Рождённая из пепла

Со стороны нефилимов сидели четверо, включая Веру.

Каждый раз внешний вид нефилимов сбивал меня с толку: хоть они и подвластны времени, их кожа теряет упругость, у виска появляется седина, но тело они держат в изумительной форме до самого забвения, потому что нефилим без тренированного тела — не нефилим. А если ты предводитель или старейшина, то твоё тело — это инструмент, который ты не имеешь права запускать. Нефилимы жили долго. Слишком долго по эурадонским меркам, но слишком мало по меркам нейли. Все четверо в этом зале выглядели так, словно им не нужны были слова, чтобы их поняли — достаточно одного взгляда.

“О, — детали в моей голове медленно складывались воедино, принося запоздалое осознание. — Это тот самый молодой предводитель Конда́р, который занял место Талерина. Это его они ждали”.

Внутри у меня что-то очень неприятно опустилось. Аврора… чтоб тебя в хаос! Ну почему ты постоянно оказываешься в эпицентре абсурдных обстоятельств?

“Положа руку на сердце, Рори, тебе всё равно ничего не сделают, — сказала я себе очень ясно. — Они на тебя злы, но ты не из клана, ты не часть соглашения. Ты эурадонкой по приёмным родителям считаешься больше, чем чистокровной нефилимкой. Они могут тебя отчитать, но они не могут тебя удержать. И ты это знаешь. И они это знают. Так что — спина прямая, голова поднята, и пусть он подавится своей Искоркой”.

— Прошу прощения за опоздание, — обратился он к Совету. — Я задержался, мне попалось… — короткая пауза, точная, как удар, — недоразумение.

— Мы заметили, — Корвен не сводил с незнакомца внимательного взгляда.

— Оно ваше?

— Формально — ничьё, — Вера чуть прищурилась. — Это и есть проблема.

— Я здесь. На случай, если кто-то забыл. Недоразумение стоит прямо в центре вашего наимудрейшего круга и слышит каждое слово, которое о нём говорят в третьем лице.

Восемь пар глаз уставились на меня одновременно. Девятый даже не повернул головы.

“Ну хорошо, — подумала я. — Поиграем, господин предводитель”.

— Что она слышала? — спросил Атаур у всё ещё незнакомца.

— Всё, — вздохнул он, по-прежнему не глядя на меня. — Решётка проводит звук, как труба. Если она не глухая — а она, к сожалению, не глухая, — то слышала всё с самого начала.

— Замечательно, — прошипела сквозь зубы Вера и потёрла переносицу. — Просто замечательно.

— И что вы теперь со мной собираетесь делать? — поинтересовалась я.

В зале на мгновение стало тихо.

— Что-что? — недоумевая, переспросил Лорен. Он был нефилимом из Эльта́р. Сухой, длинный, с лицом, на котором интересно жилось разве что бровям.

— Я серьёзно. Давайте признаем: я не нарушила ни одного из ваших писаных законов — я в курсе, я их читала. Я прошла через крышу, что неприлично, конечно же, но не запрещено. И услышала разговор, который вы не потрудились запечатать, что обидно, но не моя проблема. Ну, допустим, услышала я что-то, чего не должна была. Но у вас, по всей видимости, куда больше проблем, чем мой совершенно случайный и безобидный визит.

Тишина.

— Например, — продолжила я, потому что меня уже несло, а в такие моменты я обычно не умею останавливаться, — у вас явные проблемы с печатью и, что не менее ужасающе, отсутствует коммуникация с нейли. У вас на руках катастрофа! И посреди всего этого вы будете тратить целую фазу на то, чтобы решать, что делать с одной девчонкой-изгоем, которая случайно услышала то, что у вас и без неё уже знает половина библиотеки?

Я перевела дыхание.

— Так что, — сказала я уже тише, — давайте сэкономим друг другу время. Я выйду, никому ничего не скажу. Мне самой не нужны эти разговоры. У меня и так лимит на “Опять Аврора” в этом поселении исчерпан до конца моей жизни. Вы вернётесь к своим проблемам. Я к своим. Все довольны.

Я улыбнулась, очень вежливо.

Старый Атаур закрыл лицо ладонью.

— Святые рощи, — тихо прошептала Маэна.

Вера медленно повернула голову к девятому креслу с таким лицом, как будто хотела сказать: “И вот это ты притащил в наш зал?”

А он… он впервые за всю фазу повернул голову прямо ко мне. И в серебристых глазах я увидела то, чего там до этого не было.

Веселье. Крайне замаскированное и спрятанное веселье.

— А ты, — протянул он, склонив голову набок, — та ещё искорка, да?

От того, что он наконец повернулся ко мне, и это спрятанное веселье в серых глазах теперь предназначалось мне одной, у меня почему-то сбилось дыхание. Я тут же разозлилась на себя за это. Нашла время.

— Я предупреждала, что это плохое прозвище, — отозвалась я, скрестив руки на груди.

— Я начинаю думать, что оно весьма удачное, — уголок его рта расползся в лукавой улыбке.

— Ты себе льстишь. Прозвища обычно отражают того, кто их придумал, а не того, кому их дали.

Лорен издал звук, который, при большом желании, можно было принять за смех. Вера посмотрела на Лорена так, что я мысленно похоронила его и поставила свечу.

— Дитя, — сказал старый Атаур очень спокойно, — помолчи.

— Атаур, при всём уважении, — ответила я, не оборачиваясь, потому что тот в девятом кресле сейчас смотрел на меня, а отвести от него взгляд было бы равнозначно слабости, — ваше “помолчи” закончилось примерно в тот момент, когда вы сказали моей матери, что из меня ничего не выйдет. С тех пор у меня очень своеобразные отношения с этим словом.

В зале наступила такая тишина, что я услышала, как у Маэны под лозой кресла поскрипывает дерево.

Старый Атаур впервые за все мои двенадцать визитов не нашёлся, что сказать.

— Святые рощи, — повторила Маэна тише, явно сгорая от стыда.

— Ты бы прислушалась к старшим, — неожиданно раздалось из девятого кресла.

Я думала, что моё тело взорвётся от злости.

— А кто ты такой, чтобы указывать мне? При всём уважении к вашему креслу — а у меня к нему ровно столько уважения, сколько оно само себе выписало, — в нашем Совете у этого места голоса нет. Я живу здесь всю свою жизнь. Ты вошёл треть оборота9[9] назад и уже знаешь обо мне больше, чем я о тебе. Это не власть, господин предводитель. Это плохие манеры.

В зале послышалось восемь тяжёлых вздохов, сделанных одновременно.

А тот, в девятом кресле, очень медленно откинулся назад, сложил руки и посмотрел на меня уже всерьёз, без веселья. С чем-то другим, чему я не знала названия и с радостью не спешила бы узнавать вовсе.

Он смотрел на меня довольно проницательно и спокойно, что крайне сбивало с толку. А потом вкрадчиво произнёс, отчего у меня по позвоночнику прошёл холодок:

— Подойди.

— Что?

— Подойди. На два шага, — его тон не допускал возражений. Приказной, и никак иначе.

“Не подходи, — очень ясно сказал мне кто-то внутри. — Аврора, не подходи, это ловушка. Не словесная, но определенно какая-то западня. Стой, где стоишь”.

Я сделала два шага вперёд. Потому что особого выбора сейчас у меня не было.

Между нами оставалось расстояние в три ладони. Вблизи и при свете зала его черты лица стали гораздо чётче, отчего у меня перехватило дыхание.

Лицо длинное, точёное, будто вырезанное клинком, не знающим жалости. Высокие скулы ловили свет факелов, и от них по впадинам щёк сбегала тень, делая лицо ещё резче. Тяжёлая, угловатая челюсть, упрямый подбородок, тёмная щетина, лишь подчёркивающая эту жёсткость линий, — всё в нём дышало отточенной и сдержанной силой. Тёмные брови сходились над переносицей. Глаза смотрели прямо, не мигая, и под этим взглядом мне одновременно хотелось и отступить, и замереть, не двигаться вовсе.

Я смотрела на него и не могла отвести глаз.

Отсюда я могла видеть отдельные сигилы у него на висках. Как один из них, тот, что слева, пульсирует чуть быстрее остальных. Мне удалось разглядеть, что у него на самом деле не просто светло-серые глаза: по самому краю радужки шла серебряная нить, которая тоже слабо пульсировала.

И мне очень не нравилось, что я уделяла этому столько внимания.

Он не пошевелился.

Лишь слегка наклонил голову, буквально на полпальца и сказал очень тихо, так, чтобы Совет в круге не слышал:

— Замолчи. Или мы с тобой застрянем здесь до нового оборота звезды. И я-то это переживу…

— А я, по-твоему, нет? — так же тихо отозвалась я, не отводя взгляда. — Ты меня совсем не знаешь, предводитель. Я могу препираться с тобой хоть до самого забвения. У меня к этому талант.

— Я заметил. — Уголок его рта дрогнул, и голос упал ещё ниже, так, что его слышала только я. — Обычно те, кто стоит так близко ко мне и смотрит вот так, преследуют совсем другие цели, чем спор.

Жар бросился мне в лицо прежде, чем я успела совладать с собой.

— Не льсти себе, — выдохнула я. — Я смотрю так на всех, кто меня раздражает.

— Значит, я тебя раздражаю, — он чуть ближе склонился, и я почувствовала идущее от него тепло. — Хорошо. Раздражение — это уже что-то.

— Продолжай в том же духе, и я перейду от раздражения прямо к ненависти.

— Не перейдёшь. — Он смотрел на меня, и в серых глазах плясало спрятанное веселье. — Для ненависти ты слишком часто отвлекаешься на мои сигилы. Ты разглядываешь меня, Искорка. Уже которую меру дыхания.

Святая Итира10[10]! Одно предложение этого наглеца, а я уже не могу ровно стоять на ногах!

Он тоже смотрел на меня так, будто я единственная, кто выбешивал его настолько сильно, что он не мог совладать со своим выражением лица. Поединок взглядов продолжался ещё пару мгновений.

— Достаточно, — Атаур поднялся со своего кресла, тяжело опираясь на резной посох. — Дитя, послушай меня очень внимательно, — его голос впервые на моей памяти звучал так устало. — Имей уважение, перед тобой не “кто-то”, а предводитель клана Конда́р. Держи язык за зубами. Хотя бы один раз в своей короткой и шумной жизни. Слышишь меня?

Я медленно повернула голову к Атауру, потеряв дар речи. Не потому, что я испугалась, хотя и это тоже, конечно. А потому, что Атаур, сказавший когда-то матери о моей непригодности, сейчас говорил со мной так, будто боялся меня потерять. И это не сходилось ни с чем, что я о нём знала.

Я едва заметно кивнула.

Атаур повернулся к девятому креслу.

— Максимилиан, — сказал он, а я наконец услышала, как зовут незнакомца, и имя мне понравилось, чтоб его в хаос! — Девочка под опекой моего рода. Её приёмная мать — дальняя кровь по эурадонской линии. Я отвечаю за её молчание.

“Под опекой твоего рода? — мысленно повторила я. — Атаур… когда это я была под опекой твоего рода?”

Но за долю мгновения я поняла.

Прямо сейчас, при всех, старый Атаур — тот, что списал меня со счетов в восемь циклов, — врал предводителю Конда́р, чтобы вывести меня из этого зала с целой шкурой.

“Неожиданно, — подумала я. — Как бы нейли не нагрянули в честь такого события“.

— Достаточно, — он выдержал паузу, глядя то на Атаура, то на меня. — Слов Атаура мне достаточно. Ты свободна.

— Уведи её, — добавила Вера, демонстративно закатывая глаза.

Атаур повернулся ко мне.

— Иди, пока никто не передумал, — он настоятельно качнул головой в сторону двери.

Я открыла рот и так же благополучно его закрыла.

К выходу я подошла спокойно, с ровной спиной. Я знала, что Максимилиан смотрит мне вслед, и поэтому я двигалась так, как будто во всём малом зале нет никого, кто заслуживал бы моего внимания.

Я уже взялась за резную ручку двери, когда он меня окликнул:

— Искорка!

Я обернулась. Он смотрел на меня поверх сомкнутых перед лицом рук.

— Мы с тобой ещё не закончили...

Это было обещание, которое слышал весь Совет и от которого у меня по спине пробежал холодок.

Решив ничего не отвечать, я вышла из зала. Как только я свернула за угол, у меня подкосились колени. Я опустилась на корточки у тёплой плетёной стены и зажала рот ладонью, потому что иначе из меня вырвалось бы что-то некрасивое: то ли смех, то ли вой, то ли то и другое одновременно.

“Двенадцатый, — подумала я. — Двенадцатый раз. И впервые я вышла оттуда целой и своими ногами. Аврора, ты гений. Ты только что противостояла предводителю Конда́р. И тебе за это ничего не было. Лучший оборот звезды в моей жизни!”.

Колени держали меня с трудом, но я всё равно свернула в боковой коридор, из которого пришла, а не к парадному выходу, к которому меня настойчиво вёл взгляд Атаура. Я поднялась по узкой лестнице на ту самую крышу, по которой пробралась в Дом Совета.

Если меня станут искать — а они станут, я знала их слишком хорошо, — я хотела, чтобы они нашли пустой коридор, открытое окно и ничего больше. Никакой Авроры, которая послушно ушла через парадную дверь. Никакой Авроры, которая дала себя проводить. Никакой Авроры, спасённой старым Атауром на глазах у всех.

Если они хотят запомнить эту тёмную фазу11[11], пусть запоминают её правильно. В моём уникальном стиле!

Я вышла на крышу. Спутник Нолво над Эли'На́рией стоял высоко. Плетёные крыши поселения мягко светились в его сиянии. Где-то внизу, на площади, всё ещё горели редкие огни. Жители готовились ко сну.

Я перешагнула через конёк и спрыгнула на ветку древа-носителя. Илани ждала меня у живой ограды.

Она посмотрела на моё лицо и резко кашлянула в кулак:

— О нет.

— Что “о нет”?

— У тебя такое лицо, какое бывает у того, кто только что встретил большую неприятность… а может, и “приятность”, — добавила она в лукавой улыбке.

— Илани, — вкрадчиво сказала я. — Заткнись.

— Я и молчу.

— Молчи громче.

Она взяла меня под руку. Мы пошли по узкой улочке между плетёных стен к моему дому. Нолво светил нам в спину.

— Хей, рыжик, — Илани мельком взглянула на меня.

— Что?

— Это было очень глупо.

— Знаю, — я пожала плечами.

— Это, наверное, самая глупая вещь, которую ты сделала с прошлого цикла.

— Нет, — ответила я, прикрывая глаза. — Самую глупую вещь я сделала несколько мгновений назад.

— Какую?

Я замолчала ненадолго, осмыслив всё, что наворотила.

— Спросила у предводителя Конда́р: “кто он вообще такой, чтобы мне указывать”.

Илани остановилась.

И стояла так очень долго, пока её не прорвало на смех.

***

Модули наших родителей стояли на самой окраине Эли'На́рии, там, где плетёные крыши поселения растворяются в роще, а та, в свою очередь, постепенно превращается в Закатный лес. С холма к нашему дому шла одна-единственная тропинка: узкая, петляющая, по которой за небольшой промежуток времени успеваешь поговорить со всем садом разом.

Мать всегда говорила, что мы живём “между”. Между поселением и лесом, между шумом и тишиной. Между тем, что выращивают, и тем, что растёт само. Я выросла с этим словом и не понимала его, пока однажды в семь циклов не подошла к границе нашего сада. Тогда я положила ладонь на ствол первого дерева Закатного леса и почувствовала, как от него идёт ровный, низкий гул, которого с нашей стороны ограды не слышно. С тех пор я понимала.

Хоть я и изгой, но раз в несколько циклов совет присылал нефилима-учителя, чтобы обучить меня природному дару. Дольше всех со мной задержался Гелион — нефилим Конда́р, воин высокого ранга. Признаться честно, я всегда гадала, почему он так добр и на кой хаос вообще со мной возится, если другие отказывались. Он относился ко мне не как к поломанной девочке, а как к равному себе нефилиму. Его исчезновение стало для меня истинным потрясением, ибо он был единственным другом и наставником, считавшим, что у меня всё же есть потенциал. Я скучала, но давно оставила попытки разыскать его.

Илани шла рядом в тишине. Это меня насторожило. Она — и вдруг молчит? Илани была моим лучиком света, у которого всегда и на всё находилось своё личное и громогласное мнение. Хоть у меня и нет сестры, да и в целом никого, кроме приёмных родителей, мы с ней вместе с тех пор, как обе помним себя.

Илани наизусть выучила имена всех моих парней. Их было не так уж и много, но достаточно, чтобы у неё сложилась отдельная картотека и собственное мнение по каждому пункту. Я не искала обязательств в отношениях. Стоило парню проявить чуть больше чувств, — я тут же убегала, сверкая пятками.

После третьего парня она сказала мне: “Рори, где-то очень глубоко что-то в тебе поломано. Я тебя люблю, но явно что-то не так”.

Я не спорила — сама подозревала нечто подобное. Или же я просто никогда не влюблялась по-настоящему.

— Эй, Илани, ты слишком тихая. Эта тишина пугает даже меня.

— Я думаю. — Её взгляд был устремлён к небу.

— О чём?

— Была бы наша жизнь другой, если бы мы родились в другом мире?

Меня тоже до глубины искры12[12] волновал этот вопрос.

— Меня вполне устраивает, что я родилась на Эурадоне, ведь быть эсдери13[13] — моё призвание!

Илани резко остановилась, захохотав во весь голос.

— Ой, мне-то хоть не заливай, — она перевела дух, с трудом изобразив подобие серьёзного лица. — Мы обе прекрасно знаем, что ты была рождена не для этого, а всякая попытка отрицать очевидное лишь мешает тебе видеть суть.

На этот раз уже я развернулась к ней.

— И что же, по-твоему, есть это “очевидное”?

Илани мягко взяла меня за плечи, зыркнула своими роскошными карими глазами и улыбнулась до ушей.

— Что ты — нефилим, рыжик. Хоть и всячески пытаешься спрятать эту часть себя за элионами замков. — Подобные слова перестали бить меня в грудь. Я натренировала себя не реагировать на эту часть своей жизни.

— Сама говорила, что я свободная. А значит, вольна сама выбирать свою судьбу. Так?

— Так! Так! — она вскинула руки, якобы сдаваясь. Помолчала, разглядывая меня так, будто видела что-то, чего не видела я сама. — Знаешь, рыжик… однажды тебе придётся выбирать по-настоящему. Не между весельем и опасностью. А между тем, кто ты есть, и тем, кем тебя хотят сделать. Вот тогда и посмотрим, чего ты стоишь.

Я хотела отшутиться… что-нибудь лёгкое, привычное, чтобы сбить этот странный, не идущий ей тон. Но слова застряли где-то в горле.

— А если я не знаю, кто я есть? — вырвалось вместо этого.

Её взгляд сменился великим пониманием, веселье испарилось.

— Тогда самое время выяснить, — она пожала плечами, но взгляд не отвела. — Только не тяни до тех пор, пока выбор сделают за тебя. Поверь, рыжик, чужие руки никогда не выбирают то, что хорошо для тебя.

— Надо же. И когда это ты успела заделаться философом?

— С тех пор, как подружилась с тобой. Дурной пример заразителен.

Ещё некоторое время мы стояли молча. Где-то вдалеке гудел колокол, отбивая стражу тёмной фазы, и этот звук вдруг показался мне слишком громким.

А потом Илани моргнула, и всё вернулось на свои места. Привычная, вечно сияющая нахалка, будто и не было только что всех этих слов.

— Ну всё, хватит мудрить! — Она хлопнула меня по спине с такой силой, что я едва не споткнулась. — От наших философских разговоров у меня живот подвело. Идём, или я начну грызть твою косу.

Я фыркнула и пошла следом. Но её слова засели где-то под рёбрами, рядом с искрой, и тихо тлели там весь остаток оборота.

“Между тем, кто я есть, и тем, кем меня хотят сделать”.

Знать бы ещё, что из этого правда.

— Зайдёшь со мной? — спросила я, останавливаясь у нашей лужайки.

— Во имя первой искры, ну конечно! У вас тёплая лепёшка, а у меня дома наверняка сушёная рыба. Я не оставлю тебя одну в такую серьёзную фазу.

— Какая ты благородная!

— Я голодная, — поправила она. — Это разные вещи.

Снаружи наш модуль выглядел уютным. Его тёплые, песочно-золотистые стены плавно изгибались, избегая острых углов: купол перетекал в другой, тот переходил в свод над верандой, а свод спускался к каменной площадке перед домом. Здесь, у открытого очага в кольце гладких речных камней, было излюбленное место отца — он часто провожал закаты с чашкой травяного чая. Окна были причудливыми и абсолютно разными: круглыми, овальными и выгнутыми.

Крышу укрывал плотный ковёр мха, поверх которого мать бережно высадила алваис и горный дрейн, и в сезон их цветения наш дом был виден с площади как тёмно-фиолетовое пятно на зелёном холме.

Сад у нас был сумасшедший.

Я говорю это с любовью, ибо выросла в нём и до сих пор не знаю наверняка, где он заканчивается. Мать выращивала серебряный варан — низкий стелющийся кустарник с листьями, серебрящимися на изнанке; из него она варила всё, что снимало жар. Лунный иссан, тонкий, с белёсыми соцветиями, которые открывались только тёмной фазой — основа для всех её снотворных. Мясистый корень терры с горьковатым запахом: в детстве он вечно вызывал у меня слёзы, потому что мама заваривала его мне каждый раз, когда я расцарапывала колено (а происходило это примерно через каждый оборот). У боковой двери стоял низкий длинный стол, на котором мама раскладывала сушиться пучки трав. Рядом, точно стража, выстроился ряд глиняных ступ и толчанок, чёрных от вековой работы.

Мы — эсдери, это одно из самых уважаемых ремёсел на Эурадоне.

Эсдери изучают путь природы: свойства растений, вибрацию камней, рост кристаллов и работу элементов. Те, кто варит эликсиры и снадобья, кто знает, чем сбить сильный жар, поднять упавшего и выходить рану, глядя на которую нефилимский лекарь только в растерянности разведёт руками. Эсдери знают флору и фауну — и ту, которую нейли перенесли сюда тысячу циклов назад, и ту, что занесло к нам из других миров. Эсдери ведут свои собственные хроники и передают их из поколения в поколение.

Моя мать — эсдери-целительская. Она лечит людей, животных и растения. Её репутация расходится на три поселения вокруг: если ребёнок не поправляется, к матери приходят на четвёртый оборот звезды. Если её отвар не помог — значит, ничто уже не поможет. Мать первая скажет вам это, потому что в эсдерийской работе важнее всего честность.

Отец — эсдери-каменная. Он работает с камнями и кристаллами. Кропотливо делает минеральные срезы, бережно шлифует их и классифицирует каждого своего “подопечного”. Его мастерская занимала почти треть нашего дома, а по углам у него были расставлены тяжёлые, низкие сундуки. Они были обиты тёмным деревом, с бронзовыми петлями, которые отец ковал сам, потому что: “Никому в этом поселении нельзя доверять петли”, — как он выражался. В сундуках жили его кристаллы. У отца на каждый вид был свой ящик, своя бирка, своя страничка в потрёпанной хронике, которую он вёл, сколько я себя помню.

Они растили меня в этом ремесле с самого детства. К семи циклам я сама могла заварить простой отвар от кашля. В двенадцать циклов лечила мелких животных, которые забредали в наш сад, как будто знали, куда идут. В четырнадцать мать впервые посадила меня рядом с собой у постели больного ребёнка и сказала: “Смотри, но не помогай. Просто смотри”. Я внимательно смотрела, а после мы подробно разбирали, что она сделала, в каком порядке и почему.

Это было лучшее детство.

Я бы хотела родиться от них. Но я не была их родным ребёнком. Мама никогда этого не скрывала: рассказала мне, как только я достаточно повзрослела, чтобы понять. Подробностей я не знала и никогда не допытывала, но в глубине искры хотела отыскать правду.

Я уже давно и невероятно сильно мечтаю о двух вещах. И обе они целиком и полностью, абсолютно, фатально безнадёжны.

Первая — разгадать загадку своего происхождения, какой бы она ни была.

Вторая — странствовать. Просто покинуть Эурадон или хотя бы Эли'На́рию — мне хотелось отправиться куда угодно. Я знаю, что это невозможно, и мы заперты. Понимаю это умом, но всё равно где-то под рёбрами у меня сидит очень упрямая и тихая уверенность, что мне удастся. Жаль, что способа переместиться в другой мир у меня нет.

Мы с Илани свернули с главной тропы на нашу. Спутник Нолво стоял высоко, и плетёные крыши Эли'На́рии за нашими спинами светились мягко, как угасающие угли. Сад встречал нас знакомым гулом: сверчки, шелест листьев над аркой, плеск воды у любимого отцом пруда.

Боковая дверь была приоткрыта. Мама всегда оставляла её незапертой, если я не возвращалась к закату. Внутри было тепло, тихо и пахло мятным серебряным вараном. Значит, мать сегодня варила что-то от простуды. Скорее всего, для маленькой Эниры из соседнего ряда, которая практически весь прошлый цикл кашляла.