Пленница ледяного сердца

Малика повиновалась. Она утонула в бледной синеве его взгляда.

— Я вижу, — сказал Халиб (ибо это был именно он), не отводя глаз от Малики. — Я вижу печать чистоты. И я вижу печать смерти. Ибрагим-старейшина не солгал. Старик знает толк в жертвенной крови.

Халиб провел большим пальцем по скуле Малики, стирая дорожку пыли. — По настоянию твоей мачехи ты пришла сюда собирать хворост, — продолжил он, словно читая ее мысли. — Чтобы согреть дом, который тебя ненавидит. Какая горькая ирония судьбы. Мы искали тебя три луны. Прочесывали аулы, слушали сплетни бродячих торговцев. Нам нужен был ключ.

— Черная гниль забрал мою Лейлу слишком рано, — произнес Халиб, и в его голосе впервые дрогнула сталь, обнажая живую, кровоточащую рану. — Жрецы говорят, души уходят безвозвратно. Но есть способ обмануть стражей порога. Нужен живой ключ, который стирает грань между жизнью и сметрью. Мне нужна ты.

— Твоя тетка сделала величайшее одолжение. Своей жестокостью она привела тебя ровно в мои руки. Тебе не нужно бояться. Мне нужно лишь, чтобы благодаря тебе замок между границей бытия открылся. И тогда на один удар пульса я смогу взять свою Лейлу за руку.

Воины сомкнули кольцо. Солнечный свет померк, отрезанный их широкими плечами. По настоянию мачехи она пошла за дровами, чтобы выжить еще один день в клетке. Вместо этого она нашла дорогу к тому, ради чего эти люди пересекли половину мира. Она поняла страшную истину: тетка не просто избавлялась от лишнего рта. Судьба использовала ненависть мачехи как нить, чтобы вывести жертву к палачу.

Глава 3.

Пыль Южного тракта пахла сухой полынью и близким морем. Кони шли ровной, изматывающей рысью уже третьи сутки. Халиб не оглядывался на свой небольшой отряд — трое верных воина, которые прошли с ним через многое. Он смотрел только в затылок едущей впереди Малики.

Девушка-ключ сидела в седле боком, как привыкла сидеть в своем горном селении, обхватив руками луку. На ней все еще была грубая шерстяная накидка горцев, а под ней угадывалось шерстяное платье. Она ни разу не пожаловалась на жару, на стертые о стремена ноги или на скудную еду.

Халиб украл ее из ущелья Семи Ветров, потому что Малике было предсказано быть ключом. Живым отмыканием границы между миром мертвых и живых. Ему нужно было это отмыкание лишь однажды. Ровно настолько, чтобы душа его жены Лейлы, умершей от черной лихорадки, смогла шагнуть сквозь камень надгробия. Князь хотел увидеть ее лицо хотя бы на одно мгновение. Ради этого он был готов на все.

В первый день пути он видел в Малике только инструмент. Холодный, опасный артефакт, завернутый в человеческую кожу. Он говорил с ней коротко, приказами: «Пей», «Держи повод». Девушка отвечала так же скупо, глядя куда-то поверх его плеча своими странными, тёмно-синими глазами, которые словно бездонные омуты, затягивали в свою глубину, и он боялся посмотреть в них, потому что знал: там, на самом дне, ждёт ответ на все вопросы, даже если они причинят боль.

На второй день их застигла песчаная буря. Небо рухнуло вниз, превратив белый день в багровые сумерки. Песок сек лица, забивался в рот и нос. Его воины сбились в кучу, закрывая лошадей плащами, паника начала передаваться животным.

Малика первой соскользнула с седла. Не дожидаясь приказа , она подошла к бьющемуся в постромках жеребцу князя. Опустилась перед ним прямо в ревущий песок, положила узкую ладонь на храпящую морду. Что-то тихо зашептала — не слова даже, а глухое, вибрирующее воркование, каким матери успокаивают младенцев. И лошадь замерла, тяжело раздувая бока. Затем девушка пошла к остальным. Она просто гладила коней по шее, вытирала им глаза краем своего рукава, забирала у всадников поводья, давая возможность прикрыть лица тканью.

Когда буря схлынула так же внезапно, как началась, оставив после себя звенящую тишину и барханы на месте дороги, Халиб увидел, что его люди молчат. Они смотрели на девушку, перемазанную пылью, с разбитой до крови губой, и в их глазах вместо привычного равнодушия стояло что-то похожее на стыд.

Вечером, когда разбили лагерь у пересохшего колодца, Халиб сам принес ей воды в медной чаше. — Твоя жена боялась грозы? — вдруг спросила Малика, принимая воду. Ее голос звучал хрипло. Князь опешил. Никто при нем не говорил о Лейле с тех пор, как закрыли гроб.

— У нее начиналась падучая, — ответил он против воли. — От любого громового раската.

— А ты садился рядом и держал ее за руку, пока тучи не уйдут, — кивнула Малика, словно знала это всегда. — Я вижу след твоей ладони на ее памяти. Он там самый глубокий. Ты хороший муж, князь. Был хорошим.

Халиб резко обернулся, и в его глазах, обычно холодных, как лед горных вершин, вспыхнуло нечто опасное. Малика смотрела на него не с тем страхом, которого он ожидал, и не с той яростью, которую он заслуживал, как ее похитилель. В её взгляде читалась тихая, почти болезненная жалость.

— Ты говоришь о ней так, будто она всё ещё здесь, — тихо произнесла Малика, проигнорировав его угрожающий взгляд. — Ты хочешь вернуть её, князь, но разве она сама хотела бы, чтобы ты превратил свою жизнь в склеп? Ты не воскрешаешь любовь, ты просто не даешь ей умереть, чтобы не остаться наедине с пустотой.

Халиб почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние, и грубо схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои глаза. Его пальцы сжимались жестко, почти до боли — он хотел причинить ей эту боль, чтобы стереть выражение сострадания с её лица.

— Заткнись, — прошипел он, и его голос, низкий и вибрирующий от ярости, эхом отразился от каменных стен. — Ты здесь не для того, чтобы лезть в мою душу своими грязными пальцами. Ты — ключ. Инструмент. Кусок плоти и крови, который поможет мне увидеть вновь ту, единственную, кто был достоин моего дыхания.

Он оттолкнул её от себя так, что она упала навзничь. Его сердце предательски пропустило удар, и это пугало его больше, чем любая неудача в его жизни. Он не хотел видеть в ней человека. Он не хотел замечать, как дрожат её ресницы или как искренне звучат её слова.

— Не смей жалеть меня, — добавил он уже тише, но с еще большей жестокостью в каждом слове. — Жалость — это удел слабых, а ты — пленница. Если ты еще раз откроешь рот, чтобы рассуждать о моих чувствах, я позабочусь о том, чтобы ты забыла, как звучит твой собственный голос. Ты для меня — ничто. Помни об этом, когда будешь молиться своему богу, чтобы я не передумал использовать тебя раньше срока.

Халиб развернулся и ушел. Двигаясь подальше от лагеря он тяжело дышал, в груди, там, где должна была быть лишь холодная решимость, разливалось странное, тягучее тепло, которое он ненавидел всей душой. Он был зол на неё, но еще больше — на самого себя, за то, что её слова задевают его, заставляют задумываться.

На третий день они проезжали выжженную солнцем деревню, брошенную после набега степняков. Пепелища еще дымились. На единственной чудом уцелевшей яблоне сидел тощий мальчишка лет шести и монотонно раскачивался, грызя сухую корку. Мать лежала неподалеку, лицом в пыль. Умерла, видимо, два дня назад, пытаясь доползти до колодца.

Отряд проехал мимо. Воины привыкли к костям на дорогах своих владений. Но Малики соскользнула с седла, прежде чем Халиб успел рыкнуть приказ двигаться дальше. Подошла к дереву, сняла с пояса свою флягу — последнюю с пресной водой — и протянула мальчику. Тот сначала сжался, ожидая удара, а потом вцепился во флягу обеими руками.

Малика опустилась на колени перед телом женщины. Закрыла ей незрячие глаза, сложила руки на груди. Достала из-за пазухи маленький гладкий речной голыш — наверное, талисман из родного ущелья — и вложила женщине в ладони. Поправила сбившийся платок.

— Куда мы едем, князь? — спросила она, поднимаясь и отряхивая колени. Голос ее был абсолютно спокоен. — На кладбище?

— В мой замок, — хрипло отозвался Халиб. — Там старая усыпальница.

— Ей будет холодно в земле, если оставить ее так, — Малика кивнула на мертвую крестьянку. — Возьми ее с собой. Пусть хоть кости лежат в освященной земле, а не воронье клюет глаза. Мальчишку тоже возьми. Твоя земля большая, найдешь, кому отдать.

Халиб посмотрел на свои руки в кожаных перчатках. Посмотрел на мальчика, который теперь жадно пил, захлебываясь. Посмотрел на женщину, чьи черты Малика сделала почти умиротворенными.

До этого момента путь казался ему черным тоннелем, в конце которого мерцал единственный огонек — могила Лейлы. Но сейчас тьма внутри самого тоннеля стала чуть менее плотной.

Он резко свистнул, подзывая Илкута:

— Забирай тело. Заверни в попону. Парнишку привяжи к своему седлу.

Ночь обволакивала лагерь густой тишиной, нарушаемой лишь сухим треском углей. Халиб не сводил глаз с Малики. Она сидела напротив, протянув ладони к огню, и в этом простом жесте было столько беззащитности, что у него внутри всё сжалось. Она смотрела в небо, вглядываясь в россыпь звезд с такой нежностью, словно узнавала в них давних знакомых.

В танцующих бликах пламени её лицо преобразилось. Исчезла привычная маска холодного, почти механического спокойствия, которую он привык видеть. Теперь перед ним был живой человек — изможденный, с тенью глубокой печали в уголках губ, но пугающе искренний.

Халиб наблюдал за Маликой, и каждое её движение, каждое проявление искренней жалости к окружающим отзывались в нём глухой болью. Она умела сострадать, умела отдавать тепло, даже когда сама была истощена. Глядя на неё, Халиб чувствовал себя опустошенным и черствым. Смерть жены выжгла в нём всё живое, оставив лишь холодную пустоту. Он не мог сопереживать другим, потому что всё его горе было направлено внутрь, на самого себя. В сравнении с её широкой душой он казался себе слабым — человеком, который заперся в своей скорби и разучился чувствовать что-то, кроме собственной потери.

Внезапно в голову Халиба ворвалась мысль, от которой его самого бросило в дрожь.

Она была ядовитой, липкой, невыносимой:

—Если для того, чтобы отворить врата, потребуется жизнь этой девушки, разве это не большая плата, разве могу я так поступить с ней?

Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри закипает ярость на самого себя. С тех пор как не стало Лейлы, он привык мерить мир категориями потерь и приобретений, и почему именно сейчас эта холодная расчетливость показалась ему чем-то омерзительным. Нет, он не отступит от задуманного. Он не позволит себе свернуть с пути.

Впереди оставалось десять дней. Десять дней до холодного серого гранита родовой усыпальницы, до ритуала, который обещал вернуть ему смысл существования. Халиб отвел взгляд от Малики, глядя в пустоту. Он знал, что сделает всё необходимое. И чтобы не сойти с ума от собственной жестокости, он пообещал себе одно: он сделает всё, чтобы больше не чувствовать к ней жалости. Ни капли.

Глава 4.

Ветер с северных гор был острым, как осколок льда. Он рвал шерстяную накидку и забирался под ткань дорожного платья, но Малика почти не чувствовала холода. Она сидела перед князем на широкой спине его вороного жеребца. Его левая рука, затянутая в кожу, держала поводья, а правая — стальным обручем обвилась вокруг талии. Малика понимала, что это не для того, чтобы она не упала, а для того, чтобы не сбежала.

Путники спускались вниз по козьим тропам уже шестой час. Внизу, там, где горы сходили на нет выжженной степью, лежал их путь. Туда, к южным селениям, к гробницы жены, везет ее князь понимала Малика.

— Ешь, — бросил он, не поворачивая головы и выдергивая ее из размышлений.

Он протянул Малике кусок черствой лепешки, завернутый в холстину. Их пальцы соприкоснулись. . Малика хотела бы отшатнуться. Но вместо этого ладони девушки вспыхнули жаром.

Сердце сжалось так больно, что перехватило дыхание.

— Как можно ненавидеть человека, чья спина выглядит вырезанной из векового камня? Как можно желать зла тому, чье несчастье весит больше, чем вся эта гора за спиной? Я знаю его боль. Знаю, что его любимая жена, Лейла ушла за Грань год назад, и ни один жрец, ни одна ведьма не смогли ее вернуть. Теперь Халиб собирается нарушить саму суть мироздания ради одного взгляда той единственной, ради которой ему не жалко и жизни, используя меня, как ключ - думала Малика.

—Я инструмент - напоминала она себе, когда путники снова пустили коней в рысь. —Я вещь. Дорогая, редкая, опасная вещь. Но почему тогда каждый раз, когда его подбородок касается моих волос, чтобы отдать очередной приказ — «Поехали», «Держись крепче» — внутри меня все трепещет? Почему разум кричит об опасности похищения, а тело реагирует на него как на источник защиты. Почему я вижу в нем не воина, похитившего меня и способного лишить жизни, ради достижения своей цели, а человека, внутри которого течет раскаленная лава горя - спрашивала себя Малика.

Ненавидеть такую красоту и такую боль у нее физиологически не получается; вместо этого сердце сжимается в тугой, горячий комок предвосхищения чего-то неизбежного.

К ночи первого дня путники разбили лагерь в расщелине. Халиб помог Марики спуститься на землю, толкнув в плечо. Жестко, безразлично. И ушел разтавлять воинов на посты, оставив девушку смотреть на то, как пляшут тени от костра на стенах камней.

Утро второго дня началось с дрожи земли. Небо на юге, куда они держали путь, еще недавно чистое, стремительно почернело. Песчаная буря шла стеной, пожирая горизонт.

Жеребец Халиба встал на дыбы. За ним заржали лошади воинов. Животные обезумели от запаха озона и надвигающейся смерти. Конь князя закрутился на месте, грозя сбросить обоих прямо на острые камни. Рука Халиба железной хваткой впилась в талию Малики, вторая натянула повод до хруста. — Сиди смирно! — рявкнул он. — Если слетишь, шею свернешь!

Но Малика уже не слышала. Страх за этих огромных, перепуганных зверей оказался сильнее страха перед похитителем. Девушка выскользнула из-под его руки, соскользнула с высокой луки седла прямо в пыль и бросилась к голове его жеребца.

— Тише, хороший, тише, мальчик, — зашептала Малика, успокаивая. Ее ладони легли на горячую, покрытую пеной шкуру. — Мы здесь. Мы дышим. Видишь? Дышим.

Лошадь фыркнула, кося бешеным глазом, и вдруг начала оседать, подчиняясь шепоту девушки. Воины Халиба, сами едва удерживающие своих скакунов, смотрели на это с суеверным ужасом. Когда стена песка накрыла все, превратив день в глухую рыжую ночь, Малика стояла посреди бушующего ада, прижимаясь к шее вороного, и гладила по холке остальных трех лошадей, пока Халиб и его люди укрывались закрыв лица тканью.

Буря улеглась так же внезапно, как и началась. Воздух стал тяжелым, пахнущим горячей пылью. Наступила звенящая тишина.

Халиб подошел к Малике. Его лицо было серым от пыли, глаза казались провалами в бездну. Впервые за весь путь в них не было только приказа. Там было что-то темное, изумленное. Все трое воинов смотрели на меня так, будто она была не пленницей, а духом пустыни, вышедшим им навстречу.

—Тепло. Между нами впервые потеплел воздух - подумала Малика.

Малике казалось, что броня между ними треснула. Что теперь, разделив страх бури, она может разделить и его боль. — Твоя жена боялась грозы? — вдруг спросила Малика, глядя, на Халиба

И он ей ответил изумилась она, робко, чуть слышно, но ответил.

— У нее начиналась падучая, от любого громового раската.

Но потом она, не желая того сделала самую главную ошибку, пожалела его и хотела дать совет. И поняла , как он сразу же изменился, как все вокруг них почернело.

- Никогда не спрашивайте о мертвых святых тех, кто готов разрушить ради них миры - подумала Малика.

Его голова медленно повернулась. Пальцы побелели. В одно движение он оказался рядом. Земля качнулась. Князь схватил её за подбородок — жестко, оставляя синяки, — и дернул вверх, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

От него пахнуло такой первобытной яростью, что ноги подкосились. Его губы искривились в страшном оскале. Он рычал ей в лицо, брызгая слюной, злые, обидные слова, а она не могла пошевелиться, в ее глазах застыли слезы.

- Что же я наделала - думала Малика.

Он оттолкнул девушку так, что она упала навзничь.

С того момента он перестал замечать Малику. Совсем. Словно она снова стала вещью, но теперь — сломанной, неприятной вещью. Он отдавал распоряжения через воинов:

— Дайте девке лепешку. —Бросьте ей одеяло.

А когда ночью Малика не смогла сдержать слез от унижения и разрывающего грудь чувства, он даже не повернулся на другой бок. Закрылся глубже, вбив между ними каменную стену своего горя.

На утро третьего дня ветер принес запах гари. Разграбленное селение встретило путников выбитыми дверями и пеплом. Дома стояли выпотрошенными коробками.

Конь переступил через тело старика, уставившегося в небо остекленевшими глазами. Воины напряглись, положив руки на мечи, готовые встретить засаду. Хабил сидел в седле ровно, осматривая руины холодным взглядом стратега. Ему не было дела до мертвецов. Ему нужна была лишь дорога на юг.

А потом Малика увидела , что на единственной чудом уцелевшей яблоне сидел тощий мальчишка лет пяти и монотонно раскачивался, грызя сухую корку. Мать лежала неподалеку, лицом в пыль.

Мир поплыл перед глазами. Жалость ударила под колени сильнее, чем жажда.

Сам князь даже не изменился в лице. Ни презрения, ни гнева, ни жалости. Только бесконечная, выжигающая дотла отстраненность. Он посмотрел на женщину, затем на мальчика, затем перевел взгляд на Малику. Будто оценивал ущерб, который нанесет их графику лишний груз. Но ее просьбу взять с собой женщину и захоронить как подобает и принять на свою землю мальчишку он не проигнорировал, а безцветным голосом отдал приказ своему воину.

Затем развернул жеребца и тронул его с места, объезжая пепелище.

Безразличие оказалось хуже вчерашнего рычания. Тогда в нем была жизнь — злая, ядовитая, но жизнь. Сейчас в нем осталась только функция. Функция инструмента, который ведет другой инструмент к цели.

Малика смотрела в перед боясь пошевелиться. Девушку трясло. Впервые в жизни сердце Малики тянулось к чужому человеку с такой силой, что становилось физически больно. Она хотела остановить коня, вцепиться в его плащ и кричать, умолять посмотреть ей в глаза. Сказать, что она откроет любую Границу, найдет любую лазейку, только пусть он перестанет быть куском льда. Пусть он снова увидит в ней кого-то живого.

Но Малика лишь глотала колючую пыль, поднятую копытами его отряда.

— Я всего лишь ключ. А ключи не имеют права испытывать какие быто небыло чувства - повторяла себе Малика.

Глава 5.

Седьмой день пути стер границу между степью и небом. Горизонт дрожал в мареве, копыта коней вязли в серой пыли, а солнце висело над головой раскаленным медным диском. Малика чувствовала, как каждое движение отдается тупой болью в бедрах — тяжело передвигаться верхом впереди князя, когда спина прямая, а плечи не смеют ссутулиться под его тяжелым взглядом.

Она физически ощущала его взгляд меж лопаток. Он не жег, не сверлил — он был тяжелее камня. Взгляд человека, который смотрит на гниющую рану, которую приходится терпеть ради высшей цели.

Но еще тяжелее Малики было от вибрирующей между ними отчужденности. Это была не просто тишина. Это был вакуум. Звук их собственного дыхания казался святотатством в этой плотной, звенящей пустоте. Малика пыталась ее заполнить. Искала бреши в его броне с отчаянием утопающего, цеплялась за любую соломинку, чтобы пробить глухую стену, которой он отгородился. Когда они проходили мимо цветущих диких яблонь у пересохшего русла реки, она обернулась в седле, позволив себе легкую улыбку:

— Говорят, из этих яблок делают лучшую пастилу в предгорьях. Ваша земля щедра, князь?

Халиб смотрел сквозь нее так, словно перед ним был мираж. Его вороной жеребец всхрапнул, переступая с ноги на ногу, а князь лишь едва заметно натянул повод, заставляя животное сменить аллюр. Ответа не последовало.

И все же, несмотря на боль, которую Малика испытывала от пренебрежения Халиба. Она видела усталость и обреченность на лице князя. Сердце Малики сжималось от острой, почти болезненной нежности. И ей хотелось стереть это хотя бы словом. Сделать то единственное, что всегда помогало ей находить общий язык с людьми — проявить участие там, где оно болит сильнее всего.

И она пробовала снова:

— Ваша земля… она дышит древней силой. Говорят, эти холмы помнят первых богов.

Его губы дрогнули. Малика затаила дыхание, ожидая хотя бы тени усмешки. Но Халиб медленно перевел глаза на нее, обжог взглядом и отвернулся к горизонту, окончательно захлопывая створки.

В следующий день небо затянуло тяжелыми тучами. Пахло грозой и озоном. Малика поежилась от пронизывающего ветра и попыталась заполнить гнетущую тишину звуком собственного голоса:

— Будет ливень. В ущельях такие потоки сносят целые караваны. Может нам стоит поискать укрытие в скалах?

Илкут позади кашлянул, явно смущенный ее навязчивостью. Халиб медленно повернул голову. Его глаза скользнули по лицу Малики, не задерживаясь ни на влажной пряди волос, прилипшей к щеке, ни на искусанных от холода губах. Он посмотрел куда-то сквозь ее переносицу, в пустоту.

— Ты задаешь вопросы тому, кто держит карту, — произнес он ровно, без интонаций. — Держи свое мнение при себе. И рот закрой, пока пыль не глотнула.

Его слова ударили хлестче любой плети. Не оскорбление — хуже. Полное, абсолютное отрицание ее существования. Для него она стала просто деталью ландшафта. Колючим кустом перекати-поля, который катится следом, потому что того требует ветер чужой воли.

Следующие пару дней для Малики напоминали самый странный морок в ее жизни. Чем больше льда нарастало между ними, тем сильнее разгорался пожар внутри нее. Каждое утро становилось пыткой. Просыпаться, видеть его профиль, освещенный первыми лучами, чувствовать запах костра, кожи и сухой полыни, исходящий от его плаща, и понимать: он ненавидит тебя. Ненавидит настолько, что готов избавиться от тебя, если бы не его высшая цель, не его безумное желание вернуть свою прежнюю жизнь и единственную любовь. И этой ненависти она не понимала, ведь она ничего не сделала князю плохого.

— Как объяснить сердцу, что ты — ключ? Что твоя единственная ценность в том, чтобы стать разменной монетой? – мысленно обдумывала Марика.

Но с каждым днем это объяснялось все больнее. Сердце отказывалось слушать разум. Оно трепетало от каждого случайного соприкосновения их рукавов, когда тропа сужалась. Оно заходилось в горле, когда ночью он отдавал ей свой мех с водой, даже не глядя в глаза. Эта ненависть была такой чистой, такой концентрированной, что походила на обратную сторону абсолютной любви. В каждом движении мужчины — в том, как он поправляет перевязь меча, как хмурится, всматриваясь в ущелье, как коротко бросает приказы воинам — Малика чувствовала угрозу. И дорожила им до безумия. Она ловила себя на мысли, что хочет коснуться жесткой складки у его рта просто для того, чтобы увидеть, способен ли он хоть на какую-то мягкость.

Опасность пришла на одиннадцатый день.

Бран первым заметил блеск металла на уступе скалы. Засада. Стрелы посыпались сверху раньше, чем они успели обнажить клинки. Впереди путь перегородил обвал — кто-то намеренно сбросил камни в узкий проход. Позади раздался боевой клич людей горного клана.