Последнее Перерождение: Начало Конца

Глава 2. Где зерно рассыплется, там и друг найдётся.

— Чуть ранее...

Он шел к мосту, а площадь жила своим ярмарочным гулом — голоса, скрип телег, запах дыма от жаровни с каштанами. Кирьян шёл через неё и думал о том, как странно иметь пятнадцатилетние ноги. Не в смысле неудобства. В смысле — они несли его слишком легко. Ни тупой боли в коленях, которая к сорока становилась привычным фоном. Ни намертво вбитой в мышцы усталости от многолетних тренировок. Ни шрамов — ни одного. Кожа чистая, руки без мозолей. Тело, которое ещё не знало ничего, жило так, будто впереди — вся жизнь.

— "Впереди — должно быть лет шесть, если не ошибаюсь, зависит от этой жизни, уже все по другому." — поправил он сам себя. Обычные дела. Обычный день. Он шёл и считал. Привычка старая, укоренившаяся за сотни лет. Не считать людей — считать знаки. Что изменилось. Что не на месте. Площадь с виду была обычной: торговки с горшками, мальчишки с лотком пирогов, кузнец, привёзший скобяные изделия, — но что-то в ней зацепило взгляд ещё до того, как разум успел объяснить что. Он остановился почти у подъема на мост. Огляделся медленно. Два лотка по правой стороне стояли накрытые. Старая рогожа, придавленная по краям камнями, чтобы ветер не сдёрнул. Под ней угадывались горшки — глиняные, лощёные, с тем особым узором, который он давно научился узнавать. Работа Миркусов: чуть вытянутые пропорции, кольцевые полосы у горлышка. Хозяева ушли и накрыли товар — не распродав, не сложив в телегу. Просто ушли и накрыли, и не вернулись. Тряпка была серой от пыли. Не вчера накрыли.

— "В прошлых жизнях такого не было столь рано," — отметил он. — "Не в начале пробужения, ни разу. Позже, когда Бальтазар уже открыто работал - да. Но не в первый день." — Он постоял ещё секунду, глядя на рогожу, и двинулся нв мост. Солнце перевалило за полдень. Тени от торговых навесов вытянулись, стали длиннее и гуще. Гул площади не затихал, горшки у накрытых лотков стояли, никому не нужные, пыльные.

Он шёл через мост и слушал. Рефлекс. Тела меняются, этот — нет. Позади кто-то уронил что-то тяжёлое. Он услышал глухой удар, шорох,- и сразу после - как тишина качнулась. Не полная: просто голоса чуть изменили тон, как меняется гул, когда взгляды разворачиваются в одну сторону. Он не остановился сразу. Сделал ещё шаг. Два.

— "Не моё дело," — начал привычный внутренний голос - и осёкся. Кирьян остановился. Он не оглянулся ещё. Но уже знал, что оглянется. — "В этот раз — посмотрим," — вспомнил он себя на развилке, час назад. Ну вот.

* * *

Он оглянулся. Мешки лежали у колёс телеги — оба, один поверх другого, и зерно текло из-под разошедшейся мешковины ровной жёлтой волной. Не быстро. Просто текло, как вода через трещину, — неостановимо и тихо. Посреди этого стоял Миркус. Невысокий, с сероватой кожей, длинными острыми ушами и белыми волосами. Руки подняты на уровень груди — не вверх, как у человека, которому дают знак остановиться, а так, будто он пытается показать: смотрите, ничего нет, это не нарочно. Пальцы чуть растопырены. Взгляд переходил с одного лица на другое — быстро, оценивающе.

— "Молодой," — отметил Кирьян автоматически. — "Старше меня, но ненамного. Один."

Толпа собиралась не спеша, как собирается всякая толпа — будто случайно, будто просто люди проходили мимо и остановились посмотреть. Сначала двое у лотка с капустой, потом мужик с охапкой сена, потом женщина с корзиной, которая забыла про неё.

— Нарочно, поди, — сказал кто-то справа, без злости, скорее констатируя.

— Они всегда так. Чуть что — и нет виноватых.

— Зерно чьё? Торговца? Пусть торговец спрашивает.

— Торговца нет, — ответил другой голос. — Уехал с утра ещё.

Это было плохо. Кирьян знал, что это плохо, — не потому что рассуждал сейчас, а потому что помнил. Не этот город, не этот год. Другие города. Другие года. Та же механика: торговца нет, значит нет того, кто скажет "я разберусь", и толпа остаётся с Миркусом наедине, а у толпы свои представления о справедливости. Миркус что-то говорил. Кирьян не слышал слов — далеко, и гул площади мешал, — но по движению губ понял: объясняет. Извиняется, наверное. Предлагает возместить.

— "Не поможет," — подумал Кирьян. — "Объяснения здесь не работают."

Он знал этот момент. Тот, когда толпа ещё не решила, что будет дальше, — но уже выбрала, что кто-то должен быть виноват. Пока ещё только слова. Потом — плечи сдвинутся ближе, голоса станут громче, и кто-нибудь поднимет что-нибудь с земли, к примеру камень. Не потому что задумывал. Просто подберёт, и всё.

Кирьян стоял на месте. — "Не моё дело," — начал привычный голос. Он его знал. Этот голос был с ним в каждой жизни. Практичный, здравый голос: не лезь, не трать, у тебя есть задача, есть план, есть то, что важнее. Голос, которому он следовал раз, другой, третий. Голос, с которым потом жил дальше — и нёс в следующую жизнь, и в следующую.

— "Четвёртый за месяц," — всплыло вместо ответа. Не его слова. Мужика у колодца. Произнесённые таким тоном, каким говорят о чём-то, к чему уже привыкли. Когда начинают просто считать — значит, уже смирились. Кирьян смотрел на Миркуса. На его поднятые руки — не угрожающие, только беспомощные. На зерно, которое всё текло и текло по мостовой, вокруг чужих сапог, между камнями.

Кто-то в толпе нагнулся. Поднял камень, как я и предпологал. Не замахнулся — просто держал в руке. Взвешивал. Но Кирьян видел, как пальцы обхватили его поудобнее.

— "Ноги не идут," — отметил он отстранённо. Не от страха. Просто стоят, и всё. Как будто тело уже приняло решение раньше головы и теперь ждало, пока голова догонит. Он поставил мешок с покупкамина землю. Медленно, аккуратно — чтобы не рассыпать. Мешок мягко осел на брусчатку. Нитки были в кармане, не потеряются. Кирьян выпрямился и пошёл вперёд. Он не думал, что скажет. Не было плана. Просто шёл через площадь, мимо женщины с корзиной, мимо мужика с сеном, — и люди расступались, не потому что он их просил, а потому что шёл прямо и не оглядывался.

Миркус его заметил раньше, чем он подошёл. Взгляд быстрый, настороженный — не отпустил, пока Кирьян не встал рядом. Плечом к плечу, чуть впереди. — "Невысокий," — снова отметил Кирьян. — "На полголовы ниже. И смотрит так, как смотрит человек, который ждёт, откуда прилетит что-то похуже слов."— Кирьян повернулся к толпе.

— Я не смотрел, — сказал он. — Шёл рядом, не смотрел. Это я виноват. — Тишина. Не долгая — секунды три. Но площадь как будто качнулась.

— Врёшь, — сказал кто-то. Не зло, просто проверяя. — Может, — согласился Кирьян. — Но зерно всё равно надо собрать. — Он посмотрел на камень в руке у того мужика. — Помогите, что ли.

Мужик смотрел на него. Потом на Миркуса. Потом снова на него. Пальцы разжались. Камень стукнул о брусчатку, откатился в сторону. Толпа не разошлась сразу. Они так не расходятся. Но гул начал меняться — голоса теряли то особое напряжение, которое Кирьян умел слышать, и оседали обратно в обычный городской шум. Кто-то ушёл. Кто-то отвернулся к лотку с капустой и сделал вид, что всегда там и стоял.

Кирьян нагнулся и поднял с мостовой первый мешок. Ткань была прочная, разошлась только по краю шва. Он зажал, чтобы не сыпало дальше, и посмотрел на Миркуса. Тот смотрел на него. Без благодарности пока, без доверия — просто смотрел, оценивал. Дерзкий прищур. Нижняя губа чуть поджата.

— "Не хочет казаться слабым," — понял Кирьян. — "Это понятно."

Кирьян опустился на колени и начал собирать. Горстями. Никто не просил.

— "Надо же," — сказал кто-то глубоко внутри, с той усталой иронией, которая накапливалась веками. — "Сотни жизней, и всё равно нагибаешься за чужим зерном."

Миркус не двигался. Кирьян чувствовал его взгляд — не враждебный, но измеряющий. Такой взгляд бывает у людей, которых слишком часто обманывали добротой. Потом тоже опустился рядом. Без слов, без демонстраций. Пальцы у него были длинные — работали быстрее. Они собирали молча. Зерно было мелкое, скрипело под пальцами, пряталось в щели между камнями. Кирьян подцеплял его ногтями. Два-три зернышка — в горсть, горсть — к прорехе мешка. Неторопливо, методично. Как будто это единственное, что сейчас существует.

* * *

Толпа не разошлась вся, она просто замерла — гул осел, но люди стояли, смотрели, ждали, что будет дальше. Кто-то с капустой, кто-то с пустыми руками, кто-то с этим мужиком, который уже выронил камень, но никуда не ушёл. Кирьян сидел рядом с Миркусом сгребающим зерно в кучу. Хоть вроде не делал ничего особенного. Просто собирал — лицом к толпе, плечом к чужому плечу, чуть впереди. Но ноги твёрдо держались на брусчатке. Руки заняты зерном, не зря — не скрещены на груди, не сжаты в кулаки, просто собирают зерно, держа мешок , что-бы не сыпало дальше.

Этого иногда достаточно. Пятнадцать лет в новом теле, сотни лет в памяти — он знал: толпа разгоняется от сопротивления. Сопротивления не было. Был человек, который встал рядом и смотрел без страха и без злобы, просто смотрел. Площадь дышала.

— Ты с ним, что ли? — бросил кто-то. Не тот мужик с камнем — другой, из-за спин, с голосом человека, который предпочитает говорить из середины. Кирьян не искал его взглядом.

— Зерно рассыпалось, — сказал он. — Бывает.

Пауза. Не долгая. Такие паузы короткие — три удара сердца, четыре. Но в них что-то происходит: люди переглядываются, кто-то кашляет, кто-то переступает с ноги на ногу. Толпа думает — медленно, всем телом сразу. Ответить было нечего. "Зерно рассыпалось" — это не позиция, это не вызов. С этим не поспоришь, не ударишь, не загонишь в угол. Можно было сказать: "и что?" — но "и что?" прозвучало бы глупо, а люди не любят казаться глупыми в толпе.

Первой ушла женщина с корзиной. Просто отвернулась и пошла — негромко, деловито, как будто давно собиралась. За ней — двое мужчин, которые, кажется, вообще останавливались случайно. Потом ещё кто-то. Гул истончался, как пар над котлом. Мужик с камнем стоял дольше других. Смотрел на Кирьяна — не зло, скорее озадаченно, как смотрят на что-то, что не вписывается в привычный порядок. Потом сплюнул на брусчатку и тоже пошёл. Последним уходил невысокий мужчина в рыжей куртке — Кирьян его не запомнил, просто фигура на краю. Уже на выходе с площади он обернулся и бросил через плечо:

— Серые везде лезут. Развелось.

Негромко. Не ему даже — себе. Или тому, кто рядом, но рядом уже никого не было. Кирьян смотрел ему в спину. Слова висели в воздухе секунду. Потом осели, как пыль. Он не ответил — не потому что не было что сказать, а потому что незачем. Слова этого человека не задавали вопроса. Они просто падали, как камень в воду, без цели кроме как издать звук. Фигура в рыжем скрылась за поворотом. Площадь стала обычной площадью — шум, лотки, чьи-то голоса вдали, запах хлеба из пекарни на углу. Как будто и не было ничего.

— "Всегда так,"— подумал Кирьян. — "Три минуты, и мир закрывает за ними дверь."

За спиной что-то скрипнуло. — Ты мог не делать этого. — Голос, негромкий. Без благодарности, без обиды — просто констатация, как чужой человек мог бы сказать "сегодня холодно". Кирьян обернулся. Миркус смотрел на него — прямо, с тем же прищуром, что и раньше. Нижняя губа чуть поджата. Почти не отличить от простого человека, если не знать, можно было пройти мимо. Но Кирьян знал.

— Мог, — согласился он. — Второй мешок где?

Миркус смотрел на него ещё секунду — оценивающе, без спешки. Потом чуть кивнул в сторону — туда, где у стены лотка второй мешок лежал боком на брусчатке. Кирьян пошёл туда. Нагнулся, перевернул мешок — целый, только пыль прибилась.

— Ты знаешь, что тебе это ничего не даст?

Голос ровный. Не злой, скорее — проверяющий. Как будто хотел посмотреть, что случится, если ткнуть в это место.

Кирьян не поднял взгляда. — Знаю. — Тишина. Зерно скрипело.

— Тогда зачем. — Не вопрос — просто три слова, подвешенные в воздухе. Кирьян добавил горсть в мешок, разогнул пальцы.

— Затем что надо было. — Ириней помолчал. Где-то за спиной кричал торговец, расхваливал яблоки. Площадь вернулась к себе — шумная, деловитая, уже забывшая.

— Держи. — Он поднялся и протянул мешок. Миркус взял — не сразу, с той заминкой, с которой берут вещи из рук незнакомого человека, но держат крепко.

— Ириней, — сказал он. Кирьян не сразу понял. Потом понял. — Кирьян.

Ириней смотрел на него с немым вопросом, потом что-то изменилось в уголках глаз — не улыбка, но что-то близкое. Броня никуда не делась, просто слегка сдвинулась.

— Ты не отсюда, — сказал он. Не вопрос.

— Нет.

— Видно.

Кирьян поднял с мостовой своей мешок с покупками— тот, что поставил перед тем, как войти в толпу. Пыль на боку, но целый. Нитки так и были в кармане. Он проверил — на месте. Площадь шумела вокруг, равнодушная и деловитая. Обычный ярмарочный день, продолжившийся как ни в чём не бывало.

— "Сотни жизней," — подумал Кирьян, — "и каждый раз брусчатка одинаково твёрдая."

* * *

Показалось, но будто Ириней стал расслаблсяться — почти неуловимо. Просто броня слегка сдвинулась, как сдвигается камень, которому надоело притворяться, что он вросший. Он улыбнулся — одним краем рта, коротко. Улыбка была из тех, которыми прикрываются, когда не знают, чего ждать.

— "Изгой," — отметил Кирьян без осуждения, без жалости. Просто факт, как бывает факт — погода, расстояние, вес в руках. — "Привык, что добро стоит чего-то."

Они работали ещё немного. То, что можно было собрать, собрали. Часть ушла в грязь между камнями, часть раздавило ногами в суматохе. Это была уже не зерно, а пыль. Потеря. Ириней поднялся, посмотрел на мешки которые уже лежали на месте будто не чего и не было - потом на Кирьяна. Взвешивал что-то.

— И что теперь?

— Ничего. Я домой.

Ириней не ответил сразу. Смотрел. Та же измеряющая пауза — немного длиннее, чем нужна просто для осмысления.

— "Сейчас уйдёт," — подумал Кирьян. — "Или скажет что-то дерзкое. Или оба."

Площадь текла вокруг, не зная их и не интересуясь. Пахло осенней пылью. Казалось обычный день. Три минуты назад была толпа с руками, сжатыми не в приветствие. Теперь — ничего. Мир закрыл за этим дверь. — "Всегда так," — привычно, без горечи. Кирьян поправил мешок на плече и пошёл к выходу с площади. Не оглядывался. Не было смысла — либо ничего, либо он услышит. Шаги за спиной он услышал через три секунды, но не стал обращать внимания.

* * *

Кирьян шёл ровно. Площадь осталась за спиной — шум, запах жареного лука, чей-то смех. Мешок с мукой давил на плечо привычной тяжестью. Нитки в кармане. Всё, что мать просила. — "Сделал. Теперь забыть."

Он знал этот приём — прикрыть за собой дверь, не оглядываться. В других жизнях пользовался им так же. Проходишь мимо достаточно раз — начинает казаться, что это правильно. Что так устроен мир, а не ты. Сегодня он не прошёл мимо. Это было новое. — "Посмотрим, что из этого выйдет," — без интереса, просто фиксация.

Улица сузилась — торговые ряды кончились, пошли дома с низкими козырьками, бочки у стен, кошка на подоконнике. Город становился тише с каждым шагом. Дорога здесь наклонялась чуть вниз, к мосту, за которым начинался лес.

На на выходе из поселения он услышал чужой ритм за спиной. Не его. Чуть легче, чуть короче — но устойчивый. Не случайный прохожий: те держат свою линию, не подстраиваются. Этот подстраивался. Кирьян остановился. Обернулся. Ириней шёл в двух десятках шагов позади — мешок с зерном на плече, взгляд куда-то в сторону, на черепичный карниз или облако. Слишком намеренно — в сторону. Так смотрят, когда не хотят быть пойманными за тем, что смотрели прямо.

— Ты куда?

Ириней перевёл взгляд с карниза на него. Без спешки. Как будто вопрос застал его за чем-то совершенно другим. — Никуда в общем то.

— Тогда зачем идёшь за мной? — Короткая пауза. Ириней сдвинул свой мешок на плече. Но так и не придумал что ответить.

Кирьян смотрел на него. Было такое умение — смотреть долго, не торопясь, без давления. Не то чтобы он специально его развивал: оно просто накапливалось само, жизнь за жизнью, пока не стало частью того, как он устроен. Молодые так не смотрят — у них нет терпения. А у него было. Ириней выдержал взгляд. Не отвёл глаза — только чуть приподнял подбородок, самую малость. Там, под дерзкой улыбкой, которую он держал как щит, было что-то, что Кирьян узнавал. Не жалостью — узнаванием. Так выглядит человек, который привык, что его присутствие — это уже проблема.

— "Изгнан," — снова, тот же вывод. — "И не вчера."

Спрашивать не было смысла. Не сейчас, не здесь. Кирьян не был в долгу, Ириней ничего не просил. Стояло что-то другое — простое, почти неловкое: один человек идёт домой, другой идёт следом и делает вид, что это совпадение. Можно было сказать: не нужно. Можно было сказать: дальше сам. Но он развернулся и пошёл дальше. Не прогнал.

За спиной снова ожили шаги — через три секунды, не больше. Доски поскрипывали под ногами, их иногда укладыали на дороги что бы было меньше грязи в дожди — сначала под его, потом под чужими. Вода вдоль тропы шла быстро, несла жёлтые листья. Осень в этих местах начиналась рано и пахла сыростью и хвоей. Дальше дорога уходила в лес.

Они шли молча. Кирьян не торопился — незачем. Мать ждёт муки, а не гонки. Ириней держал дистанцию шагов в пять: не рядом, но и не так, чтобы можно было сказать — сам по себе. Что-то среднее. Неопределённое, как всё, что ещё не решено. Лес принял их без интереса. Дубы стояли старые, с серой корой. Листва осыпалась медленно — не охапками, а по одному, по два, с тихим шорохом. Дорога была утоптанная, местами прорезанная колеями от телег.

Кирьян думал о другом. Точнее — не думал, а отмечал. Три миркуса исчезли в округе за месяц. Пустой лоток на площади — уже привычно, соседи привыкли, стараются не замечать. Трещина в стене храма Тароса — свежая, появилась недавно. Магия под городом шла с перебоями, он это чувствовал сегодня утром, когда земля под ногами была отличной от той какой должна быть. Бальтазар не ждал своего времени. Он пришёл раньше. — "А значит, и я должен начать раньше."

Пятнадцать лет. Тело без единого шрама, руки без мозолей. Мышцы не помнят ничего — это придётся учить заново, с нуля, как всегда. Только в этот раз не было времени на постепенность.

— "Зато в этот раз я хотя бы помню, что делал с первого дня когда родился еще не с этой душой. Это уже кое-что."

Шаги за спиной были всё те же. Устойчивые, без колебаний — Ириней шёл так, как ходят люди, которые знают, что идут туда, куда надо, даже если не могут объяснить — куда именно.

Кирьян не оглядывался. Дорога повернула. За поворотом была поляна — маленькая, на краю которой стояла его хижина: сруб, крыша с мхом, поленница у стены. Не красивое место и не уютное. Просто место, куда можно вернуться.

Он остановился у порога. Обернулся. Ириней остановился в шагах в десяти — будто заранее знал, где граница. Мешок с зерном держал обеими руками, все же один принадлежал ему. Смотрел на хижину, потом на Кирьяна. Нижняя губа слегка поджата — уже привычная черта. Он не спросил, можно ли войти. Не попросил остаться. Просто стоял и ждал — так, как умеют ждать только те, кто давно привык, что решение принимается без них.

Кирьян посмотрел на него ещё раз. Потом снял мешок с плеча, толкнул дверь. — Мать ждёт муку, — сказал он. — Вернусь через четверть часа. — И вошёл внутрь. Когда вышел обратно Ириней всё ещё стоял на поляне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.