Лампа последнего этажа

От автора

У каждого человека есть то, что он вправе не рассказывать. Не потому, что правда постыдна, а потому, что близость без границ превращается в досмотр, забота — в контроль, а память — в товар.

Эта история начинается в городе, который победил тени с помощью вечного света. Его жители считают себя защищёнными, пока ночная курьерка не обнаруживает: исчезновение тени не уничтожает тайну, а лишь передаёт власть над ней тому, кто управляет лампами.

«Лампа последнего этажа» — роман о праве распоряжаться собственной историей, о цене удобного забвения и о доверии, которое нельзя получить служебным доступом. В нём нет простого выбора между светом и тьмой. Есть люди, которым предстоит научиться оставлять друг другу полутень — место, где можно быть рядом, не становясь прозрачными.

Отражения в этой книге не хранят душу и не выносят окончательный приговор прошлому. Они показывают лишь одну из версий, которую человек когда-то сумел увидеть. Поэтому главный вопрос здесь не в том, можно ли восстановить всё утраченное, а в том, кто вправе решать, что именно должно быть возвращено, сохранено или забыто.

Пусть путь по лестницам Невени останется напоминанием: согласие действительно только там, где возможен отказ, а заслуженная близость не стирает границы — она помогает им стать видимыми.

Глава 1. Адресат умер дважды

В первый раз господин Терен Вель умер в своей постели, при свидетеле и с врачом у двери.

Во второй — открыл Ладе сам.

Он стоял на пороге квартиры девяносто один, придерживая полы домашнего халата. За его плечом горела лампа с матовым колпаком, поэтому тени у него не было. Отражение в настенном зеркале тоже отсутствовало.

— Вы опоздали, — сказал он.

Лада сверилась с латунной табличкой и квитанцией. Дом, этаж и квартира сходились. Не сходился только адресат, похороненный одиннадцать дней назад.

— Палата последних отправлений. Доставка для Терена Аловича Веля.

— Я умею читать нашивку.

Он был похож на покойного с посмертного листа: худой нос, короткая седая борода, след ожога у виска. Но лист показывал закрытые глаза, а эти были открыты и сердиты.

— Назовите год рождения адресата.

— Сорок второй от Зажжения.

— Последнюю признанную комнату.

— Эту.

— Вещь узнавания.

Терен протянул руку.

— Она у вас в сумке.

Между ними оставалось два шага. По инструкции Лада должна была отойти, запечатать зеркальный конверт во второй чехол и вызвать инспектора. По другой инструкции она обязана была закончить проверку адреса прежде, чем признать доставку опасной. Палата любила правила, которые сталкивались на узких лестницах и требовали от курьера самой выбрать, какое нарушить.

— Опишите вещь.

— Серебряная расчёска. Один зубец сломан. На спинке ласточка.

В сумке лежала именно такая расчёска, завёрнутая в серую ткань. Вдова утверждала, что Терен каждое утро приглаживал бороду перед маленьким зеркалом. Так он узнавал себя человеком, который ещё способен выйти к семье.

— Покажите левую ладонь, — попросила Лада.

Терен усмехнулся, но поднял обе руки. Ладони были гладкими.

Настоящую примету Лада знала не из листа. Вдова шепнула уже после запечатывания конверта: в юности Терен рассёк ладонь о витрину и всю жизнь прятал шрам.

Перед Ладой стоял человек без шрама. Или версия человека, в которой он никогда не разбивал витрину.

— Доставьте, — потребовал Терен.

— Сначала проверю комнату.

— Курьерам запрещено переступать порог последней комнаты.

— Если адресат жив, это обычная доставка. Если умер — вы не можете запретить осмотр. Выберите, кем хотите считаться до конца проверки.

Его черты на миг расплылись, словно Лада смотрела сквозь горячий воздух. Потом он отступил.

Квартира была слишком чистой для дома, где недавно умер старик. На стенах висели семь зеркал, повёрнутых стеклом внутрь рамы. Так делали после смерти, чтобы поверхности не собирали новые версии умершего из горя живых.

Лампа стояла на полу. Её провод уходил вверх, сквозь потолок, хотя домовая линия проходила по стене.

В кабинете сохранилось светлое пятно от расчёски. Маленькое зеркало было открыто. Оно отражало стол, лампу и пустое кресло.

Терена в стекле не было.

Лады тоже.

Обычно зеркало схватывало её неохотно: курьеры носили серые плащи, матовые пуговицы и сетчатые вуали, чтобы не примешать своё лицо к отправлению. Но хотя бы контур оставался. Сейчас стекло показывало пустоту там, где стояли двое.

— Это не последняя комната, — сказала Лада.

Терен закрыл дверь.

— Она станет последней, когда вы откроете конверт.

Под креслом темнела узкая полоса, не соответствовавшая ни одной ножке.

— Кто вас сюда доставил?

— Вы. Не меня — возможность меня.

Его кожа приобрела тусклый зеркальный блеск, а халат повторил узор обоев. Перед Ладой было не содержимое её конверта, а старое отражение, уже поселенное в ложной комнате. Новая доставка должна была дополнить его.

— Чего вам не хватает?

— Того утра. Она знает.

Он указал на сумку.

В квитанции значилось обычное желание: передать умершему последние увиденные версии себя. Но вдова могла хотеть узнать, куда Терен ушёл в последнее утро и что скрыл перед смертью. Недоставленное отражение постепенно повторяло желание отправителя и выдавало его за волю адресата.

— Я верну отправление на проверку, — сказала Лада.

— Тогда Эльза никогда не узнает.

— В квитанции вдова записана как Лиора.

— Эльза была раньше.

Полоса под креслом выползла наружу и коснулась ножки стола. Лада сразу забыла, какого цвета был ковёр в комнате матери.

Потеря оказалась маленькой и страшной. Она помнила, как Вея пролила на ковёр вишнёвый отвар, как мать вырезала испорченный угол. Цвет исчез. В памяти зияла бесцветная форма.

Тень заключила сделку без согласия.

— Кто владелец тени? — спросила Лада.

Терен посмотрел на провод, уходящий в потолок.

Лампа погасла.

Темнота в Невени никогда не приходила сразу. Сперва вспыхивали аварийные стёкла, затем световой колодец заливался молочным светом, потом Управление присылало патруль. На всё уходило семьдесят ударов сердца.

На первом ударе Лада сорвала сумку с плеча. На пятом отщёлкнула запасной чехол. На девятом Терен бросился к конверту.

Она швырнула сумку под кресло. Когда старое отражение изменило движение, Лада ударила ладонью по открытому зеркалу. Стекло осталось освещённым запасом прежних взглядов. Фигура Терена раздвоилась: одна стояла у кресла, другая запоздала на половину шага в стекле. Между ними натянулась тонкая нить.

Лада выдернула курьерскую шпильку и перерезала её.

Комната наполнилась звоном. Терен рассыпался отражёнными лицами — молодым, старым, испуганным — и исчез в маленьком зеркале.

Тень осталась. На полированной кромке стола она показала молодой Терена, выходящего с расчёской в кармане. На лестнице его ждала женщина в старой форме Палаты. На воротнике блестел знак старшей курьерки Агны Крой.

Агна протянула ему ненумерованный конверт.

Тень предлагала продолжение. Цена уже началась с цвета ковра; дальше могло исчезнуть лицо матери над ним или голос Веи. Тени не называли плату заранее.

— Нет, — сказала Лада. — Я не покупаю.

Она закрыла зеркало серой тканью. Под дверью уже проступал аварийный свет, и контур тени рассеялся.

Замок снаружи щёлкнул. Дверь распахнулась, мужчина в инспекторском пальто направил на Ладу ручную лампу. За его плечом лежала чёткая человеческая тень.

— Не двигаться.

— Если вы из Управления, уберите направленный свет. Здесь была отделённая тень.

— Знаю. Она вызвала меня раньше, чем погасла лампа.

Он вошёл. Его собственная тень на мгновение задержалась в коридоре, словно не хотела следовать за хозяином, а потом скользнула внутрь. Инспектор заметил взгляд Лады и спрятал контур под полой пальто.

— Марк Савин, Управление теневой безопасности. Где отправление?

Печать на зеркальном конверте была цела, но в углу появилось тёмное пятно.

— Не вскрыто. Адрес ложный. Здесь находилось ранее доставленное отражение Терена Веля.

— Невозможно. Вель получил разрешение на одно посмертное отправление.

— Значит, первое было незаконным.

— Или вы принесли два.

Лада протянула квитанцию, не отдавая конверт.

— Сверьте вес сумки, осмотрите печать и опросите домовую линию.

— И откройте отправление.

— Нет. Теневой след позволяет изолировать конверт, но не читать чужое отражение.

Они смотрели друг на друга в сером свете. Марк первым опустил лампу.

— Согласен.

Он показал Ладе пустой складной чехол и дождался, пока она сама вложит конверт. Пломбу поставили вдвоём: инспекторскую поверх курьерской.

Это не было доверием. Но оказалось правильным действием человека, которому Лада не доверяла.

— Что показала тень? — спросил Марк.

Рассказать об Агне значило обвинить начальницу на основании незавершённой сделки. Умолчать — скрыть след.

— Непроверенный образ, — ответила Лада. — Опишу его при независимом свидетеле от Палаты.

— Вы диктуете условия инспектору?

— Сохраняю цепь доставки.

Марк посмотрел на пятно под двойной пломбой.

— Тогда пойдём вместе.

— Я не арестована. И конверт остаётся под моей ответственностью.

— Под общей ответственностью до выяснения.

— Это разные формулировки.

— Я заметил.

В коридоре снова горели лампы. Жильцы проверяли пол под ногами. Ни у кого не было тени. Только тень Марка оставалась бледной и на полшага отставала.

На пути вниз Лада насчитала девяносто одну квартиру. Дом должен был закончиться здесь.

Но над площадкой Терена лестница уходила выше.

На плане такого этажа не существовало.

Наверху горела одинокая лампа.

Глава 2. Город без теней

Лада не поднялась к одинокой лампе.

Это решение далось ей труднее, чем бегство из комнаты Терена Веля. Лестница начиналась прямо над девяносто первой квартирой — двенадцать узких ступеней, которых не было ни на домовом плане, ни в памяти Лады. Свет наверху лежал ровным медовым прямоугольником. В городе белых ламп такой цвет означал либо старое стекло, либо намеренную ложь.

Марк Савин поставил ногу на первую ступень.

— Стойте, — сказала Лада.

— Там источник незаконной линии.

— А у нас отправление с двойной пломбой и свидетель, который исчезнет, если мы оставим его без охраны.

Она кивнула на дверь квартиры. Внутри, за серой тканью, оставалось зеркало со старым отражением Терена. Перерезанная связь не уничтожила его; она лишь лишила комнату возможности выдавать эту версию покойного за человека. Если лампа наверху зажжётся сильнее, отражение могло собрать себя снова.

Марк медленно убрал ногу.

— Вы всегда отступаете перед лестницами?

— Только перед теми, которые появились раньше отчёта о них.

— Удобное правило.

— Оно сохраняет курьеров живыми.

Он посмотрел вверх. Его тень растянулась по стене и тоже будто смотрела — но не туда, куда хозяин. Тёмная голова была повёрнута к Ладиной сумке.

Лада закрыла её клапан ладонью.

Марк заметил движение.

— Моя тень под надзором.

— Вашим?

— Управления.

— Это не одно и то же.

Внизу хлопнула дверь. Дом возвращался к своему обычному беспокойству: жильцы проверяли лампы, считали детей, заглядывали под мебель. После каждого сбоя люди Невени убеждались, что у них ничего не выросло из ног. Так их учили ещё в школе.

Марк вызвал караул и велел опечатать верхнюю лестницу. Он говорил в переговорную пластину коротко и точно, не называя содержимого конверта. Лада отметила это как второе правильное действие. Два правильных действия ещё не составляли характер, но уже мешали считать человека простым врагом.

Когда прибыли двое инспекторов, один остался у квартиры, другой натянул поперёк ступеней серебряную нить. Лампа наверху мигнула, словно поняла, что её заметили.

— Теперь в Палату, — сказал Марк.

— Сначала я закончу маршрут.

— Отправление изъято до проверки.

— Изолировано совместно. Не изъято.

— Вы любите формулировки.

— Они решают, кто потом скажет, что имел право открыть чужую память.

Марк помолчал и отступил от двери, пропуская её первой.

На седьмом этаже Лада поняла, что забыла не только цвет ковра.

Она помнила квартиру матери: окно во двор, печную плиту с трещиной, стол, который Вея качала коленом. Помнила, как мать вырезала испорченный угол ковра после пролитого вишнёвого отвара. Но не могла вспомнить, почему пятно решили не отмывать.

Раньше за этой историей стоял смех. Теперь осталось знание о смехе без самого звука — пустая подпись под отсутствующим изображением.

Лада остановилась на площадке.

— Что у вас забрали? — спросил Марк.

Она не спрашивала, откуда он понял.

— Цвет.

— Только цвет?

— Уже нет.

Марк снял перчатку и достал из внутреннего кармана плоскую полоску чернёного стекла.

— Посмотрите в неё и назовите потерю.

— Инспекторский учёт?

— Личная проверка границы сделки. Стекло ничего не записывает.

— Откуда мне это знать?

Он повернул полоску к себе. В ней не появилось лица — лишь два светлых пятна глаз.

— Если бы записывало, оно показало бы номер пломбы по краю. Проверяйте.

Лада осмотрела оправу. Номер отсутствовал. Она всё равно не взяла стекло.

— Назову без него. Ковёр в комнате матери. Цвет и причина, по которой мы оставили пятно.

— Не пытайтесь восстановить догадкой.

— Почему?

— Тень продаёт невысказанное, но берёт воспоминание целиком. Если заделывать дыру чужой версией, вы перестанете понимать, где потеря, а где выдумка.

Он говорил не как человек, выучивший наставление. Так предупреждают о ступени, на которой сами когда-то упали.

Лада продолжила спуск.

— Значит, вы знаете цену.

— Все инспекторы знают.

— Я спрашивала не всех.

Марк надел перчатку.

— А я ответил так, как счёл допустимым.

У подъезда их встретил город без теней.

Главная линия снова работала. Под карнизами горели лампы, на перекрёстках сияли световые башни, окна первых этажей отбрасывали на мостовую белые прямоугольники. Свет шёл сверху, снизу и с обеих сторон, уничтожая каждый тёмный контур прежде, чем тот успевал отделиться от обуви.

Невень гордился этим. На стене напротив висела мозаика: человек поднимал лампу, а у его ног распадалось чёрное чудовище. Подпись гласила: «Нечего скрывать — нечем торговать».

Лада всегда считала лозунг дурной работой. Скрывать следовало многое: чужие письма, детские страхи, имена свидетелей, последнее выражение лица умирающего. Курьерская тайна существовала не для преступников. Она оставляла человеку границу, за которой тот принадлежал себе.

— До Палаты три квартала, — сказал Марк. — Пойдём по освещённой оси.

— Мой следующий адрес на Угольном спуске.

— Маршрут приостановлен.

— Один конверт изолирован. Остальные должны прибыть до полуночи.

Он посмотрел на сумку. Кроме зеркального отправления Терена, в ней лежали два плоских футляра: детское отражение для семейного хранилища и возвращённая версия женщины, которая при жизни запретила передавать её детям образ из больничной палаты. Обычные доставки. Именно из таких вещей складывалось право человека не остаться после смерти только чьим-то удобным воспоминанием.

— Я сопровождаю вас до Палаты, — решил Марк.

— Тогда сопровождайте по маршруту.

— Вы торгуетесь с законом?

— Со временем.

Он сверился с башенными часами.

— Семнадцать минут на Угольный спуск. Потом прямо в Палату.

— Двадцать две.

— Восемнадцать.

— Двадцать. И вы не входите в комнату доставки без приглашения адресата.

— Если не обнаружу теневой след.

— Если обнаружите — сначала называете его мне.

— Это не рынок, Орш.

— Тогда перестаньте сбивать цену.

Угол его рта едва заметно дрогнул.

Они пошли вниз по улице.

Ночной маршрут Лады пролегал там, где официальный город заканчивался на два шага раньше настоящего. Она знала, какой мостовой фонарь загорается с опозданием, где булочная выпускает пар и на семь вдохов мутнеет надзорное стекло, в каком дворе жильцы накрывают лампу жестяной крышкой, чтобы младенец мог уснуть. Эти маленькие нарушения делали Невень обитаемым.

Марк держался рядом, но не пытался забрать сумку. Прохожие узнавали его форму и расступались. Некоторые невольно смотрели ему под ноги.

Его тень теперь почти совпадала с шагом хозяина.

Почти.

У мастерской Веи Лада замедлилась. За широким окном младшая сестра стояла на стремянке и меняла треснувший колпак. Свет делал её волосы бледнее, чем они были. Лада хотела постучать, спросить про ковёр, услышать правильную историю — и тут же вспомнила предупреждение Марка.

Не заделывать дыру чужой версией.

Вея увидела её и подняла руку. Лада ответила тем же, не останавливаясь.

— Почему не вошли? — спросил Марк.

— Не относится к проверке.

— Я не составляю протокол на каждый ваш вдох.

— Но можете.

— Могу, — согласился он. — Поэтому лучше различать возможность и намерение.

На Угольном спуске света стало меньше. Здесь жили стеклодувы, печники и чистильщики ламповых шахт. Управление позволяло им рабочую полутень: без неё нельзя было определить изгиб раскалённого стекла. По окончании смены каждый сдавал контуры в медные ящики у ворот.

Лада остановилась у дома с зелёной дверью.

— Ждите снаружи.

— Восемнадцать минут уже прошли.

— Вы сами потратили две на вопросы.

— Семнадцать секунд.

— Значит, у нас обоих хорошая память.

Слова задели больнее, чем должны были. Марк это понял и отвёл взгляд.

— Идите, — сказал он.

Детское отражение приняли родители мальчика, пережившего лихорадку. Сам мальчик спал в соседней комнате. Вещью узнавания была деревянная лошадка: ребёнок когда-то увидел себя в отполированном боку игрушки и рассмеялся. Родители хотели сохранить версию сына до болезни, но по правилам хранилища не имели права открыть футляр без него.

— А если он не захочет смотреть? — спросил отец.

— Тогда не откроете, — ответила Лада.

— Но мы заказали.

— Вы заказали сохранение. Не согласие.

Мать прижала футляр к груди, потом спохватилась и положила на стол.

— Он нас не узнавал три дня. Я просто хочу знать, что прежний он никуда не исчез.

— Отражение этого не докажет. Оно покажет, каким он себя видел рядом с игрушкой. Когда проснётся, спросите его.

Лада получила подпись и вышла. Марк стоял у противоположной стены, точно там, где она оставила его.

— Вы могли приказать им открыть футляр, — сказал он.

— Могла нарушить закон, вы хотите сказать.

— Родители — законные хранители.

— Хранители вещи. Не владельцы лица.

— Палата делает такое различие не всегда.

— Поэтому у неё есть курьеры.

Они двинулись обратно. У ворот стеклодувной артели звякнул первый медный ящик: рабочий сдавал полутень после смены. Он встал на белый круг, поднял руки, и тёмный контур втянулся в прорезь. Проверяющая лампа мигнула зелёным.

Второй рабочий вышел следом. Его тень держалась за пятки слишком крепко.

Надзиратель прибавил свет. Мужчина вскрикнул. Контур вытянулся, оторвался и ушёл в ящик, а хозяин покачнулся, будто у него вынули кость.

Лада почувствовала, как двойная пломба в сумке стала холодной.

— Что это? — спросила она.

Марк уже смотрел не на ящик, а на узкий переулок справа.

Все лампы там погасли одновременно.

Не авария: свет на основной улице не дрогнул. Кто-то аккуратно вырезал из города прямоугольник темноты.

Из переулка донёсся голос:

— Лада Орш.

Он звучал как шорох нескольких подошв.

Марк вынул ручную лампу, но не зажёг её.

— За мной.

— В темноте ваша форма хуже моей, — сказала Лада.

— Зато моя тень знает их язык.

При этих словах контур у его ног замер.

Из переулка выползла чужая тень. Она не принадлежала ни одному видимому человеку: длинная женская фигура в шляпе, хотя ночь была безветренной и рядом никто не носил шляпы. Тень остановилась у границы света.

На стене за ней возникло изображение семейной комнаты. Мать сидела на полу у ковра, Вея плакала над разлитым отваром, а маленькая Лада держала в руке ножницы.

Вот почему вырезали угол.

Ответ находился в одном шаге.

— Не смотрите, — сказал Марк.

— Оно уже забрало эту память.

— Теперь продаёт вам замену.

Тень беззвучно раскрыла ладонь. На ней лежало утро: медный солнечный прямоугольник на полу, запах подгоревшей каши, мать у окна. Лада узнала день, хотя не смогла бы назвать его. Последнее спокойное утро перед тем, как отец ушёл из дома.

Цена пришла не словом, а ощущением. Тень хотела секрет, который Лада никогда не произносила даже Вее: отец ушёл не из-за долга. Лада видела, как он уносил из материнской комнаты зеркальный осколок, и промолчала.

Если отдать секрет, исчезнет связанное утро. Может быть, исчезнет и вина. Тень предлагала облегчение вместе с доказательством.

— Я не продаю, — сказала Лада.

Изображение стало ярче. Мать обернулась к маленькой Ладе. Её губы сложились в слово, которого взрослая Лада не слышала двадцать лет.

Она шагнула к переулку.

Марк не схватил её. Он встал между Ладой и стеной, заслонив изображение собственным телом.

— Уберите себя, — тихо сказала она.

— Скажите ещё раз, что не согласны.

— Это моя сделка.

— Поэтому решение должно прозвучать вашим голосом, а не моим приказом.

Тень Марка вытянулась из-под пальто и коснулась границы тёмного переулка. Женская фигура в шляпе наклонилась к ней, словно узнала старого знакомого.

Марк побледнел.

— Лада.

Впервые он назвал её без фамилии. Не как просьбу о близости — как напоминание, что имя ещё принадлежит ей.

— Не согласна, — сказала Лада. — Не отдаю секрет. Не покупаю воспоминание.

Тень в шляпе ударила по стене. Кусок предложенного утра рассыпался: солнце отдельно, руки матери отдельно, пустое место вместо отца. Потом всё втянулось в переулок.

Ручная лампа Марка вспыхнула лишь после этого. Белый луч прошёл по камням. Никого.

Только на стене осталась зеркальная метка — такая же двойная дуга, как тёмное пятно на конверте Терена.

Лада обошла Марка и присела у метки. Не касаясь, измерила её курьерской нитью.

— Оно знало мой маршрут.

— И вашу потерю.

— Потерю могло узнать в комнате. Маршрут — только из Палаты или домовой линии.

Марк осветил стену сбоку. В зеркальном блеске проявились мелкие буквы.

«ПОСЛЕДНИЙ ЭТАЖ. ВХОД ОПЛАЧЕН».

— Чем? — спросил Марк.

Лада коснулась сумки. Под двойной пломбой что-то один раз толкнулось, будто конверт пытался вспомнить сердце.

— Моим забытым утром.

— Вы отказались.

— От второй сделки. Первая уже произошла в квартире Веля.

Над ними погасла уличная лампа.

Потом следующая.

Темнота пошла вверх по Угольному спуску, зажигая на стенах десятки человеческих теней. Люди останавливались, видели собственные контуры и кричали, будто встретили незнакомцев.

Марк поднял переговорную пластину.

— Савин, локальное гашение на Угольном. Перекрыть спуск. Никому не давать сделок. Повторяю: не отвечать теням, даже если предлагают утра, имена или лица.

Его собственная тень не повторила жест. Она стояла, опустив руку, и смотрела на Ладу.

— В Палату, — сказал Марк. — Теперь без торгов.

Лада затянула ремень сумки.

— Сначала за независимым свидетелем.

— К кому?

— К Енне в архив. Если кто-то в Палате продаёт маршруты, я не отдам ему единственный конверт с меткой.

— Вы подозреваете своё руководство.

— Я подозреваю того, кто знал, где я окажусь. Вы тоже знали.

Марк выдержал её взгляд.

— Тогда свидетель нужен нам обоим.

По обе стороны улицы тени шевелились у ног хозяев, пробуя новые голоса.

Лада пошла первой. Она не помнила цвета материнского ковра, причины вырезанного угла и последнего спокойного утра перед исчезновением отца. Но помнила свой отказ.

Пока этого было достаточно, чтобы не отдать тени всё остальное.

Глава 3. Инспектор Савин

К архиву Палаты вели два пути: официальный, залитый светом, и короткий, которым пользовались те, кто носил чужие тайны тяжелее собственной сумки.

Лада выбрала короткий.

Он шёл через старую галерею водомерщиков. Здесь лампы висели редко, под потолком тянулись трубы, а на мокрых стенах возникали смутные контуры. Закон не считал их тенями: у водомерщиков имелось рабочее исключение, как у стеклодувов. Город вообще умел переименовывать опасность, если без неё нельзя было чинить трубы.