Пленница ледяного сердца
Мир сузился до звона тетивы и запаха крови. Бран принял три стрелы в щит, закрывая князя. Люта выдернули из седла арканом прямо на глазах у Малики.
Всё произошло быстрее, чем бьется пульс.
Малика закричала — тонко, по-звериному. Страх оказался оглушающим, но он же и прочистил голову. Она увидела, как один из налетчиков замахивается кривым ятаганом на упавшего Люта.
У нее не было оружия. Был только тяжелый бронзовый гребень, которым она закалывала волосы перед сном, и инстинкт женщины, чье сердце уже сделало выбор.
Она ударила первой. Не думая. Гребень вошел глубоко в шею горца, там, где кончается край кольчужного капюшона. Мужчина булькнул кровью и осел в пыль.
Время замедлилось.
Рядом просвистела стрела. Еще одна скользнула по наплечнику Халиба, сорвав кусок дорогой ткани. Князь не обернулся. Он вообще не смотрел на нее. Он рубился со звериной, пугающей эффективностью, прикрывая Илкута, который пытался поднять Люта.
Но потом взгляд Халиба метнулся влево. На долю секунды. Там, откуда должен был прилететь смертельный удар в незащищенную спину Малики.
Он не успел бы добежать. Расстояние было слишком велико, он был связан боем.
Удар не прилетел.
Из-за камней выскочил пятый разбойник, которого они пропустили. Он занес клинок над Маликой, отвлекшейся на поверженного врага.
И вдруг тело нападавшего дернулось. Из его груди на две ладони вылез окровавленный наконечник тяжелой охотничьей стрелы. Воин упал лицом вниз.
За его спиной стоял Халиб. Он бросил лук обратно за плечо, даже не взглянув на убитого. Его темные глаза нашли лицо Малики. Всего на мгновение. В них не было ни благодарности, ни облегчения. Только холодный, расчетливый факт: имущество не повреждено.
Но этого мига хватило.
Когда бой закончился — быстро, кроваво, благодаря ярости князя и внезапной помощи отряда горных стражей, которые оказались неподалеку, — наступила тишина. Илкут сидел на земле, белый как мел, сжимая рукоять кинжала. Бран чистил лезвие топора пучком сухой травы. Возле Брана сидел подобранный мальчуган Эйден и жался к нему, словно пытаясь слиться с тканью его походного плаща. Нападение разбойников произошло так внезапно, что в голове до сих пор стоял гул от криков и лязга стали, и только сейчас, в наступившей тишине, до всех дошло, что произошло.
Малика сидела на камне, опустошенная. Руки тряслись так сильно, что она спрятала их между колен. Бронзовый гребень остался торчать в шее мертвеца.
Она подняла глаза. Халиб стоял в трех шагах. Черная от чужой крови рубаха, порез на скуле, тяжелое дыхание. Он смотрел на нее долго, изучающе, впервые за неделю позволив себе не отводить взгляд сразу. Словно заново оценивал прочность ключа, который чуть не сломали в первом же замке.
Затем он подошел. Остановился вплотную, заслоняя собой низкое солнце. Его тень накрыла ее целиком.
Малика сжалась, ожидая удара, холодного приказа, новой стены презрения за то, что вмешалась в мужскую резню. За то, что убила человека. За то, что посмела дышать одним воздухом с его скорбью.
Князь медленно протянул руку. Малика зажмурилась.
Пальцы Халиба сомкнулись на древке стрелы, торчащей рядом с ее сапогом. Он вырвал ее одним резким движением, переломил о колено и отбросил в кусты. Затем достал из седельной сумки чистую тряпицу и молча протянул ей.
Их пальцы соприкоснулись.
Его кожа была горячей, покрытой липкими пятнами пота и чужой крови.
— Если хочешь выжить, держись моего стремени, — ровно произнес он, возвращая голосу привычный металл. — И никогда больше не лезь вперед меня. Я сам решаю, кого защищать.
Он отвернулся, пошел к своему коню. Сел в седло, расправил плечи. Приказал выступать.
Малика смотрела ему вслед, прижимая к груди ненужную теперь тряпицу. Опасность сблизила их ровно на толщину кожаного ремня его стремени. Он позволил ей жить, потому что она оказалась полезной. Потому что защищала его воинов.
Но пока он шел к лошади, Малика видела, как мелко, почти незаметно дрожат его руки.
Ее сердце глухо ударило в ребра. Ключ может застрять в скважине. Но иногда замок ломается первым. Чувствовать в каждом движении мужчины ненависть и при этом осознавать, что именно эта тьма становится твоим единственным светом — самая жестокая форма привязанности. Объяснить это рассудку невозможно. Оставалось лишь одно: держаться указанного стремени и надеяться, что когда-нибудь броня даст трещину.
Глава 6.
Седьмой день пути пах серой пылью, раскаленным камнем и сухим жаром, поднимающимся от растрескавшейся земли. Халиб правил своими воинами в привычном каменном молчании. Он не смотрел на Малику, сидевшую впереди него на холке его вороного жеребца. Не поворачивал головы, когда она тихо напевала под нос что-то своим голосом, от которого у любого другого мужчины пошли бы мурашки по коже. Его пальцы, сжимающие поводья, немели от напряжения — не из-за жары, а из-за дикого, первобытного желания разжать их, впиться в талию девушки впереди и притянуть к себе. Вплотную. Так, чтобы почувствовать каждый ее вдох.
Это было невыносимо. Это было неправильно. Малика всего лишь ключ. Холодный, украденный инструмент. Он везет ее не ради ее глаз цвета грозового неба. Ему нужна Лейла. Только Лейла. Его жена, его душа, чье остывающее тело сейчас лежит в гробу. Но тело предавало князя с самого первого дня.
Его ноздри дрожали, уловив тонкий аромат дикой сливы и горького миндаля, въевшийся в ее плащ. Сердце, которое Халиб считал выжженным дотла после смерти Лейлы, пропускало удар. Глупость. Морок.
Малика обернулась через плечо. В уголках ее глаз собрались лукавые морщинки, на ее лице, покрытом дорожной пылью, пробилась легкая, почти незаметная улыбка. Предвещающая что-то теплое, живое, манящее.
Ее губы приоткрылись, выпуская слова.
— Говорят, из этих яблок делают лучшую пастилу в предгорьях. Ваша земля щедра, князь?
Халиб открыл рот, чтобы рявкнуть привычное «Молчи, женщина», или спросить, какого демона она лезет в дела южных провинций, но слова застряли в горле. Он видел шевеление ее губ. И ничего более.
Весь мир сузился до этого крошечного пространства между ними. Зной отступил. Шум лагеря исчез. Остался только гипнотический танец ее рта. Как смыкаются и расходятся полные губы, обрисовывая каждый звук. Как влажно блестит нижняя губа там, где она недавно провела по ней языком. Ему безумно захотелось накрыть этот рот своим, втянуть этот язык в себя, заставить замолчать единственным возможным способом — Полные, четко очерченные губы. Халиб почувствовал, как пересохло во рту. Он завис на них дольше дозволенного, глядя сквозь девушку пустым взглядом, пока его легкие жадно впитывали ее выдох.
Князь чувствовал, как каменеют мышцы челюсти. Его пальцы, лежащие на рукояти сабли, побелели от напряжения. Если он сейчас пошевелится, он схватит ее прямо здесь, на глазах у изумленных воинов, швырнет на горячий песок и возьмет так глубоко, чтобы навсегда выбить память о Лейле.
— Это точно морок, — панически кричал разум откуда-то издалека. — Это раскаленная земля крадет рассудок. Я хочу женщину. Любую. Я слишком долго ночью прижимаю к себе воспоминания о жене, согреваясь о них. Лейла… я делаю это ради Лейлы».
Но перед глазами стояла не Лейла. Перед глазами были эти губы, задавшие самый обыденный, самый человеческий вопрос в мире. Женщина, которая должна быть пустым ключом, обращалась к нему с вопросом. И эта простая, земная жажда жизни сводила Халиба с ума еще сильнее.
Чтобы не натворить непоправимого, он резко, рвано выдохнул сквозь зубы. Ему пришлось силой отвести глаза, вперившись в пыльную дорогу.
Весь следующий день Халиб провел в глухой броне молчания. Он игнорировал Малику так, словно она была не живым человеком из плоти и крови, а призраком. На ее немногочисленные слова он лишь подгонял коня, заставляя того перепрыгивать препятствия с такой силой, что девушка едва удерживалась в седле. Халиб даже не поворачивал головы.
Это было единственным спасением. Если он не будет смотреть на нее, если заткнет уши ватой собственного презрения, проклятый морок отступит.
Он вбивал себе это раскаленными гвоздями: он не может предать память о жене. Нужно просто дотянуть до замка южных земель. Там толстые стены, там есть ледяное вино, способное выжечь внутренности, и доступные женщины без имен и лиц. В объятиях покорных южанок это наваждение покинет его разум. Она сама станет никем. Пустой оболочкой. Всего четыре дня этой пытки.
Десятый день встретил их низким, давящим небом. Воздух стал густым, тяжелым и пах озоном. Они двигались по дну глубокого ущелья, где каменные стены сходились над головой узким зловещим мешком. Под копытами хлюпала глина.
Малике пришлось сесть еще ближе к нему на холке жеребца, почти прижимаясь спиной к его груди, потому что тропа сузилась. Ее волосы щекотали его небритую челюсть. Халиб чувствовал жар ее тела сквозь свою одежду. Нервы, натянутые до звона за десять дней этого добровольного ада, были готовы лопнуть.
— Будет ливень, — произнесла Малика прямо перед ним. Голос был ровным, деловитым, но Халиб слышал в нем скрытую тревогу.
— В ущельях такие потоки сносят целые караваны. Может нам стоит поискать укрытие в скалах?
Халиб дернулся, словно его ударили плетью по открытой ране. Развернуть коня. Искать укрытие. Слушать ее. Сидеть в замкнутом пространстве пещеры наедине с ней, пока снаружи хлещет вода. Эта мысль была невыносима. Терпение, державшееся на гнилых нитках, оборвалось с сухим треском.
Князь резко натянул поводья, останавливая вороного. Жеребец захрипел и забил копытом.
— Ты задаешь вопросы тому, кто держит карту, — произнес он ровно, без интонаций. — Держи свое мнение при себе. И рот закрой, пока пыль не глотнула.
Малика вздрогнула всем телом. В расширенных глазах цвета грозового неба плеснулся чистый ужас. Девушка прикусила губу до крови, опустила ресницы, пряча взгляд, и больше не произнесла ни слова.
Халит тяжело выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Ему стало гадко от самого себя. Но эта вспышка дала минутное облегчение. Он снова взял поводья, посылая коня вперед жесткой рукой.
Опасность пришла на одиннадцатый день.
Первым блеск металла на уступе заметил Бран. Халиб даже не успел осознать, что это — блик солнца на стали или обман зрения, как воздух наполнился свистом. Засада.
Стрелы ударили раньше, чем они коснулись рукоятей. Впереди, перекрывая узкий проход, высилась груда свежих камней — кто-то постарался, чтобы они оказались в ловушке.
Мир схлопнулся до одного звука — сухого щелчка тетивы — и тошнотворного запаха железа. Халиб видел, как Люта выдернули из седла арканом, словно дикого зверя.
Малика закричала. Этот звук прорезал шум битвы — тонкий, животный, полный ужаса. Но именно этот крик выбил Халиба из оцепенение. Он увидел, как разбойник заносит кривой ятаган над упавшим Лютом.
У Малики не было клинка. В её руке блеснул лишь тяжелый бронзовый гребень. Но в этот миг она не была хрупкой девушкой. Она была яростью.
Она ударила первой. Не раздумывая, не колеблясь. Острие гребня вошло точно в уязвимое место — в стык между кольчужным капюшоном и шеей. Разбойник даже не успел вскрикнуть, лишь булькнул, захлебнувшись собственной кровью, и тяжело осел в пыль.
В этот момент время для Халиба остановилось. Он смотрел на Малику, на эту женщину и чувствовал, как внутри что-то надламывается. Вокруг продолжалось сражение, но он видел только её — застывшую, с окровавленным гребнем в руке, посреди этого кровавого пира.
Из-за камней, которые они посчитали безопасными, выскочил пятый разбойник — тот самый, которого пропустили в горячке схватки. Он двигался бесшумно, тенью смерти. Занес кривой клинок над Маликой, отвлекшейся на поверженного ею врага.
Время для князя растянулось в тягучую смолу. Расстояние было слишком велико. Он был связан боем и не успел бы добежать. Но тело среагировало быстрее мысли. Рука сама собой рванула валяющийся рядом лук. Пальцы нащупали оперение стрелы в туле. Дерево скрипнуло, изгибаясь под нечеловеческим натяжением тетивы. Мир сузился до одной точки — спины разбойника. Выдох. Замер. Отпустил.
Тело нападавшего дернулось. Из его груди на две ладони вылез окровавленный наконечник тяжелой охотничьей стрелы с черным оперением. Воин хрипло булькнул, захлебываясь собственной кровью, выронил оружие и упал лицом вниз, подняв облачко серой пыли.
Бой закончился быстро. Воздух пах медью, порохом и вспоротым животом.
Халиб подошел к Малике. Медленно. Тяжело. Его сапоги чавкнули в грязи. Он остановился прямо перед ней, заслоняя низкое солнце.
Он, конечно, испугался за нее. Любой идиот понял бы это по тому, как дрогнула рука, выпускавшая стрелу, как замерло сердце на один страшный удар.
Это все только потому что , если она умрет — ритуал сорвется – думал Халиб. Так он убеждал себя, глядя на ее дрожащие плечи.
Халиб достал чистую тряпицу и молча протянул ткань девушке. Их пальцы соприкоснулись случайно, когда Малика брала лоскут. На долю секунды. Просто кожа к коже. Теплое к холодному.
Ее кожа была нежнее всего, чего касались руки южного воина за последний год. Нежнее шелка наложниц, прохладнее мрамора гробниц. Халиб почувствовал, как земля уходит из-под ног. Ему безумно хотелось перехватить эту узкую ладонь,. Усилием воли он заставил себя отдернуть руку, словно обжегся.
— Если хочешь выжить, держись моего стремени, — ровно произнес он, возвращая голосу привычный металл. — И никогда больше не лезь вперед меня. Я сам решаю, кого защищать.
Он отвернулся, пошел к своему коню. Сел в седло одним плавным движением хищника, расправил плечи, застегивая верхнюю пряжку дублета, чтобы скрыть разорванный наплечник. Халиб даже не посмотрел вниз. Его глаза продолжали сканировать скалы вокруг. Но когда девушка оказалась достаточно близко, князь молниеносно выбросил руку вбок. Сильные пальцы сомкнулись на ее предплечье — жестко, почти болезненно, впиваясь в плоть поверх рукава. Не давая Малики времени опомниться или отстраниться, князь дернул ее на себя с силой, способной выдернуть из седла вражеского воина и в следующую секунду Малика врезалась спиной в твердую, горячую грудь Халиба. Стальной обруч его рук тут же сомкнулся вокруг талии девушки, припечатывая плотно к кожаному панцирю.
Глава 7.
Дорога, казалось, тянулась бесконечно, впитывая в себя последние капли дневного света. Малика сидела в седле, почти не двигаясь, чувствуя, как под копытами коня мерно дрожит сухая, потрескавшаяся земля. Впереди, на самом краю горизонта, уже проступали тяжелые, зубчатые очертания замка князя Халиба. Он вырастал из скал, словно продолжение самой горы — холодный, неприступный и пугающе величественный.
Малика прищурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то за пределами ярких пятен, которые плясали перед глазами. В ее краях, откуда она приехала, свет был мягким, рассеянным, словно пропущенным через слой серой ваты. Здесь же солнце казалось живым существом — тяжелым, властным и беспощадным. Оно выжигало тени, превращая узкие улочки в лабиринты из раскаленного камня.
Она невольно поправила воротник платья, который теперь казался нелепо плотным и душным. Ей хотелось расстегнуть его, подставить кожу прохладному сквозняку, но здесь, в этом застывшем мареве, прохлады, казалось, не существовало вовсе.
Для Малики места, которые они проезжали казались необычными: ранее она никогда не была на южных землях. Воздух здесь был густым и пряным, пахло раскалённой пылью, цветущими олеандрами и далеким морем. Солнце медленно опускалось, окрашивая небо в тревожные багровые тона. С каждой минутой тени становились длиннее, поглощая тропу, по которой они двигались. Малика знала: как только последние лучи окончательно угаснут и сумерки накроют долину, их путь завершится.
- Что ее ждет впереди? - думала девушка. Неизвестность пугала до дрожи в коленях, как бы отчаянно Малика ни пыталась отрицать этот липкий страх. Нет, лгать себе она разучилась в день смерти родителей, сидя под лестницей дядиного дома. Она прекрасно понимала: к концу месяца, в ночь полной луны, она исполнит свою миссию: откроет дверь между мирами.
- А потом? Если она выживет после такого соприкосновения с изнанкой мироздания … Куда ей идти? Обратно в дядин дом? Назад в сырую каморку, где она лишь ненужный лишний рот, ошибка природы, девка с ужасающим даром?
- Нет. Эта дорога отрезана навсегда. Впереди для нее была только земля Халиба. Может быть, после того как она отслужит князю, если дар не сожрет ее изнутри раньше, ей удастся найти здесь работу и пристанище.
Замок Халиба теперь нависал над ними, подавляя своими масштабами. Чем ближе они подъезжали, тем яснее становилась его чужеродность. Северные крепости строили из грубого гранита, чтобы прятаться в них от ледяного ветра; эта же громада была выточена из ослепительно белого песчаника, словно гигантский череп, выбеленный временем. Он не защищался от мира — он смотрел на него сверху вниз с ленивым превосходством хищника. Зубчатые стены оплетало зеленое кружево лиан, а вместо привычных черных бойниц темнели глубокие арочные проемы, похожие на пустые глазницы.
Их небольшой отряд замедлил шаг перед мостом через высохший ров. Под копытами гулко застучали доски, пахнущие дегтем. Замок встретил их тишиной. Здесь не горели приветственные огни, никто не вышел на стены полюбоваться на возвращение князя. Тяжелые ворота закрылись за их спинами с глухим, окончательным лязгом, отрезая путь к отступлению.
Первым спешился сам Халиб. Спрыгнул на брусчатку двора тяжело, по-хозяйски, даже не поглядев, удержится ли в седле его странная ноша. Малика дернулась, чтобы опереться о стремя, но сильная рука схватила ее за ворот плаща. Князь буквально стянул ее вниз, словно куль с мукой. Воздух выбило из легких, камни больно ударили по пяткам.
К Халибу шагнул мужчина — местный, судя по нашивкам на плече. В отличие от молчаливых воинов, которые их сопровождали , этот смотрел на князя дерзко, исподлобья. Забрав поводья лошадей, сообщив князю о положении дел в его отсутствие и выслушав распоряжения о устройстве Эйдена и захоронении его матери, он повел их в темноту арки, коротко кивнув страже.
Чуть поодаль, у подножия главной лестницы, сгрудилась прислуга замка. Управитель — круглый, плотный мужчина с бегающими глазками. Три служанки в серых платьях. Старший псарь. По их сгорбленным спинам и плотно сжатым губам было видно: они не рады своему хозяину. Совсем.
Наверняка они думали, что он пропал вместе с отрядом где-то в горах. И теперь внезапное возвращение князя рушило их хрупкий, выстроенный за эти недели мирок.
Халиб стянул перчатку, небрежно швырнул ее подбежавшему мальчишке-конюху и обвел двор тяжелым, темным взглядом. Люди внизу втянули головы в плечи.
— Исмаил, — голос Халиба был хриплым, сорванным сухим ветром. Он даже не повысил его, но управитель вздрогнул так сильно, что ключи на поясе жалобно звякнули.
— Ваша светлость! Вы живы! Мы подняли тревогу во все концы, мы... — залепетал толстяк, пытаясь поклониться, но объемный живот помешал ему согнуться достаточно низко.
— Молчать, — бросил князь, переводя взгляд на Малику. Голос его вновь стал властным, режущим слух. — Выделишь ей комнату в восточном крыле. Ту, угловую, подальше от моих покоев. Прикажи натаскать горячей воды полную медную лохань и принесите в ее покои ужин. Все ясно?
Халиб мазнул взглядом по лицу Малики и ушел. Его шаги гулко впечатывались в пыльный камень внутреннего двора, Халиб пересек его наискосок, направляясь к приземистому донжону. Он шел тяжело, подавшись вперед, словно нес на плечах вес всего своего невысказанного горя . Тень от высокой стены поглотила его фигуру за три удара сердца. Створки дубовых дверей со скрежетом сомкнулись за князем.
Малика осталась стоять посреди двора.
Служанка возникла рядом бесшумно. Девушка опустила голову так низко, что Малика видела только выбившуюся из-под платка прядь волос цвета выгоревшей соломы.
— Следуйте за мной, — прошелестела она, не поднимая глаз.
Малика едва переставляла ноги, послушно поплелась следом за служанкой. Та двигалась бесшумно, словно тень, уводя девушку всё дальше вглубь замка. Коридоры казались бесконечными: холодные каменные стены давили, а эхо собственных шагов отдавалось в ушах неприятным гулом. Наконец, служанка замедлила шаг. Они остановились перед дубовой дверью, обитой медными полосами. Служанка толкнула ее плечом. — Господин приказал эти покои. Здесь тихо.
Малика шагнула внутрь. Воздух был спертым, пропитанным застарелой пылью и сладковатым запахом тления — так пахнут покои, которые годами держали запертыми на ключ. Толстый персидский ковер с выцветшим узором из охотничьих сцен глушил шаги, превращая их в бесплотные тени. Кровать под тяжелым балдахином была застелена свежим, но колючим льном. В углу одиноко стоял бронзовый светильник. По средине комнаты стояла широкая лохань из потемневшей меди. На низком столике стоял серебряный поднос: мясо, лепешки, сыр, гроздья черного винограда и медный кувшин.
Дверь закрылась. Щелчок задвижки прозвучал в тишине как удар молотка.
Малика медленно подошла к окну. Отсюда открывался вид на внутренний колодец двора и черную громаду фамильного склепа. Солнце садилось , окрашивая небо в цвет запекшейся крови. - До полнолуния оставалось двадцать шесть дней - размышляла Малика. - Двадцать шесть закатов, после которых ей придется отворить засов между мирами.
- Халиб думает, что если увидит любимые глаза, то сможет договорить недосказанное, извиниться или просто запомнить изгиб ресниц еще раз. Глупец. Встреча с мертвыми никогда не приносит утешения. Она приносит только пепел, который потом приходится выгребать из горла годами. А засов между мирами — это не ржавая щеколда на калитке. Это печать, которая выжигает руки тому, кто ее касается. Уж она это знает, как никто.
В коридоре раздался тяжелый топот, сопровождаемый ритмичным позвякиванием металла. Двое слуг, тяжело дыша, внесли массивную деревянную бадью; горячая вода то и дело выплескивалась через край, оставляя на холодном камне темные, быстро испаряющиеся пятна. Комнату мгновенно заволокло густым, влажным маревом. Следом, почти не касаясь пола, проскользнул третий слуга — он бережно прижимал к себе поднос с едой, словно нес величайшую драгоценность.
Закончив приготовления, процессия бесшумно растворилась в дверях. Снаружи сухо щелкнула задвижка, отрезая Малику от остального мира.
Она осталась одна. Опустившись на край кровати, Малика почувствовала, как ноют мышцы — долгий путь в седле не прошел бесследно, и ноги предательски подрагивали. Она взяла с подноса виноградину, лениво покатала ее на языке, но приторная сладость показалась ей совершенно чужой, почти фальшивой.
Тишина, плотная и давящая, сомкнулась вокруг нее, словно невидимые стены. Девушка встала и прошлась по комнате, босыми ступнями ощущая ворс ковра. Подошла к двери, прижалась ухом к дереву. С той стороны не доносилось ни звука. Ни дыхания стражи, ни шарканья служанок. Только где-то далеко, в самом сердце горы, на которой стоял замок, мерно капала вода. Кап. Кап. Словно отсчитывала оставшиеся ей часы.