Ведьмак из Перми
— Нет, Кирилл. Его никогда не бывает много.
Он опустил руку и посмотрел на Кирилла прямо, и в его глазах читалась вся тяжесть этого выбора.
Никлаус молча слушал Смирнова. Иногда кот едва заметно кивал. Иногда пренебрежительно фыркал. А пару раз Кириллу даже показалось, что Никлаус собирается перебить Смирнова. Но каждый раз передумывал. Для существа, которое не упускало случая отпустить язвительное замечание, подобная сдержанность говорила сама за себя.
— Твой отец — Игнат, как и я, был следователем и как раз находился в таком отпуске, — продолжал Смирнов. — Он отслужил свои двести лет, выбрал сто лет покоя. Женился на твоей матери, простой женщине, поселился здесь, в Перми… должен был просто жить и растить тебя, своего сына, будущего продолжателя рода. Однако этого не случилось…
Смирнов неожиданно замолчал. Впервые за весь разговор. Настолько надолго, что Кирилл уже хотел что-то спросить. Но не успел. Старый следователь тихо произнёс:
— Знаешь… за все эти годы я много раз думал, что скажу тебе, если когда-нибудь мы всё-таки встретимся. И сейчас вдруг понял… Ни одной заготовленной фразы я больше не помню.
Смирнов тяжко вздохнул, и его лицо омрачилось. Он продолжил:
— Незадолго до твоего рождения случились лихие девяностые…
Смирнов вновь умолк, и в тишине студии был слышен лишь мерный тикающий ход настенных электронных часов и тяжёлое, ровное дыхание Никлауса, свернувшегося клубком на диване. Он смотрел куда-то вглубь себя, в то прошлое, которое теперь должно было стать настоящим Кирилла.
— Твой отец, — вновь начал он, и его голос стал глубже, глуше, — был из тех, кто отдавал службе всего себя без остатка. Его двести лет на Дальнем Востоке… это была не служба, это была настоящая война с магическим криминалитетом, который считал, что, раз они находятся далеко от центральной власти, то возможна вседозволенность. Когда он вышел в отпуск, он поменял место жительства, сменил внешность, став выглядеть чуть старше, чем ты сейчас. Он женился на твоей матери — простой, светлой женщине, не знавшей о нашем мире ровным счётом ничего. Он любил её. И он безумно любил тебя. Поселившись здесь, в Перми, он словно хотел спрятаться от всего в самом центре материка, подальше от своих прежних тревог.
Он вновь тяжело вздохнул, и его пальцы бессознательно сжали пустую чашку.
— Итак, про девяностые… Рухнула не только страна — рухнули барьеры. Магический криминал, который раньше боялся высовываться, почуял слабину и полез из всех щелей. Вампиры-рэкетиры, оборотни-наёмники, ведьмы, устраивающие подпольные аукционы душами… Всё это хлынуло в большие города — в Москву, Питер. Там было где разгуляться нечисти. Отделы этих и других особо криминальных городов были попросту завалены работой, самостоятельно не могли справиться с волной преступлений.
Смирнов с силой потёр переносицу, будто пытаясь стереть воспоминания.
— Руководству Департамента пришлось принимать жёсткие меры. Следователей с более тихих и спокойных участков стали перебрасывать на усиление горячих точек. В том числе и из нашего Пермского отдела. В итоге здесь, на весь Урал, остался один-единственный следователь — молодой, служащий свои первые пятьдесят лет, — Андрей Привалов. Хоть и не зелёный, но малоопытный. Я в то время работал в другом конце страны.
Он замолчал, и в его глазах появилась та самая боль, о которой он говорил, — боль брата по оружию, потерявшего товарища.
— И тут происходит нечто немыслимое. Игнат, который был в отпуске, который имел полное право отгородиться от всех наших проблем и наслаждаться жизнью, является к Андрею. Не за советом, не поболтать. Он пришёл с одним-единственным вопросом: «Есть ли какие сигналы по Чёртову городищу?» — спросил он. Андрей, конечно, полез в сводки, проверил аналитику — тишина. Ни намёка на аномальную активность в том районе. Он ответил: «Нет, Игнат, всё чисто по городищу, а что случилось?» Твой отец только кивнул. Не удивился. Не стал ничего объяснять. Просто развернулся и ушёл. Это был последний раз, когда Андрей видел его. А через несколько дней… он исчез.
Кирилл медленно опустил взгляд. Теперь отец переставал быть безликой строчкой в старом деле о пропавшем человеке. Перед ним постепенно возникал живой человек — сильный, упрямый, способный добровольно вернуться туда, откуда заслуженно ушёл.
Смирнов посмотрел на Кирилла, и в его взгляде читалась вся горечь той невозможности что-либо изменить.
— Пропажа следователя, даже находящегося в отпуске, — это ЧП вселенского масштаба. Меня, как одного из самых опытных, немедленно перевели сюда и назначили старшим с двумя задачами: руководить работой отдела и найти Игната. Живым или мёртвым. Мы с Андреем прочесали всё. Слабый след вёл на Уральские горы, к Чёртову городищу. И там… обрывался. Словно его смели с лица земли. Но печать его «жетона», его личной силы… она не исчезла. Она замерла. Застыла. Как спящий вулкан или даже как насекомое в янтаре.
Он выдержал паузу, чтобы его следующие слова прозвучали с абсолютной, непоколебимой уверенностью.
— Я верю, что он жив, Кирилл. Убить следователя, даже бывшего, но носящего в себе часть силы «жетона», — задача запредельной сложности. Его очень сложно, но теоретически возможно запечатать, изгнать, забросить в другую реальность, усыпить… но не уничтожить полностью. Его след, его эхо всегда остаётся. Он там. Где-то.
Что-то болезненно сжалось внутри Кирилла. За всю жизнь он ни разу не позволял себе по-настоящему надеяться. Надежда всегда казалась опаснее правды. И всё же сейчас она впервые появилась.
Смирнов замолчал, дав Кириллу в полной мере ощутить тяжесть услышанного. История отца висела в воздухе густым, неразрешимым вопросом. Затем его взгляд, прежде устремлённый в прошлое, сфокусировался на Кирилле.
— А теперь — о тебе, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово било в самую душу. — Сыновья следователей, Кирилл, не бывают обычными людьми. Они рождаются с зёрнами магии, спящими в крови. Это их наследие. Их дар и их проклятие. Эти зёрна должны были прорасти, когда тебе исполнилось десять лет. Отец провёл бы тебя через обряд инициации — простой, домашний, но от этого не менее важный. Он раскрыл бы твой дар, научил бы им управлять, показал бы тебе обе твои будущие дороги… и подготовил бы к выбору, который каждый сын следователя должен сделать до того, как ему исполнится двадцать семь лет.
Он с сожалением покачал головой.
— Но отец исчез. Твой ключевой рубеж прошёл без него. Твоя сила так и осталась спящей, неразбуженной. Я, как старший из следователей в регионе, сделал выбор за твоего отца. Я решил, что, раз так угодно судьбе, ты будешь жить обычной, нормальной жизнью. Я решил не будить в тебе дар, но, если дар сам пробудится, рассказать тебе всё без утайки. Я наложил на тебя и твою мать тихое охранное заклинание — тот самый «маячок», который должен был сработать только в случае, если ты или она подвергнетесь опасности. Только так я мог поступить как собрат твоего отца — защитить в крайнем случае. Кроме того, в наложенное на тебя заклятие я вплёл дополнительную функцию «маячка» — реакцию на проявление магии. Я дал тебе шанс. Шанс прожить жизнь простого человека. Незнание — тоже форма защиты.
Кирилл неожиданно вспомнил своё детство. Ничего необычного. Двор, велосипеды, старая песочница, первый мобильный телефон… Самый обычный мальчишка. И теперь ему говорили, что именно тогда вся его жизнь должна была пойти совсем по другому пути.
Смирнов облокотился на стол, сокращая дистанцию между ними. Его голос стал жёстче, требовательнее.
— И этот маячок сработал. Ты подвергся воздействию магии, и в то же время ты сам, неосознанно, коснулся своих магических сил. И теперь, Кирилл Игнатьевич Орлов, — он произнёс полное имя с отчётливой, ритуальной чёткостью, — твой отсчёт пошёл заново. У тебя есть время до двадцати семи лет. Но теперь этот выбор стоит перед тобой во всей своей полноте, и от него не спрятаться.
Он откинулся на спинку стула, его фигура вновь обрела величие не просящего, а предлагающего судьбу.
— Первый путь: ты проходишь обряд полной инициации. Мы раскрываем твою силу полностью, и ты принимаешь своё наследие. Ты становишься тем, кем должен был стать, — ведьмаком, сыном Игната Орлова. В дальнейшем получишь ещё один выбор: остаться просто ведьмаком или стать членом нашей семьи — Братства Следователей.
— Второй путь: ты отказываешься. Мы гасим в тебе этот всплеск. Ты остаёшься с той «малой силой», что проявилась сейчас — её хватит на бытовую интуицию, на понимание кота, может быть, на мелкие чудеса. Но мы больше не касаемся этой темы. Ты живёшь дальше как ветеринар Кирилл Орлов, а я исчезаю из твоей жизни, но «маячок» остаётся.
Всё оказалось гораздо страшнее, чем Кирилл ожидал. Не потому, что ему угрожали. Наоборот. Ему честно предлагали выбирать самому. И именно поэтому отказаться от ответственности уже не получалось.
— И знаешь, что самое важное? — тихо произнёс Смирнов. — Ни один из этих путей не является неправильным. Хранитель никогда не принуждает. Иначе Порядок давно перестал бы быть Порядком.
Он умолк. Тишина в комнате стала физической, давящей, звонкой. Даже Никлаус не издал ни звука, затаившись.
— Думай. А теперь, Кирилл, я жду от тебя рассказа о том, что же произошло в клинике.
Тяжесть выбора, нависшая в воздухе, казалась почти осязаемой. Кирилл сидел, ошеломлённый, пытаясь хоть как-то осмыслить обрушившийся на него вал судьбоносных решений. Его взгляд блуждал по комнате, цепляясь за привычные детали — трещинку на потолке, чашку с недопитым чаем, — пытаясь найти в них опору.
Он уже почти перестал удивляться. Странно, но самое невероятное происходило не снаружи. Оно происходило внутри него. Его мир не рушился. Он просто переставал помещаться в прежние границы. Всё, что раньше казалось сказками, вдруг не отменяло привычную жизнь, а существовало рядом с ней — словно всегда было здесь, только оставалось невидимым.
Смирнов наблюдал за ним, и суровая складка у его рта смягчилась.
— Я понимаю, что скинул на тебя слишком много за один раз, — произнёс он, и его голос вновь стал обыденным, почти отеческим. — Выбор, который я предложил, не требует сиюминутного ответа. Подумай. Взвесь всё.
— А что до твоего нового… питомца, — он кивнул в сторону Никлауса, который демонстративно вылизывал лапу, делая вид, что не слушает, — то это вопрос несколько курьёзный и не требует спешки, я сам ещё не до конца в нём разобрался. Его историю я расскажу тебе после того, как ты поведаешь мне о том, что произошло в твоей ветлечебнице.
Глава 5. Нелёгкий рассказ
Кирилл сглотнул вставший в горле комок. Влажные ладони с силой потер о колени. Смотрел не на Смирнова, а мимо него — на стену, где висел дешевый постер с размытым ночным мегаполисом. Сейчас было проще говорить в эту безликую неоновую пустоту, чем выдерживать пронзительный, всевидящий взгляд следователя.
— Ну, вообще-то всё началось с того, что я… опоздал на работу, — пробормотал он, сразу же почувствовав всю идиотичность этого вступления. Он сам невольно усмехнулся. Странно было начинать рассказ о ведьмах и древней магии с банального опоздания на смену.
— В четверг. То есть это не с того началось… это просто предыстория. Настроение было отвратительное, — продолжил он.
Смирнов сидел напротив, облокотившись на спинку стула. Его поза была расслабленной, но внимание было абсолютным, острым, как скальпель. Он не перебивал, лишь слегка кивнул, давая понять, что слушает.
— А потом, под конец дня, когда я уже мечтал только о диване, ворвалась эта девушка… с переноской. А там — он. — Кирилл мотнул головой в сторону Никлауса, который с невозмутимым видом умывался на подоконнике, будто речь шла не о нём. — Кот. С виду — просто шикарный чёрный кот. Но он был холодный. Ледяной. И на боку у него были царапины… — Кирилл замялся, ища нужные слова. — Они… дымились. Паром. Ледяным паром.
«Морозные ожоги, — послышалось у него в голове. — Элементарно.»
Кирилл вздрогнул и на мгновение встретился взглядом со Смирновым. Тот поднял бровь, но ничего не сказал. Видимо, мысленные реплики кота были слышны и ему.
— Я пытался его лечить… как обычное животное. Но ничего не помогало. А потом… — он замолчал, снова ощущая приступ жгучего стыда за своё безумие. — Потом у меня в голове… прозвучал голос. Чётко сказал: «Полынь. Соль». И я, как полный идиот, сделал компресс. И это сработало. Раны затянулись прямо на глазах.
— Голос был его? — спокойно уточнил Смирнов, посмотрев в сторону кота.
— Да, — выдавил Кирилл. — Оказалось, он умеет… это.
Смирнов едва заметно кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.
— Продолжай.
Кирилл несколько секунд молчал.
Он вдруг понял, что впервые рассказывает всё это вслух. Пока события сменяли друг друга, ему было некогда задумываться. Нужно было лечить, спасаться, принимать решения. Теперь же, складывая их в одну цепочку, он и сам начинал понимать, насколько безумно всё это звучит.
Если бы кто-нибудь рассказал подобную историю ему самому ещё три дня назад, он бы вежливо посоветовал обратиться к психиатру.
— Я остался с ним на ночь в клинике. И тут… — Кирилл глубоко вздохнул, чувствуя, как по спине снова пробегают мурашки. — Зазвонил колокольчик. Медный, старый. Его мне одна бабка подарила за то, что я её попугая вылечил. Он сам по себе зазвенел. А из зеркала в процедурной… — он замолчал, глотая воздух. — Из зеркала полезла… старуха. Страшная, древняя, с когтями и глазами-щёлочками. Она шипела, требовала отдать ей кота. Воздух стал ледяным, стекло покрылось инеем.
— Что ты почувствовал? — спросил Смирнов. Его голос был ровным, без тени эмоций.
Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Кирилл растерялся.
Он ожидал расспросов о ведьме, зеркале, колокольчике, о магии — о чём угодно, кроме собственных ощущений.
Только сейчас он понял, что следователь собирает не просто рассказ. Он восстанавливает картину произошедшего так же, как хороший криминалист восстанавливает преступление по едва заметным следам.
— Страх. Дикий, животный страх. И… злость. Я только что его выходил, а она… — Кирилл сжал кулаки. — Я схватил первую попавшуюся вещь — УФ-лампу для лечения лишая — и ткнул ей светом прямо в рожу. В зеркало. Она завизжала… не голосом, а прямо в голове, и исчезла. А зеркало пошло трещинами.
— Уже потом я понял, что вообще не думал. Если бы рядом лежал табурет, я бы ударил табуретом, — добавил Кирилл.
Он выдохнул и откинулся на спинку стула, чувствуя себя выжатым. Рассказал. Всё, что казалось диким бредом, было выложено на стол между ними, как улики. Он с опаской посмотрел на Смирнова, ожидая насмешки, недоверия, чего угодно.
— Ты про это кому-нибудь рассказывал? — спросил Смирнов, с интересом глядя на Кирилла.
— Я не знал, что и подумать, — сказал Кирилл, сделав паузу и переводя дух. — Меня бы приняли за сумасшедшего, мне просто никто не поверил бы.
— На следующее утро, — продолжал Кирилл, — я всё ещё не мог прийти в себя. И когда в квартире объявился домовой по имени Мотя, сорвался. Вывалил ему всё — просто нужно было выговориться. Расскажи мне кто такое пару суток назад, я бы посчитал того сумасшедшим. А тут исповедуюсь не старому другу, а существу, в которое никогда не верил. Про кота, раны, голос в голове. Мотя поначалу паниковал. Твердил, что я порчу энергетику. Но стоило дойти до ведьмы... притих. Сказал, это серьёзно. Обещал переговорить со Старшим, который держит весь наш ЖК. Узнать, как защититься. Мол, у них там своя оборона.
Кирилл пожал плечами.
— Я, честно говоря, не очень поверил, что из этого что-то выйдет. Тогда мне казалось, что предел странностей уже достигнут. Как выяснилось, это было очень самонадеянно. А потом пришли вы…
Кирилл криво усмехнулся.
— И знаете… впервые за последние сутки мне кажется, что я всё-таки не схожу с ума.
Кирилл, пытаясь отдышаться после своего сбивчивого рассказа, смотрел на Смирнова с опаской, ожидая вердикта. Тот несколько секунд молча сидел, его пальцы бесшумно барабанили по столу, а взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, будто он перебирал в уме обширную картотеку магических прецедентов.
— Любопытно, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал глухо, словно из глубины колодца. — Крайне любопытно. Морозные ожоги низшего порядка, но нанесённые с заметной силой. Телепатический контакт с существом, находящимся в крайне ослабленном состоянии. Спонтанная активация артефакта-резонатора… — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на профессиональное любопытство. — И атака через зеркало. Прямолинейная, грубая, даже отчасти отчаянная. Не похоже на почерк опытной ведьмы.
Он посмотрел на Кирилла, и его взгляд снова приобрёл ясность и остроту.
— Ситуация, безусловно, неприятная. Но паниковать, а уж тем более собирать чемоданы и бежать в ночь, оснований нет. Это не криминал высшей лиги, Кирилл. Это… форменное безобразие. Наглое и опасное, но купируемое.
Кирилл даже растерялся. Он ожидал услышать что угодно: «смертельная опасность», «древнее зло», «немедленная эвакуация». Но никак не слово «безобразие».
Смирнов произнёс это почти с профессиональным раздражением врача, обнаружившего у пациента не смертельную болезнь, а запущенный, но вполне излечимый перелом.
Именно эта спокойная деловитость действовала лучше любых успокоительных слов.
Кирилл почувствовал, как с его плеч спадает тонна напряжения. Он почти физически ощутил, как воздух снова наполнился лёгкостью. Смирнов говорил с такой уверенностью, что в неё невозможно было не поверить.
— Однако, — следователь поднял указательный палец, — игнорировать подобные выпады тоже нельзя. Банальная профилактика ещё никому не вредила. Ты упомянул, что контактировал с местным домовым? Мотей, кажется?
Кирилл кивнул, несколько ошарашенный резкой сменой темы.
— Да… Он в панике был, говорил, что из-за колокольчика и кота у него вся энергетика в квартире пошла вразнос.
— Преувеличивает, конечно. Обычный домовой — паникёр, — Смирнов поморщился, но в его тоне сквозила скорее снисходительность, чем раздражение. — Но раз уж он сам вызвался помочь и пошёл на контакт со своим Старшим, было бы глупо не воспользоваться этим. Нам нужно узнать, что ему удалось выяснить. — Он откинулся на спинку стула, принимая решение. — Вызовем его. Послушаем, что он скажет.
Кирилл даже не сразу понял смысл сказанного.
Для него это прозвучало примерно так же естественно, как предложение вызвать участкового или сантехника. Он вдруг поймал себя на мысли, что начинает привыкать к невозможному.
Кирилл удивлённо моргнул.
— Позвонить ему? Но у него же нет телефона… Или я попросту его не знаю…
Смирнов посмотрел на него с лёгким удивлением, а затем снова с той самой отеческой снисходительностью, которая, казалось, стала его второй натурой в этом разговоре.
— Нет, Кирилл. Не позвонить. Позвать. Для существа, привязанного к месту, к комплексу домов вашего ЖК, как в его случае, голос того, кого это существо признаёт за старшего на своей территории, является прямым приказом к явке. А голос Следователя — ещё и безусловным. Сейчас явится… Если он, конечно, находится в пределах вверенной ему зоны. — Он усмехнулся. — Если же он удрал на рыбалку на Каму, то тут уж я временно бессилен.
Он сделал паузу, давая Кириллу осознать простоту и одновременно невероятность происходящего.
— Это один из базовых принципов взаимодействия с низшей магией. Они слышат не просто звук. Они слышат силу, вложенную в призыв. Авторитет. Ты пока не можешь этого сделать — твой голос для него просто вибрация воздуха. Но я — могу.
Смирнов обвёл взглядом комнату, словно проверяя, нет ли посторонних ушей, хотя кроме них и кота в квартире никого не было.
— Так что, если Мотя на посту, а не в самоволке, он явится. Будь готов. Иногда они заявляются не самым изящным образом. Из-под дивана, например. Любят эффектные появления.
Он подождал ещё мгновение, давая Кириллу подготовиться мысленно, а затем, не повышая голоса, не меняя интонации, чётко и весомо произнёс:
— Мотя. Ко мне.
Слова прозвучали негромко. Но Кириллу вдруг показалось, что сама квартира услышала приказ.
Воздух в студии замер на долю секунды, будто сам затаил дыхание в ожидании. И прежде чем Кирилл успел моргнуть, пространство у ножки стола слегка задрожало, будто размываясь в мареве летней жары. С лёгким хлопком, похожим на лопнувший пузырь, из ничего материализовался Мотя.
Он возник не из-за холодильника, а прямо посреди комнаты, приняв наспех парадную позу. При этом он так торопился принять строевой вид, что сначала вытянулся по стойке «смирно», а уже потом торопливо развернул козырёк бейсболки вперёд, словно только сейчас вспомнил, как должен выглядеть приличный домовой. К тому же его грудь была выпячена, комбинезон застёгнут на все пуговицы, а в руках он сжимал блокнотик и карандаш, словно явился не по срочному вызову, а на плановую проверку. Но вся эта показная важность разбивалась о его глаза, в которых читался неподдельный страх, смешанный с благоговейным восторгом.
— Явился, товарищ… господин… гражданин начальник! — выпалил он, запинаясь и путая обращения. Его голос дрожал. — Домовой Мотя, по вашему экстренному вызову! На связи!
Смирнов медленно, с явной заинтересованностью на лице, обвёл его взглядом с ног до головы, задержавшись на развёрнутой на его глазах бейсболке и стоптанных кроссовках.
— Подслушивал, шельмец? — спросил он без предисловий, и его голос был ровным и негромким, но от этих слов Мотя вздрогнул, будто от удара током.
— Никак нет! — запищал он, отчаянно мотая головой. — Случайно подслушал! То есть не подслушал, а оказался в эфире! В рамках своего служебного долга по мониторингу энергопотоков во вверенной мне жилплощади! Кроме того, зафиксировал мощный запрос и счёл долгом явиться для оказания содействия!
Кирилл опешил от преобразования Моти. Из разбитного подростка, сыпавшего сленговыми словечками, он превратился в индивида, зазубрившего заповедь Петра I о том, что «подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство», и, что несомненно, неукоснительно применяющий эту заповедь на практике. Сам Мотя, судя по выражению лица, искренне считал подобное поведение вершиной профессионализма.
Смирнов фыркнул, но не стал развивать тему. Его молчание было красноречивее любых упрёков.
— Ладно. Доложи, что тебе удалось выяснить у твоего Старшего по поводу инцидента с проникновением через зеркало.
Мотя вытянулся в струнку, отчаянно пытаясь совладать с дрожью в руках.
— Так точно! Докладываю! — Мотя заглянул в блокнот. — После получения оперативного задания от местного… э-э-э… временно исполняющего обязанности ведьмака, — он кивнул в сторону Кирилла, стараясь придать своему голосу официальные нотки, — я немедленно вышел на связь со Старшим по микрорайону, домовым Силычем! Опытным ветераном! — Он сделал паузу, явно гордясь знакомством.
— И? — односложно подстегнул его Смирнов.
— И товарищ Силыч велел передать, что на вверенном ему объекте, а именно жилом комплексе «Арсенал», установлена многоуровневая защита от подобных внешних несанкционированных проникновений! — Мотя выпалил это на одном дыхании. — Совместно с другими домовыми-ветеранами! И что он лично не допустит, чтобы какая-то… — он снова заглянул в блокнот, — болотная рвань озоровала на его территории! Пусть только сунется!
При слове «ветеранами» грудь Моти раздулась ещё сильнее, будто сам он уже состоял в их славном строю.
Закончив доклад, он выдохнул и посмотрел на Смирнова с выражением школьника, только что сдавшего зачёт строгому учителю. Вся его поза кричала: «Я молодец? Я справился?» Было видно, что он не просто передаёт информацию — он отчаянно пытается произвести впечатление на большого начальника, показать свою значимость и полезность.
Смирнов выслушал его, не меняя выражения лица. Кирилл поймал себя на мысли, что сам он, слушая этот комедийный доклад, впервые за весь день почувствовал что-то похожее на облегчение. Слова «многоуровневая защита» и «ветераны» звучали обнадёживающе, даже произнесённые таким комичным существом.