Роддом 19. Назад в СССР

Глава 15. Американцы

К Валечке и Люде присоединилась Надя с четвёртого. Она явно спустилась послушать новости, и находилась там без спроса. Её глаза постоянно поглядывали на дверь, которая выходила на лестницу. На Надином лице была марлевая маска. Детское отделение, как никак.

— Говорят, она из Новосибирска, — сказала Люда. — Но не точно. Кассиршей работала в аптеке. В Сибири, короче. А он здоровый мужик. По пьяни, наверное. Никто не ожидал, что она забеременеет, — безжалостно комментировала она происходящее.

— А как она вообще выжила? — спросила Валечка. — С её-то тельцем? Я слышала, она до дверной ручки даже не дотягивает с ростом-то.

— Главная говорит, что это чудо. Или Божья воля.

— Она, наверное, очень хотела ребёнка. Молилась. И вот — забеременела. Мне такое соседка рассказывала. Просить надо, — вставила Надя.

— Она ж коммунистка, — заметила Валечка.

— Кто? Карлица?

— Какая карлица ещё?! Наша главный врач коммунистка, атеистка, значит. Не могла она про чудо говорить.

— Да откуда ты знаешь, что на самом деле Елена Ивановна сказала? Это тебе Степановна на хвосте принесла, а то ты её не знаешь. Лишь бы языком почесать.

— Я слышала, из министерства завтра приедут вместе с американцами, — продолжила Валечка, как самая осведомлённая.

— С американцами? На карлицу смотреть? Настоящий посол США? — Люда вытаращила глаза.

— Ты что? — Валечка повертела пальцем у виска, — послу-то это зачем? Разве что жвачкой тебя угостить. Врачи американские.

— А что они тут делают в Советском Союзе? Тут у нас американских больниц нет.

— Ты меня спрашиваешь?

Тося хотела вмешаться и прекратить эту глупую трепотню, но не решилась, тема про американцев была не очень подходящей, пусть и отдалённо, но связанной с политикой и идеологией. При случае, и Люда, и Валечка могли бы насобирать всяких небылиц и приплести туда ещё и Тосю. Маловероятно, но пока было не время подавать голос. Она стояла молча рядом.

— Тось, — окликнула её Степановна, выходя из ординаторской. — Палату подготовила?

— Да, — ответила Тося.

— Хорошо. Скоро привезут. Смотри, чтобы всё было идеально. Это особый случай. Поняла? Елена Ивановна взяла под контроль.

— Поняла.

Степановна посмотрела на неё с подозрением, но ничего не сказала.

К Тосе явно относились как к недалёкой странноватой девочке-санитарке, особого внимания на неё не обращая. Она пока не встретила никого, кто бы проявлял здесь к ней дружескую симпатию. Может, никого такого и не было. А друзья у неё были записаны в записной книжке, с которыми только предстояло встретиться, и что-то ей подсказывало, что Коля не имел к ним никакого отношения. Как и Зина.

Да, вчера она навела шухер.

«Не досталось бы Гольцу. Сожалеет, наверное, старик, что болтнул лишнего. Расспрошу его потом про Тосиного отца подробнее. Наверняка Зина уже отправилась на Чернышевского проверить обстановку. И своему Тимофею Фёдоровичу уже позвонила. Тоська-то совсем от рук отбилась, типа. Как мне его оттуда выгнать, ума не приложу. Ещё и угроза эта про дурдом и прочее, может быть не просто словами, кто их знает?»

Тося вернулась в операционную, чтобы закончить уборку. Она домыла пол, протёрла инструменты, разложила их по местам. Встала около операционного стола и представила себя врачом-хирургом.

Можно, конечно, и в медицинский попробовать поступить, но надо подтягивать физику и химию, а тут у неё явно были пробелы в памяти. Она начала сомневаться, стоило ли идти на истфак, где она точно проколется, сболтнёт лишнего, и у неё будут серьёзные проблемы с властью.

Истфак — это идеологический факультет, все курсовые, а МГУ — это научные работы в конце каждого года, должны быть в рамках марксистско-ленинской теории понимания истории и того фактологического материала, который будет предоставлен. Ни шага в сторону, иначе проблемы.

Потом Тося стала думать опять о карлице, как бы на неё посмотреть.

«Может, я смогу хоть чем-то ей помочь. Хотя бы сделать так, чтобы этой женщине было чуть легче.»

Она закончила работу и вышла в коридор. Там уже суетились люди — привезли карлицу. Тося увидела её издалека: маленькая женщина на каталке, с огромным, непропорциональным животом, с бледным лицом и испуганными глазами.

В груди сжалось. Это была не её жизнь и не её время, но это были люди. Настоящие. Живые. И они страдали, надеялись, любили.

Потом ей пришёл в голову вопрос: она просто передвигается по шкале времени, пусть даже в чужом теле, или она попала в другой вектор развития. То есть попала в некое измерение, которое не будет развиваться так, как было в её векторе, и здесь не будет Горбачёва и Перестройки, например.

Но от того, что она себя это спросила, ничего не изменилось. Ответа всё равно не предвиделось, кроме как увидеть всё это развитие на собственном опыте.

Скорее всего, это всё-таки шкала времени. Уж больно похожи всякие мелочи, которые очень трудно повторить.

Рядом с каталкой, на которой лежала карлица, шёл молодой мужчина в белом халате. Чуть выше среднего роста, спортивный, широкоплечий, подтянутый, на шее болтался фонендоскоп, на голове маленькая шапочка с ободком. Екатерина Викторовна улыбнулась. Хорош… В том, что это был доктор Сомов, сомневаться не приходилось.

Она спряталась за дверной проём и внимательно вгляделась в его лицо.

Неужели?

Не может быть!

Да! Не показалось… Высшие силы продолжали свою загадочную игру.

Ей навстречу шёл человек, который когда-то был её первой и, пожалуй, единственной, безоговорочной любовью. Он погиб в авиакатастрофе. Екатерине Викторовне было тогда двадцать один год. Такая глубокая рана не прошла бесследно.

Если бы не эта несправедливая чудовищная трагедия, её жизнь сложилась бы совершенно по-другому.

Глава 16. Четверг

Каталка с карлицей в сопровождении доктора Сомова неизбежно приближалась. Внутри у Тоси всё пылало. Она еле стояла на ногах.

— Тося, что ты там прячешься за дверью, опять мечтаешь? — услышала она его голос. — Давай иди сюда, помогай.

Бедная девушка, не чувствуя почвы под ногами, метнулась в сторону каталки, которая как раз подъезжала к шестой палате. Распахнула дверь и стала помогать доктору осторожно ввозить её внутрь.

Доктор Сомов и представить себе не мог, какую бурю чувств он вызвал своим появлением. Мало того, что старая Тося сходила по нему с ума, и бедный Коля шёл по боку, но ещё и новая Тося пришла в нешуточное волнение. Екатерина Викторовна собрала всю волю и все силы в кулак и мысленно поставила Китайскую стену между собой и Сергеем Викторовичем.

Она начала внимательно разглядывать лежащую на каталке карлицу.

«Какая же она малюсенькая!— подумала Тося, — как пятилетний ребёнок. Там не могла быть такая беременность. Какой шестой месяц? От силы четвёртый».

— Прасковья Игнатьевна, как вы себя чувствуете? — спросил Сомов карлицу, меряя у неё пульс, после того, как они с Тосей уложили её на кровать. Он не заметил Тосиного волнения. Перед ним же была Тося-санитарка, с которой уже сложились свои отношения: иногда пожурить, иногда пошутить, иногда просто пройти мимо.

— Всё хорошо, — ответила она тонюсеньким голоском.

— Отдыхайте, — сказал Сомов, — вот здесь кнопка вызова медсестры, если что-нибудь понадобится, — Тось, ты заглядывай к ней.

Тося кивнула.

— Что ты такая бледная последнее время? Опять голова беспокоит? — обратился он к ней. «Я уверена, что никому из живущих не выпадало на их веку такое испытание. Увидеть заново живым своего возлюбленного, который погиб. И ко всему этому безумному волнению я ничего не могу ему сказать, я не могу дотронуться до него, я ничего не могу его спросить. Потому что я — это не я, а какая-то чужая девушка. Чужая и мне, и ему. Это Серёжа. Во плоти. Молодой, цветущий, с родинкой над левой бровью. С его же голосом, с его же руками, которые он всегда так берёг. Хирурги и музыканты всегда берегут руки. И он не знает, что это я, Катя».

— Нет, Сергей Петрович, благодарю вас, я отлично себя чувствую. Вам показалось, — ответила она чётко и сухо.

Сомов внимательно на неё посмотрел, потому что Тося обычно не отвечала таким уверенным тоном. Сейчас она ответила так, как ей было совершенно не свойственно.

— Давно тебя не видел. Ты в институт-то готовишься? Или куда ты собиралась?

— Да, готовлюсь, а как же, — Тося улыбнулась. Она улыбнулась ему так, как улыбалась молодая Екатерина Викторовна, и ничего, что она была в другом теле. Сомов на секунду как-то замер, уловив в ней что-то новое, что-то, что он не замечал раньше.

— Отлично, продолжай, — сказал и быстро вышел из палаты.

— Тось! — сразу пискнула Прасковья Игнатьевна с койки.

Тося повернулась к ней лицом.

— Слушай, у вас тут кормят?

— Конечно. Вы голодная?

— Я всю дорогу ничего не ела, мне же вес нельзя набирать, но я… может, корочку какую чёрного хлеба мне найдёшь где? Я хотя бы пососу, — чуть ли не взмолилась карлица.

— Зачем же корочку, я сейчас вниз сбегаю на кухню и что-нибудь вам обязательно принесу.

— Ты.. это, может врачей спросишь… Мне самую малость чего-нить, полкотлетки какой.

— Обязательно. Я сейчас, — Тося выскочила из палаты и побежала по коридору на кухню на первый. Надо бы лучше, конечно, Сомова спросить, можно ей есть-то сейчас или нет. Но на пути она неожиданно встретила Главного врача и заведующую родильным отделением.

— Здравствуйте, — остановилась перед ними Тося.

— А, Тось, послушай, — обратилась к ней заведующая, полная женщина, лет пятидесяти. К слову сказать, они все здесь были полные, размера пятидесятого и дальше. Но их комплекции как-то не особо бросались в глаза. Наверное, потому что они были нормой, соцсетей ещё в помине не было, и никто не комплексовал по этому поводу. — У нас завтра важная делегация из Минздрава ожидается в связи с поступлением пациентки Фроловой.

— Прасковьи Игнатьевны? — зачем-то переспросила Тося.

— Да, именно, — слегка хмыкнула завотделением, — но завтра ещё и четверг.

Тося не знала, что сказать, потому как кроме того, что во времена её молодости по четвергам был рыбный день, она ни с чем другим связать четверг не могла.

— Четверг, — повторила Тося.

Если она знала, как звали Главного врача, её звали Елена Ивановна, то как звали заведующую родильным отделением, она понятия не имела. Тося продолжала молча смотреть на заведующую, готовая исполнить любое её поручение.

— Четверг, как ты, надеюсь, помнишь, — это день политинформации. Нам надо провести впечатляющую политинформацию, такую, чтобы она произвела должное впечатление. Будет важная делегация из Минздрава, возможно, иностранные коллеги. Остался один доклад, минут на пятнадцать. Подготовься, Тосенька. Будет здорово, если ты покажешь, как мы привлекаем молодёжь к политической грамотности.

Политинформация. Конечно же. Как она могла забыть? В семидесятые политинформация была обязательным ритуалом в каждом учреждении — от завода до роддома. Каждую неделю собирались все сотрудники, и кто-нибудь читал доклад о международном положении, о решениях партии, о задачах пятилетки. Это была не просто формальность — это была идеологическая повинность, от которой нельзя было отказаться.

— Я подготовлюсь, — запнулась девушка, не зная, как обратиться. — А тема какая? Доклад на пятнадцать минут на какую тему? — спросила Тося.

Заведующая вопросительно посмотрела на Елену Ивановну. Тося тоже.

Симпатичная, приветливая, совсем молодая, лет сорока с небольшим, ну, может, сорока пяти, с добрыми васильковыми глазами Елена Ивановна улыбнулась Тосе.

— Совсем недавно в США освободили под залог Анджелу Дэвис, сказала Елена Ивановна. — Подходящая фигура для нашей беседы. Тем более, женщина. Расскажи про Анджелу Дэвис, её борьбу, её интересы, которые она отстаивает в капиталистическом обществе, с позиции простой советской девушки.

— Хорошо, — робко ответила Тося.

— Надо, чтобы молодёжь показала, что не только книжки читает, но и понимает, что происходит в мире. Ты, я слышала, в институт готовишься?

«Она про меня слышала?»

Тося кивнула, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

— Вот и отлично, — сказала Елена Ивановна. — Значит, справишься. Материалы возьми в парткабинете, там есть свежие брошюры и подшивки газет. Не подведи нас, Антонина. Завтра в десять утра в конференц-зале. Форма одежды — парадная. Белый халат на пуговицах, косынка. Всё понятно?

— Понятно, — ответила Тося.

— Пойдёмте, Анна Павловна, посмотрим ещё раз на Фролову, — обратилась Главная к заведующей.

— Простите, я хотела вас спросить, — вспомнила Тося, за чем шла. Она, Фролова, очень голодная. Она попросила меня ей что-нибудь принести поесть. Ей можно? Я быстро сбегаю на кухню.

— Да, можно. Пусть положат каши с завтрака и стаканчик простокваши, — ответила Елена Ивановна.

Глава 17. Анджела

Тося летела вниз по лестнице на кухню, а в голове крутилась Анджела Дэвис.

Она многое помнила. Анджела Дэвис. Чёрная женщина, коммунистка, философ. В 1970-м её обвинили в соучастии в перестрелке в здании суда округа Марин (Калифорния), где погибли четыре человека, включая судью. Её объявили в розыск, она скрывалась, потом её арестовали. Шестнадцать месяцев в тюрьме. И вот — освобождение под залог. Сто две тысячи пятьсот долларов. Залог внёс фермер, отдавший под залог своё ранчо — четыреста пять акров земли. «Вопрос справедливости», — сказал он.

Невероятно. Так ли было на самом деле? Скорее всего, как-то так, но там, где замешана политика, правда имеет своё измерение.

Тося знала больше, чем могли знать в 1972 году сотрудники роддома 19. Она знала, что летом её оправдают. Что суд присяжных — полностью белый — признает её невиновной. Что она проживёт долгую жизнь, станет профессором, будет писать книги о тюрьмах, о расах, о феминизме. Что её имя станет символом.

Елена Ивановна попросила рассказать об Анджеле как «простая советская девушка»… Может быть, они хотели посмеяться над ней? Да нет. Это не тот случай, когда на политинформации присутствуют представители Минздрава, американцы и наверняка кто-нибудь из КГБ. Откуда такая уверенность, что она справится? Целых пятнадцать минут.

Она сбегала на кухню, взяла у поварихи тарелку с кашей — овсяной размазней, с ложкой масла сверху — и стакан простокваши. Отнесла Прасковье Игнатьевне. Та схватила ложку с такой жадностью, что у Тоси сжалось сердце. Маленькая, как ребёнок, с огромным животом, она ела и плакала. Вот ведь угораздило.

— Спасибо, милая. Спасибо. Как вкусно.

Тося кивнула и вышла. Ей нужно было в парткабинет.

Парткабинет был на первом этаже, рядом с приёмной. Небольшая комната с портретом Ленина на одной стене и с портретом Брежнева на другой, с полками, заставленными брошюрами в мягких обложках, журналами, газетами и книгами. Там стояла Большая медицинская энциклопедия и Большая советская, первая, под редакцией Отто Шмидта. У неё такая же, с красными корешками, стояла дома в Москве в той жизни.

«Интересно, кому достанется моя библиотека?» — промелькнула ненужная мысль, которую Екатерина Викторовна тут же заглушила. Не хватало ещё. Нашла о чём думать.

Слева и справа стояли два стола с подшивками газет: «Правда» и «Медицинская газета», рядом лежала стопка бумаги для записей и стаканчик с шариковыми ручками и карандашами.

Тося села и придвинула к себе подшивку «Правды» за февраль. Нашла сообщение ТАСС: «Освобождение Анджелы Дэвис». Сухие строки. «Прогрессивная общественность США добилась освобождения под залог известной негритянской деятельницы, коммунистки Анджелы Дэвис». Дальше — про то, что её преследовали за политические убеждения, что дело сфабриковано, что это расправа над борцом за права трудящихся.

Она отложила «Правду» и взяла журнал «За рубежом» — тонкий, на плохой бумаге, с фотографиями, которые расплывались при печати. Там тоже была статья об Анджеле.

https://www.vogue.co.uk/arts-and-lifestyle/gallery/angela-davis-activism-pictures

Тося читала и делала пометки. Мелким, аккуратным почерком. Она знала, как нужно писать такие доклады. Не сухо, не казённо. Нужно было показать, что она понимает, что за фигурой Анджелы Дэвис стоит трагедия целого народа. Что её борьба — это не абстракция, а конкретная жизнь конкретного человека.

В конце нулевых, она гуляла с Сашкой Левиным по Мэнхатану. С Сашкой она училась в одном классе в школе в Москве все десять лет. Это была английская советская спецшкола, где их научили разговаривать на классическом английском уже в седьмом классе. Не всех, конечно, а тех, кто этого хотел. Катя очень хотела. В восьмом её брали для общения с английскими, канадскими и американскими школьниками, которые приезжали по линии агентства «Спутник». Потом они забрасывали её любовными письмами. Нельзя было оставлять свой адрес, а Катя оставляла. Выпуталась.

Ну, так вот. Они гуляли с Сашкой по Манхэттону. Он уже жил в Америке, с середины девяностых. Гуляли и очутились в очень дорогом квартале с жилыми домами. Кате понравился один дом, и она его сфотографировала. Подошли ближе. Он стоял на на углу Семьдесят второй и Парк-авеню — в той части Верхнего Ист-Сайда, где каждый фасад знал своё место и не пытался казаться больше, чем есть. Серый известняк, двенадцать этажей, эркеры с бронзовыми рамами, узкие балконы с чугунными перилами, похожими на кружево. Построен в двадцатые, когда деньги ещё умели строить тихо.

Вход — не главный, парадный с Парк-авеню, а угловой, на Семьдесят вторую, с тремя ступенями и навесом из зелёного сукна, натянутого на медные штанги. Двери двойные, дубовые, с латунными ручками в виде львиных голов. По обе стороны — стенные фонари в чугунных оправах, и даже днём они горели — тёплым, желтоватым, почти масляным светом.

Неожиданно дверь открылась и на улицу вышел швейцар. На нём была тёмно-синяя форма с медными пуговицами, белые перчатки и фуражка с кокардой дома — три дубовых листа и год «1924».

Он достал из кармана тряпочку и протёр табличку. Табличка была справа от двери, у самого косяка. Латунная, потемневшая от времени, с гравировкой, которая почти стёрлась. Потом протёр ручки двери и вернулся на своё место в дом.

На табличке была едва заметная гравировка:

No Dogs. No Jews.

Ясно и просто, чтобы всем было понятно, что имелось в виду.

— Когда в доме начали сдавать квартиры «новым людям» — тем, у кого были деньги, но не было родословной, — пояснил Сашка, — табличку хотели снять. Но не сняли. Потому что снять её значило признать, что она была. А признать это никто не хотел.

— Не пускала совесть? — спросила Катя.

— Это здесь вряд ли.

Ещё в середине прошлого века владельцы частных домов и отелей в США имели право отказывать в аренде кому угодно — дискриминация по религии, национальности и расе не была запрещена законом. Таблички вешали на дверях пансионов, гостиниц, на объявлениях о сдаче квартир. Задуматься только, в середине прошлого века! Когда советским людям такое даже не приходило в голову — не заселить в гостинице в Крыму семью, потому что они были евреи или якуты.

— Больше таких табличек я нигде не нашёл, — добавил Сашка, — везде убрали, а эта почти стёрлась, её, если не знаешь, и не увидишь. Дискриминация при аренде жилья в США была запрещена Законом в 1968 году — после убийства Мартина Лютера Кинга. До этого в большинстве штатов это было законно.

Тося вспоминала, читала и писала.

Она остановилась, пробежалась глазами по тексту. Слишком эмоционально? Может быть. Но Анна Павловна сказала: «впечатляющую политинформацию». Значит, нужно было впечатлить. Нужно было, чтобы люди в зале — медсёстры, врачи, возможно, американские гости — почувствовали, что это не просто доклад по бумажке, а живая речь.

Взяла новый лист бумаги и продолжила.

Она не заметила, как пролетело два часа. Никто не заходил в парткабинет. Никому не было дела до санитарки, которая сидела над подшивками газет. Медсёстры сновали по коридорам, врачи делали обходы, кто-то оперировал, принимал роды. Степановна где-то распекала кого-то за немытый пол.

Наконец она отложила ручку и посмотрела на исписанные листы. Восемь страниц. На пятнадцать минут хватит. Может, чуть больше.

Собрала бумаги, положила их в картонную папку с верёвочками, которую нашла рядом, папку — в сумку. Вышла из парткабинета и поднялась на свой третий этаж.

На лестничной площадке её

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.