Роддом 19. Назад в СССР

Глава 12. Книжка со сказками

Тося вскочила со стула, подбежала к двери, схватилась за медную ручку и резко потянула её на себя. За дверью никого не было, как и в коридоре.

— Там никого нет, — сказала она Гольцу, — так что с мебелью? Она сохранилась?

— Частично, — опять зашептал дед. — Часть он выкинул, когда въезжал. Говорил, что старая рухлядь ему не нужна. Я, честно говоря, кое-что из твоих книг к себе забрал, чтобы не пропало. Отец твой библиотеку хорошую собрал, редкие издания, дореволюционные. Я сохраню, если хочешь. Там картина ещё висела твоей прабабки, кажется. Картина пропала. То ли продал, то ли отдал кому. Не знаю. Я один раз спросил, что с картиной, а он так посмотрел... что я больше не спрашивал.

«Картина? Прабабки?»

Тося закрыла глаза. Портрет Елизаветы Андреевны в бархатном платье — она смотрела с холста добрыми и строгими глазами одновременно.

При упоминании о картине тихо сидевшая где-то в глубине сознания Екатерина Викторовна встрепенулась. «Картину бы надо найти, в ней есть какой-то смысл… Не у всех висят картины дальних родственников. Это может быть связано с происхождением Тоси.»

Тося открыла глаза, Гольц внимательно на неё смотрел.

«Тимофей Фёдорович почему-то решил избавиться от портрета. Зачем-то отнёс в другое место. Тётя Зина смотрела и ничего и не говорила? Непохоже».

— А вы не знаете, когда он обычно приходит, этот Тимофей Фёдорович? — спросила Тося

— Обычно к вечеру, после работы. Часа через два-три, ближе к девяти. Но иногда и раньше бывает, по-разному. Сегодня, кажется, должен пораньше прийти. Так что, если не хочешь с ним пересекаться, — лучше уходи. Прямо сейчас.

Тося взглянула на часы.

— Я ухожу, — сказала она. — Но я ещё вернусь.

Гольц кивнул, и в глазах его мелькнула тревога.

— Тось, ты только будь осторожна. Ты видишь, что он за птица. И Зина его прикрывает. Ты одна против них. Если тебе что-то понадобится — я здесь, на кухне всегда найдёшь. Я тебя не выдам, но и открыто помогать не могу — боюсь. Жизнь дороже.

— Я понимаю, — Тося сжала его руку. — Спасибо вам. За то, что сказали правду. Не подведу.

Она выскользнула из комнаты, прошла по коридору и уже взялась за ручку входной двери, как вдруг остановилась. В памяти что-то щёлкнуло.

Она вспомнила эту квартиру. Вспомнила, как мама водила её за руку по этому самому коридору, когда ей было пять лет. Как папа сидел за круглым столом и писал, склонившись над бумагами.

Вспомнила, что у них в комнате стояла китайская ширма с журавлями. Как они смеялись на кухне, когда мама пекла пироги с яблоками. Как по вечерам она сидела на коленях у отца, и он читал ей сказки — старые, дореволюционные, с иллюстрациями Билибина, где на страницах переплетался изысканный орнамент, а герои были так тщательно прорисованы, что казались живыми, настоящими, к которым хотелось прыгнуть прямо из комнаты в их мир.

И Гольца она вспомнила. Он тогда был моложе, ещё не такой сгорбленный, всегда заходил к отцу поговорить, и они спорили о чём-то важном, а мама ставила на стол чай.

— Эдуард Карлович, — сказала она, обернувшись к нему. — Спасибо. Я ещё приду.

Она вышла на лестницу и прикрыла за собой дверь.

В подъезде было темно, пахло кошками и сыростью. Тося медленно спустилась по ступенькам, держась за холодные перила. В голове крутилась одна и та же мысль:

«Зина отдала мою комнату своему любовнику. Или не любовнику, а сообщнику. Он там живёт, принимает женщин, продаёт вещи, и она всё знает и покрывает. Им нужна эта комната».

Она вышла на улицу и глубоко вдохнула холодный мартовский воздух. Над головой зажигались огни в окнах. Вокруг спешили люди, как раньше, так и всегда в Москве.

«Выгнать его будет непросто, — сказал Гольц. — У него везде связи».

Тося усмехнулась. Связи. У неё тоже теперь были связи. Нотариус Цветкова. И главное — знание того, что она здесь законная хозяйка.

«Я их выгоню, — пообещала она себе.— И Зину, и её Тимофея Фёдоровича, и всех, кто там ошивается. Я заберу то, что принадлежит мне. Но сначала... надо освоиться».

Она посмотрела в сторону метро и пошла к станции. Дома её ждала Зина. И надо было придумать, что ей сказать. Или — что ей не сказать. Пока.

Тося подошла к двери квартиры тёти Зины и вставила ключ в замок.

Дверь открылась с привычным скрипом. В прихожей горел свет, пахло жареным луком, рыбой и ещё чем-то — тревогой, что ли. Тося сняла ненавистные сапоги, повесила пальто, зашла в ванную помыть руки и только потом прошла на кухню.

Зина сидела за столом в глубокой задумчивости. На столе стояла остывшая тарелка с супом, нетронутый хлеб и тарелка с солёными огурцами. Она смотрела на Тосю так, будто та опоздала на важное собрание и теперь должна будет объясняться.

— Ну? — спросила Зина, не здороваясь. — Где ты была?

Тося почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения, но заставила себя улыбнуться.

— Гуляла, тёть Зин. Погода хорошая, весна. Решила пройтись по центру.

— По центру? — переспросила властно Зина. — Четыре часа? В такой холод? И в чём — в этих старых сапогах? Я тебя знаю, Тось. Ты не любишь гулять. Ты всегда жалуешься на холод. Что-то тут не так.

Тося молчала. Она знала, что любое объяснение будет выглядеть как оправдание, а любое оправдание, как признание вины.

— Я захотела развеяться, тёть Зин, — сказала Тося, стараясь говорить ровно. — Работа, Коля, всё это. Мне нужно было подышать воздухом. Побыть одной.

— Одной? — Зина прищурилась. — Я тебе не верю. Ты что-то скрываешь. У тебя вид такой... как у мыши, которая нашла сыр и думает, что никто не заметил.

Тося промолчала. Она подошла к столу, села напротив Зины и взяла стакан с остывшим чаем, оставшимся с утра. Просто чтобы занять руки. Холодный чай был горьким, но она сделала глоток, стараясь не морщиться.

— Тёть Зин, — сказала она наконец, — давай не будем ссориться. Завтра на работу, мне нужно выспаться.

Зина усмехнулась, и усмешка её была недоброй.

— Тебе нужно выспаться? А мне, значит, не нужно? Мне, значит, можно не спать, волнуясь о тебе? Ты хоть представляешь, что я думала, пока тебя не было? Что ты где-то шляешься, что с тобой что-то случилось, что тебя забрала милиция?

— Зачем милиции меня забирать? — удивилась Тося. — Я ничего не нарушала.

— Я не знаю, что ты нарушала или не нарушала, — Зина повысила голос. — Но я знаю, что ты стала странной. Ты говоришь не то, что обычно. Ты смотришь на меня так, будто видишь в первый раз. Ты перестала слушаться. И это меня беспокоит.

Тося поставила стакан на стол.

— Слушаться? — переспросила она. — Тёть Зин, мне двадцать лет. Я совершеннолетняя. Я не должна никого слушаться. Я должна принимать решения сама.

Зина вскочила из-за стола так резко, что стул едва не опрокинулся.

Глава 13. Беседа

Зина схватила с крючка кухонное полотенце, помяла его в руках и со всей силы бросила на стол. Если бы она была мужиком, то кинула бы стул или стукнула бы кулаком.

— Принимать решения? — закричала она. — Ты с ума сошла! Ты просто сошла с ума! Или у тебя с головой что-то случилось! Так и есть! Ты ударилась головой, и теперь ты не в себе! Я всегда говорила, что эта работа тебя доконает! Эти роженицы, эти крики, эти смены по двенадцать часов! Ты никогда не была такой! Ты была послушной, тихой, благодарной девочкой! А теперь ты ходишь по центру. Что там делать таким, как ты? — она явно давила на Тосю и ожидала от неё соответствующей реакции, которой опят не видела. — Коля мне звонит и говорит, что ты не хочешь замуж! — выставила она свой последний обвинительный козырь.

Зина перевела дыхание и добавила, уже почти шепотом, но этот шёпот был страшнее крика:

— Ты что, сбрендила? С ума сошла? Коля — лучший вариант для тебя! Военный, надёжный, он тебя не бросит, он о тебе заботится! А ты говоришь, что не хочешь замуж! Что ты хочешь — учиться! Истфак! Историю! Какая история, Антонина? Ты санитарка! Ты ничего не знаешь об истории! И вообще, кто тебя возьмёт на истфак? Ты даже школу еле закончила! Ты будешь смешить людей!

Теоретически Зина была права. Истфак МГУ не вписывался в желания старой Тоси. А то, что Тося еле закончила школу, была ещё одна неожиданная новость. «С плохим аттестатом в МГУ не попасть. Если только все экзамены сдать на пятёрки»,— думала Тося, пока Зина занималась устрашением. «Где ещё этот аттестат? Может, в Отделе кадров в роддоме? Хоть бы там».

Девушка сидела неподвижно. Она уставилась на Зину, на её красное лицо, на её глаза, которые метались по кухне, будто искали, на что ещё можно выплеснуть гнев. И вдруг она поняла: Зина не просто зла. Она боится. Настоящая Тося была удобной — тихой, покорной, управляемой. А эта Тося — новая, непонятная, которая задаёт вопросы и ходит в нотариальные конторы, — она угрожала всему, что Зина выстроила за последние четыре года.

— Тёть Зин, — сказала Тося тихо, стараясь сохранить спокойствие. — Я не брежу. Я не заболела. Я просто поняла, что я хочу жить по-своему. Я хочу учиться. Я хочу работать там, где мне интересно. Я не хочу выходить замуж только потому, что так удобно тебе или Тимофею Фёдоровичу.

При имени Тимофея Фёдоровича Зина вздрогнула. На секунду в её глазах мелькнула паника, но она тут же взяла себя в руки.

— При чём тут Тимофей Фёдорович? — спросила она, стараясь говорить спокойно, но голос её предательски дрогнул. — Что ты знаешь о Тимофее Фёдоровиче?

— Ничего, — сказала Тося. — Но я хочу жить одна. Я хочу забрать свою комнату на Чернышевского.

Зина побледнела. На секунду показалось, что она сейчас упадёт. Она схватилась за спинку стула, перевела дух и выдавила из себя:

— Там потоп, я тебе говорила. Там нельзя жить. Там ремонт нужен. Денег на него нет.

— Я знаю, — сказала Тося. — Только там нет потопа. Я там была.

Зина замерла. В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене. Потом она медленно, очень медленно, села на стул и посмотрела на Тосю другим взглядом. В нём больше не было гнева. Только холодный расчёт.

— Ты там была, — повторила она. — И что ты там видела?

Тося поняла, что наступил момент истины. Или она скажет всё и примет последствия, или будет продолжать врать и уступать. Она выбрала первое, но слово, данное Гольцу немного её сдерживало.

— Я видела дом, в котором раньше жила с родителями. Мне хочется туда вернуться. К сожалению, комната была закрыта, ключей у соседей нет.

— Каких соседей? Неужто ты разговаривала с этой недобитой диссидентской крысой Гольцем?

— Да, я разговаривала с Гольцем. Но я узнала от него только, что у нас не было потопа. Потоп был в его комнате.

На Зинином лице мелькали эмоции — удивление, злость, страх, и снова злость. Она встала и подошла к Тосе вплотную. Её голос стал тихим, почти ласковым, но в нём звучала угроза:

— Ты хочешь, чтобы у тебя были проблемы? Ты хочешь, чтобы тебя отправили в психушку? Ты знаешь, сколько людей там оказалось за такие разговоры? За то, что лезут не в свои дела? Ты — никто, Антонина! Никто. Ты сирота без роду и племени, без денег, без связей. Если я скажу, что у тебя проблемы с головой, тебя заберут. И никто не спросит, правда это или нет.

Она наклонилась к самому уху Тоси и прошептала:

— Ты меня слышишь? Я могу это сделать. И сделаю, если ты не прекратишь.

Тося сидела, не двигаясь. Сердце бешено колотилось, но она заставила себя не показывать страха. Она помнила: Зина давит на старую Тосю. На ту, которая боялась, которая подчинялась. Но она — Екатерина Викторовна, женщина из будущего, учёный, переживший три министра образования и защиту диссертации в разгар перестройки — она не боялась. Или боялась, но не показывала.

— Тётя Зина, — сказала она, поднимаясь, — я пойду спать. Завтра на работу. И я не буду обсуждать с вами мою жизнь. Я сама решу, что мне делать. И если вы попытаетесь сделать то, что сказали... я найду способ защитить себя. У меня есть доказательства. Есть документы. Есть свидетели. И я вас не боюсь.

Она развернулась и пошла к своей комнате. Зина осталась стоять на кухне. В её глазах смешались ярость и испуг.

Тося закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула.

Глава 14. Операционная

Утро встретило Тосю запахом хлорки, спирта, местами эфира, новокаина и неизменной слабой примесью табака вместе со знакомым гулом роддомовской суеты.

Она вошла в раздевалку для младшего медицинского персонала, где на крючках висели белые халаты, и на секунду замерла, вдыхая этот особый воздух — смесь дезинфекции, пота и надежды.

Надежды на что?

Сначала здесь выжить.

Пошла на свой третий. Там было отделение патологий у беременных, всякие осложнения, угрозы выкидыша и так далее, там же находились операционные. На втором собственно роды и послеродовые палаты, на первом приём рожениц и инфекционное отделение. Ну, а на четвёртом, дальше всех — новорожденные. Она туда ещё не ходила, зато слышала их приветственный ор сквозь стены и плотно закрытые двери.

На каждом этаже висели плакаты: «Чистота — залог здоровья», «Соблюдайте тишину — здесь лежат матери и дети», «Каждая женщина должна стать матерью».

Последний плакат, с изображением улыбающейся женщины с ребёнком на руках, вызывал у Тоси двойственные чувства — с одной стороны, это была идеологическая агитка, направленная на демографию, а с другой, нарисованная женщина смотрела на ребёнка с такой нежностью, что ей хотелось верить. Умели же выхватывать самую суть без всякого ИИ. Ей захотелось найти имя художника, но, конечно, его там быть не могло.

Вот ведь ирония. У Екатерины Викторовны не было детей. Мужья имелись, она многим нравилась и считалась очень привлекательной в молодости, да ещё и умная не по-женски, а с детьми не получилось.

Если честно, лет до тридцати шести-семи она их не хотела, занималась карьерой, разъезжала по белу свету на разные симпозиумы, конференции, читала лекции в разных университетах, писала статьи, потом стала вести канал в интернете. Вспомнила про детей лет в сорок с небольшим, когда ещё можно было заскочить в последний вагон, только не нашлось достойного кандидата в отцы. Погоревала, но недолго.

Екатерина Викторовна не любила унывать и принимала жизнь с ошибками. Смысла нет убиваться по несбывшемуся. Главное, ни с кем себя не сравнивать и идти своей дорогой.

Тося переоделась в свой рабочий халат — простой, из белого ситца, который завязывался сзади на верёвочки, закатала рукава до локтей, достала косынку, кое-как повязала, заправив непослушные светлые пряди. Косынка была ей прямо ненавистна, лицо становилось круглым, как Луна, получалась даже не матрёшка, а вообще чёрт знает что. Екатерина Викторовна в прошлой жизни никогда не носила головных уборов, считая их пережитком, разве что в мороз, но здесь, в семидесятых, косынка была обязательным атрибутом санитарки.

В коридоре её встретила Валечка — молодая медсестра с ямочками на щеках и вечно вздёрнутым носом, которая работала здесь третий год и знала все сплетни роддома.

— Тось, ты чего такая смурная? Голова прошла?

— Прошла, — коротко ответила Тося, стараясь не показывать раздражения от этого вечного вопроса.

— Тогда бегом в операционную. Сегодня генеральная уборка, Степановна сказала, чтобы после ночных родов всё вылизали. Ты знаешь, как это делается? — Валечка посмотрела на неё с сомнением.

— Знаю, не понимаю только, что значит генеральная уборка. Операционная и есть операционная, — отрезала Тося. Она понятия не имела, как именно в этом роддоме проводилась генеральная уборка операционной.

Вошла в операционную и остановилась, оглядываясь, точнее, разглядывая. Это была большая комната с высокими потолками, с огромными окнами, заклеенными на зиму, с кафельными белыми стенами и полом, выложенным метлахской плиткой, тоже чёрно-белой, то есть с чёрными квадратиками в углах белой. В центре стоял операционный стол — массивный, с металлическими подставками для ног, с винтовыми механизмами для подъёма и опускания. Рядом — столик для инструментов, накрытый стерильной простынёй. По стенам — шкафы с медикаментами, автоклавы для стерилизации, биксы с инструментами. В углу — раковина с педальным механизмом, чтобы не касаться крана руками.

Тося вспомнила, как выглядели операционные в её время — стерильные, с пластиковыми панелями, с современным оборудованием, с одноразовыми инструментами. Здесь всё было иначе: металл, стекло, керамика. Всё многоразовое, всё нужно было мыть, стерилизовать, хранить. И всё это лежало на её плечах.

Она начала с того, что открыла шкаф с дезинфицирующими средствами. Там стояли бутыли с хлорамином, карболкой, спиртом. Она взяла бутыль с хлорамином, налила в ведро воды и добавила порошок, стараясь не дышать резким, обжигающим запахом. В её время для этих целей использовали специальные растворы, которые не так разъедали руки, но здесь приходилось работать с тем, что было. Хорошо хоть нашла пару резиновых перчаток.

«Главное— не выдать себя, — думала она, начиная мыть стены. — Мыть нужно сверху вниз. Инструменты — сначала замочить, потом промыть, потом стерилизовать. Всё как учили в медучилище».

Надо же, а я-то думала, что это мне больше не пригодится.

Она усмехнулась про себя. Екатерина Викторовна, доцент, политолог, исследователь советской системы, теперь мыла операционную в роддоме, стараясь себя не выдать. Ирония судьбы была настолько очевидной, что хотелось рассмеяться, но она сдерживалась.

«Да кто же придумал провернуть со мной такое? Кто? Ты слышишь меня?»— обратилась она к автору послания в «Евгении Онегине».

Руки работали автоматически. Тряпка скользила по кафелю, оставляя за собой чистые полосы. Она старалась делать всё тщательно, как учила её мать, как учили в медучилище.

«Когда же я увижу доктора Сомова? — промелькнула мысль. — Интересно, какой он. Старая Тося была в него влюблена, это факт. Но что в нём такого? Обычный советский врач. Молодой, красивый, амбициозный. Таких в семидесятых было много. Они верили в медицину, в прогресс, в то, что спасают жизни. Или просто работали, потому что надо».

Она понимала, что новая Тося не испытывала к Сомову ничего, кроме любопытства. Но тело Тоси — это тело — помнило. Оно реагировало на имя, на запах операционной, на звук шагов в коридоре. И это было странно, непривычно, пугающе.

Она домыла стены и принялась за пол. Вода в ведре стала серой. Она вылила её в раковину и налила свежую. «Раковину потом хлоркой помою».

Работа была тяжёлой, но тело Тоси — молодое, сильное — не уставало. Это было удивительно. Екатерина Викторовна в свои шестьдесят восемь лет после такой уборки не смогла бы разогнуться, а тут — хоть бы что.

В коридоре послышались шаги, голоса. Она узнала голос Валечки и ещё одной медсестры, которую звали Люда.

— Слышала, к нам карлицу привезли? — сказала Валечка, понизив голос до шёпота.

— Какую карлицу? — переспросила Люда.

— Из Сибири. Беременная, шестой месяц. Представляешь? Карлица — и беременная!

— Да ладно! Двадцать с лишним недель? Как это возможно?

— А я откуда знаю? Редчайший случай. Врачи говорят, что карлицы вообще редко беременеют. У них же тело маленькое, а плод растёт. И рожать им нельзя — таз слишком узкий. Но эта — забеременела. От нормального мужика, между прочим. Он здоровый, а она — метр с кепкой.

Тося замерла, прислушиваясь. Карлица. Беременная. Ничего себе! Да ребёнок же может её убить, разорвать просто.

— Она уже задыхается, — продолжила Валечка. — Сердце не справляется. Её в Москву привезли, потому что в Сибири не было условий. Тут её положат в отдельную палату, будут наблюдать. Говорят, журналисты приедут. И разные делегации.

— В какую палату? У нас же только две одноместные, одна занята Гринько из райкома.

— В шестую. Ту, что рядом с ординаторской. Степановна сказала, чтобы Тоська её подготовила. Срочно.

Тося выпрямилась, вытирая руки о халат. Карлица. Беременная. Журналисты. Делегации. Это было интересно. Как историк, она понимала, что такие случаи становились сенсацией, их обсуждали в научных кругах, о них писали в газетах. А как санитарка, она должна была подготовить палату для этой женщины.

Она вышла из операционной.

— Тось, быстро в шестую, — чуть ли не закричала Люда.

— Да, поняла уже, — ответила она не очень дружелюбно. Терпеть не могла, когда ею вот так командовали. То есть Екатерина Викторовна терпеть не могла, а Тося-то вряд ли.

Шестая палата представляла собой небольшую комнату с одним окном, с кроватью, тумбочкой, стулом, шкафом для одежды и умывальником у двери. Туалета не полагалось. Всё простое, казённое, но чистое. Она начала убирать: протёрла пыль, вымыла пол, застелила кровать свежим бельём — жёстким, накрахмаленным. Поставила на тумбочку графин с водой, которую налила из чайника, и стакан. Проверила, работает ли звонок для вызова медсестры.

«Интересно, какая она, эта карлица, — думала Тося, взбивая подушку. — Беременная, на шестом месяце. Должно быть, страшно. Тело не приспособлено, сердце не справляется. Ребёнок, наверное, из неё все соки сосёт. К тому же, все на неё смотрят. Журналисты, делегации. Как на экспонат. Бедная. Она, наверное, чувствует себя как в цирке. Пожалеть бы её».

В будущем к людям с особенностями относились с бОльшим пониманием, здесь же, в семидесятые, слово «толерантность» ещё не стало популярным, а термин «человек с особенностями» тут же бы вызвал вполне обоснованный вопрос — с какими ещё особенностями? Карлика называли карликом, инвалида инвалидом, слепого слепым. Особенности? Это что-то из разряда «хмурый», «разговорчивый», «грубый» или вовсе подстрижен не как все. А так, никаких тебе пандусов, специальных туалетных кабинок, за редким исключением, если это не больница, тактильных указателей. Инвалиды сидели дома, как правило.