. Окно оставляли приоткрытым, чтобы в комнате был воздух, и оттуда тянуло прохладой, которая смешивалась с запахом лекарств и высушенных трав. Когда она кашляла, отец отворачивался. Не потому, что не хотел видеть её. Наоборот. Он просто не хотел, чтобы жена заметила его глаза — те самые, в которых читалось всё, что он не мог сказать вслух. Суна замечала. Дети вообще замечают то, что взрослые пытаются скрыть.

В тот день, когда хозяйственные дела были закончены, Суна вошла в дом. Внутри было прохладнее, и после яркого солнца глаза несколько секунд привыкали к полумраку, который казался почти уютным, будто дом обнимал её и шептал: «Тихо, всё хорошо». Мама лежала на постели, и её лицо в полутени казалось бледнее, чем обычно, а тени под глазами были глубокими, как маленькие пропасти.

— Суна?

— Я здесь.

— Где была?

— Помогала папе.

— Устала?

— Нет.

Суна подошла к окну. На подоконнике стояла чашка с водой — простая, глиняная, с небольшой трещиной, которую мама всегда прикрывала пальцем, когда брала её. Суна взяла чашку и осторожно подала матери.

Мама сделала несколько маленьких глотков, и на её губах осталась капля воды, которая блестела, как крошечная жемчужина.

— Спасибо.

Суна села рядом. Ей хотелось рассказать про мяч. Про то, как Ермек упал. Про то, как она убежала от Кайрата. Про сурка, которого видела утром. Но слова вдруг стали тяжёлыми, будто каждое из них могло упасть на мамино одеяло и придавить его. Поэтому она промолчала.

— Расскажи что-нибудь.

— Что?

— Что-нибудь.

Суна задумалась.

— Я сегодня сурка видела.

Мама улыбнулась, и эта улыбка была такой лёгкой, что казалась почти невесомой.

— Большого?

— Нет. Маленького.

— Он тебя не испугался?

— Я его больше испугалась.

Мама тихо засмеялась. И тут же закашлялась. Кашель был сухим, резким, как треск ломающейся ветки, и он сразу разрушил ту хрупкую тишину, которая только что появилась в комнате.

Суна замерла. Улыбка исчезла с её лица, и вместо неё появилась та самая сосредоточенность, которая бывает у детей, когда они пытаются удержать что-то хрупкое. Она уже знала этот кашель. Знала, как он начинается глубоко внутри, как постепенно становится сильнее, как мама закрывает рот ладонью и отворачивается, будто хочет спрятать его от всех.

Суна подождала. Когда кашель стих, она принесла полотенце — то самое, с вышитыми цветами, которое мама сама когда-то делала. Мама вытерла губы и сказала:

— Не смотри на меня так.

— Как?

— Будто я сейчас умру.

Суна опустила глаза.

— Я не смотрю.

— Вот и хорошо.

Несколько секунд в комнате было тихо. С улицы донёсся голос Кайрата, потом лай собаки, потом снова тишина, которая теперь казалась не пустой, а наполненной чем-то тяжёлым, что нельзя было потрогать.

Суна встала.

— Я цветы принесла.

Она выбежала во двор и вернулась с маленьким букетом. Это были степные цветы — простые, невзрачные для человека, который привык к садовым розам и пионам. Но Суна собирала их с таким удовольствием, будто каждая травинка была драгоценностью. Она знала места, где после дождя появлялись первые цветы. Знала, какие можно рвать, а какие лучше оставить. Иногда она долго стояла над одним цветком, рассматривая его лепестки, которые были тоньше бумаги и казались почти прозрачными на солнце. Ей казалось неправильным просто сорвать его и бросить в букет. Поэтому каждый раз она сначала приседала, проводила пальцами по траве, смотрела, слушала тишину и только потом решала.

Сегодня она принесла белые, жёлтые и маленькие голубоватые цветы, которые пахли едва уловимо, но очень по-степному — горьковато и свободно.

Мама посмотрела на букет.

— Красивые.

— Я сама собирала.

— Я знаю.

Суна поставила цветы в стакан — не в вазу, потому что вазы у них не было, а именно в стакан, и вода в нём сразу стала чуть мутной от пыльцы.

— Теперь здесь красиво.

— Здесь и без цветов красиво.

— Нет.

Мама посмотрела на неё.

— Почему?

Суна не ответила. Она не могла объяснить. Ей хотелось, чтобы в доме было больше жизни. Чтобы здесь пахло не лекарствами и высушенными травами, а свежестью, хлебом, цветами. Чтобы мама смеялась чаще. Чтобы отец не смотрел по ночам в потолок, будто пытался прочитать там что-то, что никто другой не видел. Чтобы Кайрат и Ермек не говорили шёпотом, когда думали, что она их не слышит. Чтобы всё было как раньше. Хотя она уже не помнила, когда именно это «раньше» закончилось.

Вечером отец забил во дворе колышек и привязал к нему лошадь. Солнце уже клонилось к горизонту, и степь менялась с каждой минутой, как живое существо, которое надевает новые одежды. Днём она была жёлтой и ослепительной, а вечером вдруг становилась медной, потом красноватой, а вдали — почти фиолетовой, будто небо пролилось на землю и растеклось по ней. Тени вытягивались на десятки метров, становясь длинными и тонкими, как стрелы. Над землёй поднималась прохлада, которая не была холодной, а скорее свежей, как глоток воды после долгого бега.

Суна вышла за двор. Ей хотелось ещё немного побыть на воздухе, почувствовать, как ветер касается кожи, как трава шепчет что-то на своём языке. Впереди, возле невысокого холма, снова показался сурок. Он стоял столбиком, маленький, настороженный, с ушами, которые ловили каждый звук. Суна тоже остановилась. Они смотрели друг на друга, и в этот момент казалось, что весь мир сузился до этой маленькой точки, где девочка и зверёк замерли, пытаясь понять друг друга.

Потом сурок резко свистнул и исчез в норе, будто его и не было. Суна рассмеялась.

— Ну и чего ты испугался?

Из-за спины раздался голос Кайрата:

— Он тебя знает.

— Откуда?

— Ты его каждый день пугаешь.

— Неправда.

— Правда.

— Я его не пугаю.

— Тогда почему он от тебя убегает?

Суна задумалась. Ей вдруг показалось, что сурок видит в ней что-то большое и непонятное, что заставляет его прятаться.

— Потому что я большая.

Кайрат рассмеялся, и этот смех был тёплым, как солнце, которое уже почти село.

— Большая?

— Да.

— Тебе десять лет.

— Всё равно большая.

Он потрепал её по голове, и от этого простого жеста на душе стало спокойнее.

— Пойдём.

— Куда?

— Домой.

Суна ещё раз посмотрела на степь. Вечерний ветер шевелил траву, и ковыль двигался волнами, и казалось, будто огромная земля дышит — глубоко, медленно, спокойно. Где-то далеко кричала птица, её голос был тонким и пронзительным, как игла, которая прошивает небо. Ещё дальше, на дороге, двигалась маленькая повозка, и её силуэт был чёрным на фоне заката.

Отец позвал детей. Суна пошла домой. Она ещё не знала, что когда-нибудь будет вспоминать этот вечер. Не как обычный вечер. Как последний вечер своего детства, когда весь её мир помещался в несколько домов, в отцовский двор, в голос братьев, в мамину улыбку и в бесконечную степь.

Она ещё не знала, сколько дорог ей предстоит пройти. Не знала, сколько раз ей придётся уезжать и возвращаться. Не знала, что однажды ей придётся сделать выбор, от которого изменится не только её жизнь. Пока она была просто Суной. Девочкой из маленького аула среди Тургайской степи. Девочкой, которая любила цветы. Любила бегать босиком. Любила своих братьев. И больше всего на свете хотела, чтобы мама снова стала здоровой.

А над аулом уже зажигались первые звёзды — маленькие, острые, как иголки, которыми небо пришивало ночь к земле. Степь темнела, и только ветер всё ещё шёл по траве — от горизонта к горизонту, словно кто-то невидимый перелистывал огромную книгу, в которой судьба Суны ещё только собиралась написать первую страницу.

Глава вторая. Четыре года

Болезнь матери обострилась. Она долго стояла где‑то рядом, словно чужой человек у ворот, которого сначала никто не замечает. Потом вошла во двор. Потом переступила порог. А однажды уже не захотела уходить.

Суна привыкла к материнскому кашлю. Привыкла к тому, что по ночам отец просыпается от тяжёлого дыхания жены. Привыкла к запаху лекарств, к чашкам с настоями трав, к тихим разговорам взрослых, в которых слова будто специально подбирали потише, чтобы не разбудить беду. Но к тому, что мама однажды совсем перестала вставать с постели, привыкнуть не смогла.

В тот день в доме было необычно тихо. Не та тишина, когда все заняты делом и потому молчат, а та, что ложится на плечи тяжёлым покрывалом. Суна сидела возле матери и перебирала сухие цветы, которые собирала летом. Лепестки уже потеряли цвет, но запах ещё держался — тонкий, травяной, будто лето спряталось в этих сухих стебельках.

Мама смотрела в потолок. Она стала совсем худой. Суна раньше думала, что человек может быть худым оттого, что мало ест. Теперь она понимала: болезнь умеет отнимать человека постепенно. Сначала силу из рук, потом румянец с лица, потом голос.

— Суна…

— Я здесь.

— Позови отца.

Девочка выбежала во двор. Отец стоял возле сарая, перекладывал доски, проверял, не прогнило ли где.

— Папа!

Он обернулся.

— Что?

— Мама зовёт.

Отец посмотрел на неё и сразу понял, что дело серьёзное. Он вытер руки о штаны, будто стирал с них всю обычную, будничную работу, и вошёл в дом.

Через некоторое время приехала машина. Потом ещё одна. В доме появились люди, которых Суна раньше почти не замечала: врач, фельдшер, соседка. Говорили тихо, но Суна всё слышала. Мать нужно было отправить в город. В Кустанай. В туберкулёзную больницу.

Для девочки слово «больница» было страшным. Но ещё страшнее было другое. Куда отправят её? Кто будет рядом? Кто приготовит еду? Кто утром разбудит? Кто скажет, чтобы она не ходила босиком по холодной земле? Кто вечером поправит одеяло?

Суна не задавала этих вопросов вслух. Она просто стояла у двери и смотрела, как взрослые собирают вещи. Когда мать выносили из дома, Суна бросилась к ней.

— Мам…

Мать посмотрела на неё. На секунду в её глазах появилась прежняя теплота — та, что раньше грела весь дом.

— Не бойся.

Суна кивнула. Но боялась. Очень.

Машина уехала. Пыль долго висела над дорогой, будто не хотела отпускать этот день. Суна стояла у ворот, пока автомобиль не исчез за поворотом. Потом посмотрела на отца. Он тоже смотрел вслед. И в этот момент Суна впервые увидела в его лице не взрослого человека, который знает, что делать, а просто уставшего мужчину, у которого кончились ответы.

После отъезда матери дом изменился. Не сразу. Сначала всё продолжалось почти так же: отец вставал рано, старший брат помогал по хозяйству. Но воздух в комнатах стал другим — в нём больше не было маминого голоса.

Кайрат становился всё более серьёзным. Он уже не был тем мальчишкой, который гонял мяч по степи. Жизнь быстро объясняла ему, что детство заканчивается не тогда, когда человек становится взрослым по паспорту. Иногда оно заканчивается тогда, когда некому больше работать.

Отец всё чаще уезжал. Иногда на несколько дней, иногда возвращался поздно. А потом Суна стала замечать, что в доме происходит что‑то ещё. Отец стал приходить не один. Появилась женщина. Сначала она просто помогала по хозяйству, потом стала оставаться дольше. Потом в доме стало ясно, что отец выбрал другую жизнь.

Суна не могла понять этого выбора. Она знала только одно: мама в больнице, а отец рядом с другой женщиной. Дети оставались дома. Они ещё не умели быть самостоятельными. Но старший брат постепенно взял хозяйство на себя.

Для Суны он стал человеком, на которого можно было опереться. Не отцом. И не матерью. Чем‑то другим. Он был одновременно наставником, учителем, защитником и строгим старшим братом.

Он мог утром разбудить её:

— Суна, вставай.

— Ещё пять минут.

— Нет пяти минут.

— Есть.

— Уже нет.

Он мог заставить её идти за водой, мог показать, как правильно доить козу, как держать ведро, чтобы не расплескать половину воды по дороге, как различать овец, как заметить, что животное заболело, как не оставлять ворота открытыми, как не спорить со взрослым человеком, когда спор ничего не изменит.

Но самое главное — он учил её ответственности.

— Если взяла дело — закончи.

— А если не хочу?

— Не хотеть можно. Не делать нельзя.

Суна сердито смотрела на него. Она не любила такие разговоры. Особенно потому, что в глубине души считала себя свободной. И именно эта свобода пришла к ней из Тургая. Но в тот момент она ещё не знала, что туда попадёт.

В Тургай её отправили почти неожиданно. Старший брат однажды сказал:

— Тебе надо пожить у родственников.

— Почему?

— Так будет лучше.

— Для кого?

Брат посмотрел на неё.

— Для тебя.

— Я хочу здесь.

— Здесь тебе будет тяжело.

Суна отвернулась. Она не хотела уезжать. Но решение было принято.

Через несколько дней её посадили в машину. Дорога до Тургая казалась бесконечной. За окном всё время была степь. Иногда она становилась ровной и гладкой, как огромное поле. Иногда земля вздымалась невысокими волнами. Попадались редкие колодцы, одинокие деревья, стада. Далеко на горизонте появлялись всадники.

Суна смотрела в окно. Ей было страшно. Но одновременно она чувствовала странное любопытство. Что будет там? Какие люди? Какой дом? Какая школа? Сначала она думала, что пробудет там месяц. Потом два. Потом вернётся домой. Она не знала, что пройдут четыре года.

Тургай встретил её не городом, а простором. Посёлок казался ей большим. Не потому, что в нём было много домов, а потому, что здесь всё было иначе. Другие улицы, другие дворы, другие голоса. Дети, которых она никогда не видела. Собаки, которые лаяли на незнакомцев. Старики, сидевшие вечерами возле домов. И степь. Та же самая степь. Но совсем другая.

Суна быстро освоилась. Дети приняли её не сразу. Она была чужой. Но Суна не умела долго оставаться чужой. Она умела дружить. Умела спорить. Умела бегать быстрее многих мальчишек. Умела залезть туда, куда другим девочкам запрещали. А главное — она не боялась пространства.

Ей нравилось уходить далеко от дома. Иногда она могла исчезнуть на несколько часов: уйти за холмы, сесть возле старого арыка, собирать цветы, наблюдать за сурками, смотреть, как над землёй пролетают птицы. Она возвращалась тогда, когда ей хотелось. И постепенно взрослые привыкли к этому.

— Где Суна?

— В степи.

— Когда вернётся?

— Когда нагуляется.

Так прошло лето. Потом осень. Потом зима. Весна. И снова лето. Суна росла. Менялся её голос, вытягивались ноги, становилась тоньше талия, волосы становились длиннее. Но главное менялось внутри. Она привыкала принимать решения сама. Если хотела идти в степь — шла. Если хотела сидеть на берегу — сидела. Если хотела собирать цветы — собирала. Если хотела дружить с кем‑то — дружила. Если не хотела — никто не мог заставить.

Свобода стала для неё не развлечением. Она стала привычкой. А привычка, как известно, иногда превращается в характер.

В Тургайской степи Суна научилась различать времена года не по календарю. Весну она узнавала по запаху земли — по тому, как после дождя воздух становился тяжёлым и живым. Лето — по горячему ветру, который сушил губы и заставлял щуриться. Осень — по особой тишине, когда даже птицы будто говорили тише. Зиму — по тому, как снег начинал скрипеть под ногами, будто земля сама отзывалась на каждый шаг.

Летом она уходила далеко. Бывало, набирала в подол цветов столько, что идти становилось неудобно. Она могла остановиться посреди поля и десять минут выбирать между двумя почти одинаковыми цветами. Почему? Сама не знала. Просто ей хотелось взять именно тот, который казался самым красивым.

Она разговаривала с ними мысленно. Иногда даже вслух:

— Тебя сорву.

Потом переходила к следующему:

— А тебя нет.

Если цветок был слишком маленьким, она оставляла его. Если рос один среди травы — тоже. Ей казалось, что одинокие цветы жалко.

Однажды она принесла домой целую охапку. Старенькая бабушка посмотрела на неё:

— Куда столько?

— Красивые.

— Все?

— Все.

— А если завтра завянут?

Суна задумалась.

— Тогда завтра другие соберу.

Бабушка улыбнулась.

— Вот и правильно.

Она не знала, что в этих простых словах уже угадывался характер её внучатой племянницы. Суна не держалась за прошлое. Если цветок увял — она искала другой. Если день закончился — ждала нового. Если кто‑то уходил — сначала плакала, потом училась жить дальше. Но если кто‑то пытался отнять у неё свободу — тогда Суна становилась упрямой. Очень упрямой.