Невеста под залог

— А вот и наша наследница, — произнесла Анна Сергеевна, поднимаясь. — Любава, позволь тебе представить: Илья Семёнович Прохоров, поверенный покойного графа, его верный друг и хранитель всех бумаг. А это господин Трегубов, чиновник из губернской канцелярии.

Любава сделала лёгкий поклон. Старик поднялся, не спеша, и ответил ей вежливым, но сдержанным поклоном.

— Рад видеть вас, сударыня, — произнёс он. Голос у него был сухой, с лёгким скрипом, но звучал не враждебно. — Должен признаться, я до последнего не верил, что вы найдётесь. Но, слава Богу, ошибался.

— Благодарю, — тихо ответила Любава.

Она села на край стула, чувствуя на себе оценивающий взгляд старика. Он разглядывал её лицо, будто искал в нём знакомые черты.

— Поразительное сходство, — пробормотал он наконец, обращаясь скорее к самому себе. — Особенно глаза. Точно такие же были у вашей матери.

Любава вздрогнула. Матери? Она ничего не знала о своей матери в этом мире.

— Вы знали мою мать? — вырвалось у неё.

Старик поднял бровь.

— Знал, сударыня. И отца вашего знал. Хорошие были люди. Царствие им небесное.

Он перекрестился. Любава почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не знала этих людей, не помнила их, но слова старика отозвались в ней странной, ноющей болью.

— Илья Семёнович, — вмешалась Анна Сергеевна, — может, приступим? Господа, наверное, устали с дороги. Я распорядилась подать чай и закуски.

— Благодарю, сударыня, — сухо ответил Прохоров, — но прежде я хотел бы поговорить с Любавой Петровной наедине. Таково было последнее распоряжение графа: чтобы я лично удостоверился в её личности и передал ей некоторые документы.

Анна Сергеевна на мгновение замерла. Улыбка её не исчезла, но стала заметно напряжённее.

— Конечно, — пропела она, поднимаясь. — Мы с господином Трегубовым подождём в соседней комнате.

Она взяла чиновника под руку и выплыла из гостиной, бросив на Любаву быстрый, настороженный взгляд. Дверь за ними закрылась.

Любава осталась наедине с поверенным. Он не спеша раскрыл кожаный портфель, вынул оттуда несколько бумаг, бережно разложил их на столе. Любава молчала, не зная, с чего начать.

— Не бойтесь, — произнёс вдруг Прохоров, не поднимая глаз. — Я не следователь. Я здесь, чтобы помочь.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Но разве вы не должны проверить, та ли я, за кого себя выдаю?

Старик усмехнулся.

— Я вижу, что вы — та самая. В вас течёт кровь Вознесенских, это видно невооружённым глазом. Мне не нужны бумаги, чтобы это понять. Но формальности есть формальности.

Он поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое.

— Я обещал Петру Алексеевичу, что позабочусь о вас. И я сдержу слово.

Любава почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она сглотнула и тихо спросила:

— Что будет дальше?

Прохоров поправил очки и взял одну из бумаг.

— Вот завещание. Полный текст. Устинья Прокофьевна зачитала вам лишь выдержку, не так ли?

— Да, — подтвердила Любава. — Условие о замужестве.

— Верно. Но есть и другие пункты. Например, о том, что до вступления в брак вы обязаны проживать в усадьбе «Отрадное» и не имеете права покидать губернию без письменного разрешения опекунского совета.

Любава нахмурилась.

— То есть я фактически пленница?

Прохоров развёл руками.

— Такова воля графа. Он боялся, что вы снова исчезнете. И, признаться, у него были на то основания.

— Какие?

Старик помолчал, потом снял очки и потёр переносицу.

— Вас похитили, сударыня. Когда вам было семь лет. Прямо из этой усадьбы. И двадцать лет о вас не было ни слуху ни духу. Граф искал вас, нанимал лучших сыщиков, но безуспешно. И вот — вы нашлись. Чудом.

Любава слушала, затаив дыхание. Выходит, в этом мире у неё была другая жизнь. Или, возможно, та, прежняя, в Москве, была всего лишь сном? Или параллельным существованием? Она не знала, что думать.

— Кто меня похитил? — спросила она.

— Это так и не выяснили, — ответил Прохоров. — Подозревали многих. В том числе и ближайшее окружение графа.

Он выразительно посмотрел на дверь, за которой скрылась Анна Сергеевна.

— Вы хотите сказать… — начала Любава.

— Я ничего не хочу сказать, — перебил он мягко. — Я лишь советую вам быть осторожной. В этом доме не все рады вашему возвращению.

Любава опустила глаза. Сердце её колотилось. Она уже начинала это понимать.

— А что за человек господин Трегубов? — спросила она.

— Мелкая сошка, — поморщился Прохоров. — Прислан из канцелярии для проверки документов. Но, полагаю, у него есть и другой интерес. Возможно, он служит не только губернии.

— Кому ещё?

Прохоров не ответил. Он вновь спрятал бумаги в портфель и поднялся.

— Об этом мы поговорим позже. Сейчас главное — чтобы вы не подписали ничего, не прочитав. И не доверяли тем, кто будет настаивать на скором замужестве.

Он поклонился.

— А теперь, сударыня, позвольте пригласить сюда господ. Формальности я улажу. Но помните: бумаги — это только бумаги. Истинная борьба начнётся тогда, когда сюда съедутся претенденты.

Он вышел. Любава осталась сидеть, переваривая услышанное. В голове был хаос. Похищение, завещание, опекунский совет, тайные враги… Всё это давило на неё, как каменная плита.

Через несколько минут в гостиную вернулись Анна Сергеевна и Трегубов. Поверенный зачитал официальное подтверждение, что Любава Вознесенская признана единственной наследницей покойного графа. Чиновник, покивав, объявил, что копия документа будет передана в канцелярию, а сама Любава должна явиться на подписание некоторых бумаг в губернский суд в течение недели.

Анна Сергеевна рассыпалась в благодарностях, улыбалась, жала руки. Но Любава видела, как дрогнула её улыбка, когда Прохоров упомянул о том, что все финансовые отчёты будут проверены независимой комиссией.

— Но это же недоверие ко мне! — воскликнула Анна Сергеевна, прижимая руку к груди. — Я столько лет управляла имением…

— Решение графа, — сухо ответил поверенный. — Он не хотел, чтобы кто-то злоупотреблял положением.

Любава заметила, как побелели костяшки пальцев Анны Сергеевны, сжатые на веере. Но та тотчас взяла себя в руки и снова заулыбалась.

— Разумеется. Я всё понимаю. Что ж, чай подан. Прошу к столу.

Когда гости уехали, в доме снова воцарилась тишина. Любава поднялась в свою комнату и села на подоконник, глядя на заснеженный сад. На душе было смутно. Она не знала, кому верить. Прохоров казался искренним, но старики умеют носить маски не хуже молодых. Анна Сергеевна была сама любезность, но её льстивые улыбки с каждым днём всё больше походили на оскал. Устинья Прокофьевна пугала своей холодностью и загадочными намёками. А Алексей… Он был далеко, в прошлой жизни, как сон.

Любава вздохнула и прижалась лбом к холодному стеклу. Ей хотелось убежать. Но куда? Она заложница этого дома, этого наследства, этой судьбы.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — отозвалась она.

Вошедшая горничная поклонилась и протянула ей маленький свёрток.

— Это вам, барышня. Какой-то мальчик принёс. Сказал, что от посыльного из города.

Сердце Любавы подпрыгнуло. Она схватила свёрток и развернула. Внутри оказалась дешёвая, но чистая тряпица, а в ней — две вещи: засушенная веточка брусники и короткая записка, написанная неровным, но старательным почерком:

«Любава Петровна, жив ли я ещё — не знаю, как и вы. Помню о вас всякий час. Ежели нужда будет — дайте знать через мальца, что письма носит из трактира на углу. Ваш вечный слуга, А. П.»

Любава прижала записку к груди. Слёзы брызнули из глаз, но это были уже не горькие, а тёплые, почти счастливые слёзы. Он помнит. Он рядом. И в этом ледяном, фальшивом мире у неё есть хотя бы одна настоящая душа.

Она спрятала записку под подушку, а веточку брусники положила на подоконник. Вечером, глядя на неё, она уснула с мыслью об Алексее, и сон её был впервые за долгое время спокоен.

А внизу, в тёмной гостиной, Анна Сергеевна сидела у потухшего камина и смотрела в пустоту. Перед ней на столе лежало письмо. Она перечитала его ещё раз и усмехнулась.

«Подтверждение получено. Препятствие устранено. Жду распоряжений. — В.»

Она поднесла письмо к свече. Бумага вспыхнула и, корчась, обратилась в чёрный пепел. Анна Сергеевна растёрла пепел в пальцах и прошептала:

— Ну что ж, моя милая кузина. Поиграем.

Конец пятой главы.

Глава 6. Шёпот за спиной

Прошло три дня с отъезда поверенного. Три дня, в течение которых Любава почти не выходила из своей комнаты. Анна Сергеевна, разумеется, заметила её затворничество и не преминула выразить своё огорчение.

— Душа моя, так нельзя! — восклицала она, всплёскивая руками при каждой встрече. — Ты бледна, как поганка. Тебе нужен воздух, прогулки, общество. Что скажут соседи? Они решат, что ты больна или, упаси Бог, не в себе.

Любава отмалчивалась. Ей было тошно от этих приторных забот, от вечных улыбок, от сладкого голоса, который, она уже не сомневалась, лгал ей с первой минуты. Но и открыто сопротивляться она не решалась. Слишком зыбким было её положение. Слишком многое зависело от людей, которые её окружали.

На четвёртый день, утром, когда Любава сидела в библиотеке, листая старинный фолиант с гравюрами, дверь отворилась, и вошла Устинья Прокофьевна. Она была, как всегда, одета в тёмное, с аккуратно причёсанными седеющими волосами, и двигалась бесшумно, словно тень.

— Не помешаю? — спросила она, останавливаясь у порога.

Любава отложила книгу.

— Нет. Входите.

Устинья Прокофьевна села напротив, не спрашивая разрешения. Сложила руки на коленях, выпрямила спину. Некоторое время она молчала, разглядывая Любаву тем самым цепким, оценивающим взглядом, от которого становилось неуютно.

— Вам не кажется странным, — произнесла она наконец, — что Анна Сергеевна так усердно заботится о вашем замужестве?

Любава напряглась.

— Она говорит, что хочет мне добра.

— Добра? — Устинья Прокофьевна усмехнулась, но улыбка её вышла кривой, неживой. — Что ж, возможно. Но только себе.

— Вы опять за своё? — Любава вздохнула. — Предупреждения, намёки. Почему вы не скажете прямо, что происходит?

Управляющая склонила голову набок, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Прямо? Извольте. Анна Сергеевна рассчитывает, что вы не доживёте до свадьбы. Или что ваш брак будет таким, что она сможет управлять вашим состоянием через мужа. Ей нужен послушный жених, которого она сама выберет.

Любава почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Вы понимаете, о чём говорите? — прошептала она.

— Понимаю, — спокойно ответила Устинья Прокофьевна. — Иначе не говорила бы.

— Но почему вы мне это рассказываете? Вам-то какая выгода?

Управляющая поднялась, разгладила юбку.

— Может быть, я тоже хочу получить своё. А может, мне просто надоело смотреть, как эта змея обвивает всех, кто слабее. Решайте сами.

Она направилась к двери, но на пороге остановилась и, не оборачиваясь, добавила:

— Сегодня к ужину прибудет Арсений Дмитриевич. Анна Сергеевна уже распорядилась приготовить ваше лучшее платье. Советую надеть что-нибудь скромнее. И не пить вина, которое вам будут наливать.

Дверь закрылась. Любава осталась сидеть, оглушённая. Ей хотелось закричать, засмеяться, разрыдаться — всё разом. Мир вокруг неё сгущался, наполнялся ядом, и она чувствовала, как этот яд проникает в кровь.

К вечеру, как и обещала Устинья Прокофьевна, к усадьбе подкатила знакомая чёрная коляска. Любава, выглянув в окно, увидела Верейского. Он выпрыгнул из экипажа легко, по-молодецки, и на мгновение замер, подняв голову к окнам. Она отпрянула, но успела заметить его усмешку.

За ужином всё было, как предсказано. Анна Сергеевна суетилась, разливала вино, смеялась, рассказывала какие-то пустые истории. Верейский сидел напротив Любавы, и его тёмные глаза беззастенчиво скользили по её лицу, шее, рукам. Он был обаятелен, но за этим обаянием угадывалась та же холодная, расчётливая натура, что и у Анны Сергеевны.

— Любава Петровна, вы сегодня особенно хороши, — произнёс он, поднимая бокал. — Загадочная, бледная, как луна. В вас есть что-то от ночного привидения.

— Благодарю, — сухо ответила Любава, не притрагиваясь к вину.

— О, не нужно меня бояться, — улыбнулся он. — Я всего лишь восхищённый созерцатель.

— Наслышана о вашем созерцании, — не удержалась она.

Верейский приподнял бровь.

— И что же говорят?

— Разное.

— Например?

Любава на мгновение замялась, но потом решилась:

— Говорят, что вы разорили не одно состояние и что ваша репутация далека от безупречной.

Анна Сергеевна ахнула, прижав руку к груди.

— Любава! Как можно!

Но Верейский не выглядел оскорблённым. Напротив, он откинулся на спинку стула и рассмеялся — низко, раскатисто, но без малейшей весёлости.

— Репутация, — повторил он, отсмеявшись. — Это слово, которым трусы прикрывают свою серость. Моя репутация, сударыня, такова, что я никогда не предаю тех, кто со мной честен. И никогда не прощаю тех, кто встаёт у меня на пути.

Он посмотрел на Любаву в упор, и она почувствовала, как по спине пробежал озноб. Это было не просто заявление. Это была угроза.

Ужин закончился в тягостном молчании. Анна Сергеевна пыталась сгладить неловкость, но тщетно. Любава сослалась на головную боль и ушла к себе. За спиной она слышала, как Верейский говорил что-то Анне Сергеевне, и та отвечала ему вполголоса, быстро и напряжённо.

Ночью Любава не спала. Она сидела у окна, закутавшись в шаль, и смотрела на сад, залитый лунным светом. Ей было страшно. Но страх этот уже не парализовал, а, напротив, разжигал внутри что-то новое — упрямую, отчаянную решимость. Она не будет игрушкой в чужих руках. Не станет пешкой на чужой доске.

Она вспомнила записку Алексея, спрятанную под подушкой. «Ваш вечный слуга». Бедный, милый Алексей. Он верит в неё. Он ждёт. И, возможно, он — единственный, кому можно довериться.

На следующий день Любава выбралась из дома под предлогом прогулки. С ней увязалась горничная, но девушка отослала её, сославшись на то, что хочет побыть одна. Анна Сергеевна, занятая какими-то хозяйственными делами, не стала настаивать.

Любава вышла за ворота усадьбы и направилась по заснеженной дороге в сторону города. Идти было далеко, но она не боялась. Мороз щипал щёки, снег хрустел под сапожками. Впервые за долгое время она чувствовала себя свободной, пусть и ненадолго.

Дойдя до околицы, она нашла трактир на углу, о котором писал Алексей. Деревянное, покосившееся здание с низкой дверью и тёмными окнами. Из трубы валил дым. У входа стоял мальчишка лет двенадцати, в рваном тулупе и огромных, не по размеру, валенках. Он грыз сухарь и с любопытством уставился на Любаву.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Петькой, — ответил мальчишка, не переставая жевать.

— Петька, ты знаешь посыльного Алексея?

Мальчишка прищурился.

— Знаю. А вы кто будете?

— Я — Любава Петровна. Он писал, что ты можешь передать ему весточку.

Петька оживился, сунул сухарь за пазуху.

— А! Так это вы! Алешка про вас все уши прожужжал! Он как узнал, что вы в графском доме, так чуть с ума не сошёл. Всё говорил: «Пропадёт она там, пропадёт!»

Любава почувствовала, как тёплая волна поднимается в груди.

— Передай ему, что у меня всё хорошо, — сказала она. — И что я…

Она замялась. Что я? Скучаю? Жду? Боюсь?

— Передай, что я помню о нём. И что мне нужна его помощь.

Петька кивнул, но не уходил.

— А ещё он просил передать вам вот это, — сказал он, озираясь, и сунул ей в руку что-то маленькое, холодное. — Сказал, чтоб вы никому не показывали.

Любава разжала ладонь. На ней лежал простой серебряный крестик на тонкой цепочке. Старый, потемневший, но тёплый оттого, что долго лежал у чьего-то сердца.

— Это его матери крестик, — пояснил Петька. — Он сказал: «Пусть хранит её».

Любава сжала крестик в кулаке. Слёзы, против воли, выступили на глазах.

— Спасибо, Петька, — прошептала она.

Обратно она шла, не чувствуя ног под собой. В груди разливалось странное, горькое и сладкое одновременно чувство. Она не знала, что это — благодарность, нежность или что-то большее. Но оно придавало сил.

Вечером, когда она вернулась в усадьбу, её уже ждали. Анна Сергеевна стояла в вестибюле, скрестив руки на груди. Лицо её было искажено плохо скрываемым гневом.

— Где ты была?! — воскликнула она, но тут же опомнилась и заставила себя улыбнуться. — Я так волновалась! Ты ушла без сопровождения, пешком, по морозу! Что скажут люди?

— Люди уже говорят, — спокойно ответила Любава. — Пусть говорят.

Анна Сергеевна застыла. Улыбка её дрогнула, а в глазах мелькнуло выражение, от которого у Любавы похолодело на душе. Это была ненависть. Чистая, ничем не прикрытая ненависть.

Но уже в следующее мгновение Анна Сергеевна овладела собой и рассмеялась.

— Ах, какая ты всё-таки дикарка! — проворковала она, обнимая Любаву за плечи. — Но я люблю тебя именно такой. Непосредственной, живой. Ты отдохни, а завтра у нас важный день.

— Что будет завтра? — настороженно спросила Любава.

— Завтра, — Анна Сергеевна заглянула ей в глаза, — мы нанесём ответный визит Загорским. Там соберётся весь уезд. И ты, моя милая, должна произвести фурор.

Она ушла, оставив Любаву одну в полумраке вестибюля. Та стояла, сжимая в кармане серебряный крестик, и смотрела вслед удаляющейся фигуре.

Завтра будет новый день. Новая битва. И она должна быть к ней готова.

Конец шестой главы.

Глава 7. Чужая игра

Дорога до имения Загорских заняла чуть более часа. Любава сидела в карете рядом с Анной Сергеевной, куталась в меховую накидку и смотрела в окно. Заснеженные поля, тёмные перелески, редкие деревеньки, над крышами которых курились дымки. Всё это было красиво, но чуждо. Она чувствовала себя гостьей, попавшей на чужой праздник.

Анна Сергеевна, напротив, была оживлена до предела. Она то поправляла шляпку, то разглаживала перчатки, то бросала на Любаву быстрые, оценивающие взгляды.

— Ты только не дичись, — наставляла она. — Будь приветлива, улыбайся. Но в меру. Не нужно показывать, что ты смущена. Знатные люди это сразу чувствуют и презирают.

— Я не смущена, — тихо ответила Любава.

— Вот и славно. И, ради Бога, не говори о своей потере памяти. Это вызывает ненужные вопросы. Если спросят, просто отвечай, что всё со временем наладится.

— А если не наладится?

Анна Сергеевна поджала губы.

— Тогда придётся придумать что-нибудь ещё.

Любава отвернулась. Ей не нравился этот разговор. Ей вообще не нравилось всё, что происходило.

Имение Загорских встретило их звоном колокольчиков на сбруе и лаем гончих. Дом был меньше «Отрадного», но выглядел ухоженным и богатым. У входа суетились слуги, принимали прибывающих гостей. Снег перед крыльцом был утоптан множеством сапог и полозьев.

Любава вышла из кареты, и её тотчас накрыло волной чужих взглядов. Гости, ещё не вошедшие в дом, оборачивались на неё, перешёптывались. Она слышала обрывки фраз: «та самая», «наследница Вознесенских», «нашли в лесу», «говорят, совсем дикая».

Она вскинула голову и прошла в дом с таким видом, будто всю жизнь только и делала, что посещала приёмы. Спину держала прямо, подбородок — чуть приподнят. Внутри всё дрожало, но она не позволяла страху вырваться наружу.

Зал был полон. Горели свечи, пахло воском, духами и мокрым мехом. Дамы в пышных платьях, мужчины в сюртуках и мундирах. Смех, разговоры, звон бокалов. Любава в своём тёмно-синем бархатном платье выглядела скромно, но именно эта скромность выделяла её среди прочих.

Графиня Загорская встретила их у входа. На её лице застыла приветственная улыбка, но глаза оставались ледяными.

— Ах, как мы рады! — проворковала она, протягивая руку Анне Сергеевне. — И вы, Любава Петровна, почтили нас визитом. Проходите, чувствуйте себя как дома.

Любава сделала книксен, как учила её горничная. Графиня окинула её беглым взглядом, задержавшись на слишком простом платье, и усмехнулась.

— Какая вы… бледненькая, — произнесла она. — Вам бы больше бывать на воздухе.

— Я бываю, — ответила Любава ровно.

— Ну-ну.

Графиня отвернулась к другим гостям. Любава осталась стоять, чувствуя, как горят щёки. Анна Сергеевна сжала её локоть.

— Не принимай близко к сердцу, — шепнула она. — Она просто завидует.

— Чему? — горько усмехнулась Любава.

— Твоей молодости. И твоему наследству.

Они прошли в гостиную. Любаву представили нескольким дамам, чьи имена она тут же забыла. Ей улыбались, расспрашивали о здоровье, о том, как ей нравится в усадьбе. Вопросы были пустыми, как ореховые скорлупки, и столь же безопасными. Любава отвечала коротко, вежливо, стараясь не выдать волнения.

Верейский появился внезапно. Он словно вынырнул из толпы, материализовался рядом, и Любава вздрогнула, почувствовав его руку на своём локте.

— Вы сегодня особенно задумчивы, — произнёс он, склоняясь к её уху. — Что вас тревожит?

— Ничего, — ответила она, отстраняясь.

— Неправда. Я вижу больше, чем вам кажется.

Он увлёк её в сторону, подальше от любопытных ушей. Любава не сопротивлялась — не хотела устраивать сцену.

— Зачем вы это делаете? — спросила она, когда они остановились у окна.

— Что именно?

— Играете со мной. Ходите кругами. Говорите загадками.

Верейский посмотрел на неё с тем же холодным, изучающим интересом.

— Я не играю, — ответил он тихо. — Я жду.

— Чего?

— Пока вы поймёте, что я — ваш единственный шанс.

Любава нахмурилась.

— Шанс на что?

— На спасение, — произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на искренность. — Посмотрите вокруг. Все эти люди видят в вас либо угрозу, либо лакомый кусок. Кто-то хочет вас использовать, кто-то — уничтожить. А я предлагаю союз.

— И что же вы хотите взамен?

Он усмехнулся.

— Вас.

Любава отшатнулась.

— Это не союз. Это сделка.

— Вся жизнь — сделка, — парировал он. — Вы узнаете это, когда станете графиней. Или не узнаете, если не доживёте.

Он поклонился и отошёл, оставив Любаву в смятении. Она стояла у окна, глядя на заснеженный сад, и думала, что запуталась окончательно. Можно ли верить этому человеку? И если да, то какова цена?

Тем временем в зале происходило нечто странное. Любава заметила, как Анна Сергеевна разговаривает с одной из дам, то и дело оглядываясь на неё. Лицо её было озабоченным, но когда она ловила на себе взгляд Любавы, тотчас расплывалась в улыбке.

Позже, за ужином, Любава оказалась сидящей рядом с пожилой, глуховатой баронессой, которая без умолку рассказывала о своих собаках. Любава слушала вполуха, разглядывая гостей. Она искала глазами Верейского, но тот сидел в дальнем конце стола, рядом с молодой красивой дамой, и что-то шептал ей на ухо. Дама смеялась, запрокидывая голову.

Любава почувствовала укол. Не ревность, нет. Скорее досаду. Он только что предлагал ей союз, а теперь флиртует с другой. Впрочем, чего ещё ждать от человека с такой репутацией?

После ужина гости перешли в залу для танцев. Любава не танцевала. Она сидела в углу, наблюдая за кружащимися парами. Анна Сергеевна несколько раз подходила к ней, предлагала познакомить с тем или иным кавалером, но Любава отказывалась.

— Ты совершаешь ошибку, — прошептала Анна Сергеевна, наклонившись к ней. — Люди уже говорят, что ты высокомерна.

— Пусть говорят.

— Это плохо. Очень плохо.

Она отошла. Любава осталась сидеть, сжав в кармане серебряный крестик. Ей хотелось уйти, вернуться в свою комнату, спрятаться от этого чужого, враждебного мира. Но она знала: бегство не спасёт.

Внезапно у входных дверей произошло движение. Любава подняла голову и увидела, как в залу вошёл слуга в ливрее Загорских. Он был взволнован и что-то быстро говорил графу. Тот нахмурился, поднялся, вышел. Через несколько минут он вернулся, и лицо его было мрачнее тучи.

— Прошу прощения, господа, — произнёс он, поднимая руку. — Небольшая заминка. Прибыл гонец с важной депешей из губернской канцелярии. Касается нашей уважаемой гостьи.

Все взгляды обратились к Любаве. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Меня? — прошептала она.

Граф кивнул.

— Да, сударыня. Прошу вас пройти в кабинет. Гонец ожидает.

Любава поднялась на негнущихся ногах. Анна Сергеевна сделала движение, чтобы пойти с ней, но граф остановил её.

— Только сама Любава Петровна, — сказал он сухо. — Таково распоряжение.

Любава шла через залу, чувствуя на себе десятки глаз. Взгляды липли к ней, как мокрая паутина. Она слышала шёпот, но не разбирала слов. Впереди, у двери, стоял граф. Он проводил её до кабинета, открыл дверь и пропустил внутрь.