Вьетнамский гамбит

— За Суну. Пусть учёба ей даст дорогу в жизнь. Пусть знания никогда её не подведут. Пусть встретит хороших людей и не потеряет себя среди них. И пусть дорога её будет долгой и счастливой.

— Аминь, — ответили за столом.

Суна опустила глаза. Ей было приятно. Но она вдруг подумала о матери. Если бы мама была здесь… Эта мысль кольнула сердце, как иголка, которую не видишь, но чувствуешь. Она знала, что мать всё ещё болеет. Знала, что болезнь тяжёлая. Но внутри всё равно жила детская надежда: а вдруг однажды мама встанет, поправится, и всё снова станет как раньше?

Суна подняла глаза на отца. Он встретился с ней взглядом.

— Учись, — сказал он негромко.

— Буду.

— И не бойся города.

Суна улыбнулась.

— Я ничего не боюсь.

Отец усмехнулся.

— Это я уже знаю.

Через несколько дней Суна уехала. Вещей было немного: чемодан, несколько платьев, книги, тетради, пара обуви. И маленький мешочек с засушенными цветами, который когда‑то подарила ей бабушка. В нём пахло степью, солнцем и детством — так, что стоило открыть, и сразу вспоминались тёплые дни, когда всё казалось простым.

Перед отъездом Суна вышла во двор. Степь была такой же бескрайней, как всегда, будто и не заметила, что в её краю кто‑то вырос. Она постояла немного, глядя вдаль, туда, где небо обнимало землю, и горизонт был не линией, а обещанием. Ей вдруг стало ясно, что теперь она будет видеть её реже. Не каждое утро. Не каждый вечер. Не тогда, когда захочется. И от этой мысли стало непривычно тяжело, как будто степь вдруг стала чужой, хотя она знала, что это не так.

Но машина уже ждала. Суна взяла чемодан.

— До свидания, — сказала она степи.

И сама рассмеялась своей мысли. Разве степи говорят «до свидания»? Разве ветер отвечает? Но она всё равно сказала. Потому что иногда нужно попрощаться вслух, чтобы понять: ты уходишь не навсегда, но сейчас ты уходишь.

Кустанай встретил её шумом. После аула город казался огромным, будто кто‑то взял степь и перевернул её вверх дном: вместо тишины — гудки, вместо ветра — голоса, вместо неба — высокие дома, которые заслоняли горизонт. Автобусы, машины, люди, магазины, двери, хлопающие без остановки, витрины, отражающие всё сразу.

Суна первое время переходила улицу с такой осторожностью, словно переходила реку по камням, проверяя каждый шаг. Ей казалось, что город никогда не спит. Даже вечером где‑то хлопали двери, ездили машины, разговаривали люди, и этот непрерывный гул был таким чужим, что хотелось закрыть уши.

В общежитии всё было непривычно: комната на несколько человек, чужие девочки, чужие привычки. Кто‑то говорил громко, будто весь мир должен был её услышать. Кто‑то до ночи слушал музыку, и бас стучал в стену, как сердце. Кто‑то плакал из‑за парня, уткнувшись в подушку. Кто‑то смеялся так, что стены дрожали.

Суна быстро привыкла. Она вообще умела привыкать. Жизнь научила её этому раньше, чем университет: если нельзя уйти — надо встроиться. Если нельзя изменить — надо понять.

Первые недели были похожи на праздник. Учёба, новые лица, лекции, библиотека, коридоры, общежитие, столовая, девчонки. Суна впервые почувствовала, что вокруг неё много молодых людей, которые тоже только начинают взрослую жизнь. У каждой была своя история: одна приехала из соседнего района, другая — из далёкого села, третья мечтала стать директором школы, четвёртая собиралась после института уехать на север.

Они быстро подружились. По вечерам сидели в комнате, разговаривали, смеялись, обсуждали преподавателей, покупали недорогие пирожки, ходили в парк, иногда просто бродили по улицам без всякой цели. Суна смотрела на витрины и удивлялась тому, сколько всего существует в мире. В ауле выбор был простым: хлеб, молоко, платье, сапоги. Здесь же ей казалось, что жизнь предлагает человеку тысячи дорог, и каждая из них манит своим светом. Она ещё не знала, что большинство из них всё равно приходится выбирать самому.

В парке Суна любила одну аллею. Там росли старые деревья, их кроны сплетались над дорожкой, и летом листья закрывали небо, и под ними становилось прохладно, будто природа специально прятала это место от жары. Девушки садились на лавочки. Кто‑то читал, кто‑то кормил птиц, кто‑то ждал свидания. Суна любила смотреть на людей. Ей было интересно наблюдать за ними: как разговаривают, как смеются, как ссорятся, как мирятся.

Она постепенно понимала одну вещь: город только кажется большим. Люди в нём такие же. Им тоже бывает страшно. Они тоже хотят любви. Тоже ждут хороших новостей. Тоже тоскуют по дому. Тоже иногда делают вид, что всё хорошо, хотя внутри всё дрожит.

Первый год прошёл быстро. Суна училась. Иногда тяжело, когда формулы не складывались, а слова в учебнике будто разбегались по странице. Иногда легко, когда вдруг всё становилось понятно, и это понимание было таким сладким, что хотелось смеяться. Она не была избалованной. Она знала цену возможности учиться.

Мама всё ещё болела. Отец тянул хозяйство. Братья росли. Денег постоянно не хватало. Суна оставляла себе минимум. Подрабатывала где могла: то помогала в столовой, то брала временную работу, то мыла окна, то соглашалась на любую работу, которую могла совместить с учёбой.

Подруги иногда удивлялись:

— Как ты живёшь на такие деньги?

Суна пожимала плечами.

— Нормально.

— Но у тебя почти ничего нет.

— Есть.

— Что?

Она улыбалась.

— Будущее.

Девушки смеялись. А Суна не шутила. Она действительно так думала. Для неё будущее было не абстракцией, а чем‑то осязаемым — как книга, которую она держала в руках, как билет на экзамен, как строчка в тетради.

Потом пришла весть о матери. Она пришла обычным письмом. Несколько строк. Всего несколько строк способны иногда разделить жизнь человека на «до» и «после». Суна прочитала письмо один раз. Потом второй. Потом села на кровать. Девушки разговаривали в комнате, но она уже не слышала их. Слова в письме были простыми, но они падали в неё, как камни.

Мама умерла.

Вот и всё. Слово было коротким. Невозможно коротким для того, что оно означало.

Суна долго сидела неподвижно. Потом встала. Подошла к окну. Город жил своей жизнью: кто‑то шёл по улице, машины проезжали мимо, кто‑то смеялся, где‑то звонил телефон. А для Суны в этот момент весь мир остановился. Она вдруг вспомнила комнату в детстве: окно, мамину постель, стакан воды, цветы, тихий голос: «Расскажи что‑нибудь».

Суна закрыла глаза. И впервые за много лет заплакала так, как плачут дети — без стыда, без попытки остановиться, просто позволяя горю выйти наружу. Она плакала о матери, о своём детстве, о том, что не успела сказать, о том, что теперь уже никогда не скажет.

Первые дни после смерти матери Суна почти не разговаривала. Пособие по потере кормильца, которое ей оформили, было небольшим. Но деньги она почти полностью отправляла отцу. На лекциях сидела, смотрела в одну точку. Преподаватель объяснял материал, она записывала автоматически, будто её рука знала, что делать, даже когда голова отказывалась думать.

В общежитии подруги старались её не трогать. Однажды одна из них тихо сказала:

— Суна, тебе надо есть.

— Не хочу.

— Всё равно надо.

Она поставила перед ней тарелку. Суна посмотрела на еду, потом на подругу.

— Спасибо.

И заставила себя поесть.

Постепенно жизнь вернулась. Не потому, что боль исчезла. Просто жизнь не спрашивает человека, готов ли он снова жить. Она просто продолжается. Нужно вставать. Идти на лекции. Платить за общежитие. Покупать хлеб. Сдавать зачёты. Улыбаться. Иногда смеяться. Даже если внутри пусто. Суна поняла это очень рано.

Пособие она продолжала получать. Но почти все деньги отправляла домой. Отец сначала возражал:

— Оставь себе.

— Мне хватит.

— Тебе самой надо.

— Я подработаю.

— Не надо.

— Надо.

Он знал её характер. Спорить было бесполезно. Деньги уходили в аул. А Суна снова бралась за любую работу. Жила скромно. Но не считала себя несчастной. Она не завидовала девочкам, у которых были новые платья. Если у неё не было денег на новое — она перешивала старое. Если не могла пойти в кафе — гуляла в парке. Если не могла купить билет на мероприятие — слушала музыку во дворе общежития. Она научилась быть счастливой не от количества денег, а от того, что у неё был выбор. И этот выбор она делала сама.

И именно в городе появилась любовь. Парень был из её местности. Они встретились почти случайно: она шла по коридору, он стоял у расписания, и их взгляды встретились, и в этом мгновении было что‑то знакомое, будто они уже видели друг друга раньше, просто не знали имён.

Сначала просто разговаривали. Потом стали встречаться. Потом обнаружили, что ждут этих встреч, как ждут весны после долгой зимы. Он знал степь. Знал аульную жизнь. Понимал, что такое хозяйство, родственники, дастархан, строгий взгляд старших. С ним Суне было легко. Они могли часами гулять, говорить о будущем, смеяться над прошлым, вспоминать знакомых, обсуждать людей из своего края.

Он однажды сказал:

— А ты изменилась.

— В какую сторону?

— Стала городской.

Суна возмутилась:

— Я?!

— Да.

— Ничего подобного.

— А раньше ты была другой.

— Раньше я была ребёнком.

Он посмотрел на неё.

— А теперь?

Суна улыбнулась.

— Теперь сама не знаю.

Они влюбились. По‑настоящему. Без громких слов. Любовь иногда начинается не с признания. Она начинается с того, что человек вдруг становится первым, кому хочется рассказать новость. Первым, кому хочется позвонить. Первым, кого ищешь глазами среди людей. Так было и у них.

Но Суна оставалась Суной. Характер никуда не делся. Однажды парень сказал:

— Давай поженимся после второго курса.

Суна посмотрела на него.

— Нет.

Он рассмеялся.

— Почему?

— Потому что я сказала.

— А если я хочу?

— Хотеть можешь.

— А ты?

— Я тоже хочу.

— Тогда в чём дело?

Суна посмотрела ему прямо в глаза.

— Я сначала закончу институт.

— Четыре года ждать?

— Да.

Он покачал головой.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Он попытался спорить. Но быстро понял: если Суна что‑то решила, сдвинуть её с места почти невозможно.

Она любила его. И именно поэтому не хотела торопить события. Для неё свадьба была не игрой. Не способом сбежать из общежития. Не романтическим приключением. Это был выбор на всю жизнь. А пока она хотела получить образование. Она слишком хорошо знала, как легко женщина может оказаться зависимой от обстоятельств. Она хотела иметь профессию. Знать, что сможет прокормить себя. Что сможет сама принимать решения. Что любовь будет любовью, а не единственной возможностью устроить жизнь.

Поэтому сказала:

— Пока я студентка — я студентка.

Он улыбнулся.

— А после?

— После посмотрим.

И ещё одно правило Суна установила сама: никаких совместных ночей.

— Ты мне не доверяешь? — однажды спросил он.

— Доверяю.

— Тогда почему?

— Потому что доверять человеку и нарушать собственные правила — разные вещи.

Он посмотрел на неё и улыбнулся.

— Ты невозможная.

— Зато честная.

Так они и встречались. Гуляли. Сидели в парке. Ходили по улицам. Покупали одно мороженое на двоих, если денег было мало. Иногда он провожал её до общежития. Иногда они просто сидели на скамейке и молчали. В их отношениях было ожидание. И это ожидание не разрушало любовь. Наоборот, оно делало её серьёзнее. Суна не позволяла ни ему, ни себе превратить чувства в случайность.

Годы проходили один за другим: первый курс, второй, третий, четвёртый. За окном менялись времена года: зима укрывала город белым покрывалом, весна размывала снег и обнажала тротуары, лето звенело жарой и велосипедными звонками, осень сыпала листьями, как золотыми монетами. Суна становилась взрослее. В ней всё ещё жила девочка из степи, которая когда‑то собирала цветы и бегала босиком за мячом. Но теперь рядом с ней появилась другая женщина: та, которая умела считать деньги, умела работать, умела учиться, умела любить, умела сказать «нет». И самое главное — умела ждать.

Четыре года пролетели среди лекций, экзаменов, общежития, подработок, прогулок и свиданий. И когда однажды Суна вышла из института после последнего экзамена, она остановилась на ступеньках. Посмотрела на город. Когда‑то он казался ей огромным, чужим, пугающим, будто хотел поглотить её. Теперь он стал привычным. Она улыбнулась. Казалось, Кустанай уже не был чужим. Он стал частью её жизни.

Но Суна ещё не знала, что окончание института не станет концом её дороги. Это будет только первая настоящая развилка. Потому что впереди её ждала жизнь, в которой уже нельзя будет спрятаться ни за старенькой бабушкой, ни за старшим братом, ни за стенами общежития. Теперь ей самой предстояло отвечать за каждый сделанный шаг. И именно тогда начнётся история, которую спустя много лет назовут совсем другим именем.

Глава пятая. Фаина Григорьевна

Суна окончила институт в год, когда мир вокруг неё вдруг стал другим.

Не сразу. Не в один день. Но она чувствовала: что-то сдвинулось, как сдвигается земля перед землетрясением — незаметно, тихо, а потом уже ничего не вернуть.

Союз, в котором она родилась и выросла, перестал существовать. Кустанай стал Костанаем. Казахстан стал независимым государством. Новые флаги взметнулись над зданиями, новые законы легли на столы, новые лица появились на экранах телевизоров. Люди говорили о реформах, о приватизации, о будущем, которое никто не мог толком представить, потому что прошлое, которое все знали, вдруг оказалось прошлым.

Для Суны эти перемены были не абстрактными. Они касались каждого дня. Цены менялись. Появлялись новые магазины, новые вывески, новые люди, которые вдруг стали кем-то — будто из воздуха возникли коммерсанты, директора, владельцы чего-то, что вчера ещё было общим. На улицах стало больше машин. Появились первые иномарки — чужие, блестящие, с левым рулём, казавшиеся пришельцами из другого мира.

Суна наблюдала за всем этим спокойно. Она умела наблюдать. Она делала это с детства — с того самого бугра за аулом, где смотрела на горизонт и чувствовала: что-то там есть, что-то ждёт.

Теперь она знала: горизонт был не за степью. Он был здесь, вокруг неё. И она стояла прямо на нём.

Диплом она получила без лишних эмоций. Не потому, что не радовалась — радовалась. Но радость была тихой, внутренней, как ручей, который течёт под землёй: снаружи не видно, а он есть. Она знала, что диплом — это не панацея . Это ключ, который открывает дверь, но за этой дверью ещё коридор, а за коридором — следующий, и так далее, и каждый требует своего ключа.

Суна думала, что после института пойдёт в школу. Что будет учительницей, как мечтала. Что встанет перед классом, откроет книгу и увидит эти глаза — глаза, в которых загорается: «Я понял!» Она хотела именно этого. Простого, ясного, как степной рассвет.

Но жизнь распорядилась иначе.

Однажды, когда Суна уже почти смирилась с мыслью, что ей предстоит искать школу — а школ в городе было много, но мест в них было мало, и конкурс на каждое место был такой, будто не в школу устраиваешься, а в космонавты, — ей позвонила одна из преподавательниц.

— Суна, есть предложение.

— Какое?

— Один из коммерческих вузов ищет секретаря-референта ректора. На полную ставку. Хорошие условия. Перспектива.

Суна молчала.

— Суна?

— Я слышу. Думаю.

— Не долго. Место уйдёт.

Суна положила трубку. Села на кровать. Рядом лежал чемодан, ещё не разобранный после последней поездки домой. На подоконнике — стакан с давно увядшими цветами, которые она так и не выбросила, потому что выбросить — значит признать, что лето кончилось.

Секретарь-референт. Что это такое? Она смутно представляла. Что-то связанное с бумагами, телефонами, разговорами. Что-то городское, чего она никогда не делала. Она умела мыть полы, белила стены, доить козу, носить воду, бегать босиком по степи, собирать цветы, учить билеты ночью, плакать о матери, любить, ждать, говорить «нет». Но секретарь-референт?

Суна подумала о ФАПе. О фельдшере, который говорил: «Упрямая». О ведре с известью. Об отце, который сказал: «Здесь ты пропадёшь».

Отец был прав. Село было не пределом. Но и институт не был пределом.

Она позвонила обратно.

— Согласна.

Вуз назывался длинно и солидно — так, что Суна с первого раза не запомнила, а со второго записала в тетрадку, чтобы не забыть. Это был один из новых коммерческих институтов, которые в те годы появлялись в Костанае, как грибы после дождя: кто-то открывал, кто-то закрывал, кто-то переименовывал, кто-то объединялся. Время было такое — всё двигалось, всё менялось, всё было зыбким, как тот мираж в Тургайской степи, к которому идёшь и никогда не дойдёшь.

Здание института стояло на одной из центральных улиц. Не новое, но ухоженное. Ступени перед входом были вымыты. В холле пахло свежей краской и кофе. На стенах висели портреты — серьёзные мужчины в очках, которые будто знали что-то такое, чего остальные ещё не поняли. Суна прошла мимо них, поднялась на второй этаж и остановилась перед дверью с табличкой.

Табличка гласила:

Ф. Г. ФЕДОРОВА Ректор

Суна постучала.

— Войдите.

Она вошла.

Кабинет был большим. Окно во всю стену, за которым виднелся город — крыши, деревья, кусок неба. Письменный стол, тяжёлый, тёмного дерева, на нём — стопки бумаг, телефон, ваза с цветами. Настоящими, живыми, в отличие от тех, что стояли у Суны на подоконнике. Книжный шкаф до потолка. На полках — не только учебники, но и толстые книги в кожаных переплётах, которые выглядели так, будто их не читали, а только любовались. На стене — диплом в рамке, фотография в серебряном паспарту, на которой Суна не успела рассмотреть лица.

А за столом сидела женщина.

Фаина Григорьевна Федорова.

Ей было за пятьдесят. Может, чуть больше. Но она выглядела так, что возраст не бросался в глаза, а лишь угадывался — в мелких морщинках у висков, в чуть усталых складках у рта, в той особой осанке, которая приходит к женщине не от молодости, а от привычки держать себя. Она была одета просто, но так, что простота эта казалась дороже любого наряда: тёмная юбка, светлая блузка, на шее — тонкая цепочка с маленьким кулоном, который поблёскивал, когда она двигалась. Волосы — с проседью, но уложенные так, будто только что из салона. Руки — ухоженные, с коротким, аккуратным маникюром. Ни одного лишнего кольца. Только обручальное — тонкое, потёртое, которое она то надевала, то снимала, будто не могла решить, носить его или забыть.

Она смотрела на Суну.

Суна смотрела на неё.

Несколько секунд они молчали. Потом Фаина Григорьевна заговорила. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, как у женщины, которая много курила и мало спала, но при этом привыкла командовать — не криком, а интонацией, которая была весомее любого крика.

— Суна?

— Да.

— Садитесь.

Суна села. Кресло было мягкое, глубокое, и она почувствовала себя в нём маленькой, будто кресло было сделано для кого-то другого, более крупного и уверенного.

— Расскажите о себе.

Суна рассказывала. Коротко, без лишних слов. Аул. Тургай. Мама. Братья. Институт. Работа в ФАПе. Побелка стен. Экзамены. Поступление. Смерть матери. Подработки. Учёба. Диплом.

Фаина Григорьевна слушала. Не перебивала. Не кивала. Просто слушала, и её глаза при этом были такие, будто она видела не Суну, а что-то за ней — что-то, что было ей знакомо и близко.

Когда Суна закончила, Фаина Григорьевна помолчала. Потом достала из ящика стола пачку сигарет. Посмотрела на Суну.

— Вы не против?

— Нет.

Она приоткрыла окно, закурила. Дым тонкой струйкой ушёл в щель, а Фаина Григорьевна облокотилась на подоконник и впервые улыбнулась. Не широко — уголком губ, но в этой улыбке было что-то тёплое, будто она нашла то, что искала.

— Вы мне нравитесь.

Суна не знала, что ответить.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это диагноз.

Суна моргнула.

— Вы из тургайских степей. Я вижу это не по документам. По вам. Вы не испорчены. Не нахватаны. Не замылены. Город вас не сожрал, хотя мог бы. Вы честная. И у вас есть характер. А это, поверьте мне, — редкость. Особенно сейчас. Особенно здесь.

Она затянулась, выпустила дым.

— Многого вы не умеете. Это видно. Но неумеющий — не значит неспособный. Неумеющий — значит необученный. А необученному легче, чем переученному.

Она вернулась к столу, села, сложила руки.

— Я научу вас такому этикету, что многие в Костанае и понятия не имеют, что он существует. Я научу вас носить платье так, чтобы мужчина забыл, о чём он говорил. Научу подавать руку так, чтобы рука была весомее слова. Научу молчать так, чтобы ваше молчание было красноречивее чужой речи. Научу смотреть так, чтобы взгляд работал, как ключ. Я научу вас быть не просто секретарём. Я научу вас быть тенью, без которой ректор не может существовать. Вы согласны?

Суна смотрела на неё. Внутри всё сжалось — не от страха, а от предчувствия чего-то большого. Как тогда, в детстве, когда она стояла на бугре и смотрела за горизонт. Она не знала, что там. Но чувствовала: что-то есть.

— Согласна.

Фаина Григорьевна кивнула.

— Хорошо. Приступим.

Первые недели были адом.

Не потому, что работа была тяжёлой — Суна привыкла к тяжёлой работе. А потому, что Фаина Григорьевна требовала точности, которую Суна раньше не встречала нигде. Ни в школе, ни в институте, ни в ФАПе, ни в степи.

— Документы на столе лежат не так. Они лежат вот так. Левый край — ровно. Правый — на два сантиметра ниже. Это не каприз. Это дисциплина. Если человек не может положить бумагу ровно, он не сможет ровно мыслить.

— Телефонный звонок. Вы снимаете трубку. Вы не говорите «алло». Вы говорите: «Приёмная ректора, здравствуйте». Это не мелочь. Это первое впечатление. А первое впечатление — это всё.

— Вы входите в кабинет. Вы не идёте к столу. Вы останавливаетесь у двери и ждёте, пока я подниму глаза. Если я не подняла — вы не вошли. Вы стоите. Стоите столько, сколько нужно. И когда я подниму глаза — вы спрашиваете разрешение. Не молча подходите. Не крадётесь. Стоите.

— Чай. Вы приносите чай. Не в кружке. В пиале. Если пиалы нет — в чашке с блюдцем. Лимон — отдельно. Сахар — справа. Ложка — параллельно краю блюдца. Если ложка лежит криво — это не ложка. Это неряшливость.

Суна сначала думала, что Фаина Григорьевна издевается. Потом поняла: нет. Это не издевательство. Это система. И в этой системе есть своя красота — как в степи, где каждый цветок стоит именно там, где стоит, и ничего нельзя переставить, не нарушив целое.

Она училась.

Училась подавать документы так, чтобы рука не дрожала. Училась отвечать по телефону так, чтобы голос звучал ровно, уверенно, без суеты. Училась входить в кабинет так, чтобы шаг был мягким, но не крадущимся. Училась сидеть на совещании так, чтобы присутствовать, но не давить. Училась слушать так, чтобы запоминать не только слова, но и то, что между словами. Училась молчать, когда другие говорили, и говорить, когда другие молчали.

Фаина Григорьевна была требовательна. Иногда — до жестокости. Она могла прервать Суну посреди фразы и сказать:

— Стоп. Вы произнесли «значит» три раза за одно предложение. Уберите. Это слово-паразит. Слова-паразиты — это мысли-паразиты.

Могла вернуть документ:

— Переписать. Не потому, что неверно. Потому, что грязно. Рука бежит впереди головы. Это видно по почерку.

Могла заставить её трижды переписать одно и то же письмо:

— Первый раз — чтобы написать. Второй — чтобы проверить. Третий — чтобы убедиться, что вы проверили.

Но она никогда не унижала. Никогда не повышала голоса. Никогда не делала замечаний при посторонних. Всё — только в кабинете, только между ними двумя. И Суна это ценила. Она выросла в мире, где взрослые часто кричали на детей при всех. Фаина Григорьевна не кричала никогда. Её оружие было другое — взгляд. Один взгляд, и Суна уже знала: что-то не так.

Но Фаина Григорьевна была не только требовательной. В ней была и другая сторона — тёмная, тихая, которую Суна сначала заметила случайно.

Иногда, когда в кабинете никого не было и день уже клонился к вечеру, Фаина Григорьевна подходила к окну. Приоткрывала его. Закуривала. И стояла так, глядя на город, на крыши, на деревья, на далёкий закат, который красил небо в медные тона. И тихо напевала.

«В Кейптаунском порту, где пенные буруны…»

Голос её был низкий, хрипловатый, и в этой песне было столько тоски, что Суна, случайно заставшая этот момент, замирала у двери и не решалась войти. Песня тянулась, как дым от сигареты, — медленно, плавно, и в каждом слове угадывалась не просто мелодия, а история. Чья-то. Может быть, её.