Полупроводник

Внутри пахло хлоркой и ещё чем-то, чему Марьяна за три месяца работы так и не смогла подобрать названия. Этот запах напоминал о старой больнице, в которую она однажды попала ещё ребёнком — вырезали гланды, — и с тех пор он ассоциировался у неё с беспомощностью и страхом. Но здесь, в Центре, она научилась его не замечать. Как научилась не замечать облупленную краску на стенах, мигающие лампы дневного света, скрипучие линолеумные полы. Всё это было неважно. Важны были только они — семеро мужчин и женщин, которые прошли через ад и теперь пытались выбраться обратно.

В то утро Марьяна пришла на смену раньше обычного. Игорь уехал затемно — Марк Решетов вызвал его в штаб Департамента на какое-то срочное совещание, и она знала, что раньше вечера мужа не увидит. Анну пришлось оставить с соседкой, Клавдией Петровной, которая жила этажом ниже и обожала девочку. Марьяна не любила просить о помощи, но сегодня был особый случай. Накануне вечером позвонил Гришин — старший санитар, — и предупредил, что ожидается поступление нового пациента. «Тяжёлый, Марьяна Андреевна. Очень тяжёлый. Из Новосибирска переводят, наши коллеги не справляются. Готовьтесь». И она готовилась. С самого утра просматривала протоколы экстренной помощи, проверяла оборудование в изоляторе, перечитывала методички по работе с нестабильными формами Плетения, которые составила доктор Князева — новый ксенолог Департамента, которую Марьяна ещё не видела, но о которой уже много слышала. Говорили, что она холодна как скальпель и умна как дьявол. Говорили также, что ей лучше не перечить. Марьяна не собиралась перечить. Она вообще редко кому перечила — не из робости, а из убеждения, что словами можно сделать больше, чем криком. Отец когда-то сказал ей: «Тихие люди — самые опасные. Потому что их никто не ждёт». Она запомнила это на всю жизнь.

Ординаторская была пуста, если не считать старого электрического чайника, который вечно кипел на подоконнике, и фикуса в углу — чахлого, но упрямого, отказывающегося умирать, несмотря на полное отсутствие солнечного света. Марьяна села за стол, разложила бумаги и попыталась сосредоточиться. Получалось плохо. Мысли всё время возвращались к дому, к Анне, к Игорю. К тому, что случилось и что до сих пор снилось ей по ночам. Лаборатория. Кромт. Хранитель. Игорь, стоящий между ними, как мост. Она тогда держала его за руку — просто держала, потому что больше ничего не могла сделать. И, наверное, это и спасло его. Связь. Якорь. Любовь, которая оказалась сильнее, чем всё Плетение вместе взятое.

— Марьяна Андреевна! — Дверь распахнулась, и на пороге возник Гришин. Он был без халата, в одной рубашке с закатанными рукавами, и по его лицу градом катился пот, хотя утро было прохладным. — Привезли. Только что. Он там, в приёмном покое. Я велел пока не трогать, но вы бы поторопились. Похоже, опять начинается.

— Что начинается?

— Приступ. Вы же читали карту — у него проекция кошмаров. В Новосибирске во время последнего приступа санитар получил ожоги. Настоящие ожоги, Марьяна Андреевна, от иллюзии. Вы понимаете, что это значит?

Марьяна понимала. Плетение, выходящее из-под контроля, способно размывать границу между воображаемым и реальным. Игорь рассказывал ей об этом — о том, как в заброшенном заводе он сам едва не разрушил всё вокруг, когда его захлестнула ярость. Если новый пациент обладал похожей силой, но не умел ею управлять, он был опасен. Не по своей вине, но опасен.

— Идёмте, — сказала она, вставая. — Что с ним делали в Новосибирске?

— Пытались колоть транквилизаторы. Не помогает. Плетение блокирует действие препаратов — во всяком случае, так говорит доктор Князева. Я с ней связывался, она обещала прислать свои рекомендации. Но пока...

— Пока мы сами.

Они вышли в коридор. Приёмный покой находился в противоположном конце здания, и путь туда занимал не меньше трёх минут, даже если идти быстро. Марьяна использовала это время, чтобы собраться с мыслями. Она не была врачом — только медсестрой, да и то без специальной подготовки по работе с аномалиями. Но у неё было то, чего не было у других: опыт. Опыт жизни с человеком, который носил в себе Плетение. Опыт любви к человеку, который однажды едва не погиб, потому что сила вышла из-под контроля. Она знала, что Плетение — это не просто энергия. Это продолжение души. И если душа болит, Плетение реагирует соответственно.

Приёмный покой встретил их гулом голосов. Два санитара — крепкие мужчины, которых Марьяна видела впервые, — пытались удержать человека на каталке. Человек кричал. Не словами — криком, который был хуже слов, потому что в нём не было смысла. Только боль. Бесконечная, нечеловеческая боль.

Марьяна увидела его впервые. Худой, измождённый, с бледным лицом, на котором выделялись только тёмные круги под глазами. Волосы свалялись в колтуны. Одежда — больничная пижама, мокрая от пота. Он был привязан к каталке широкими ремнями, но это не помогало. Его тело билось в конвульсиях, и с каждым движением воздух вокруг него сгущался, темнел, наполнялся образами, которые не должны были существовать.

Марьяна увидела белую комнату. Увидела стол. Увидела иглы. Увидела людей в масках, склонившихся над ребёнком. Это было воспоминание — не её, чужое, — но оно было таким ярким, таким реальным, что она на мгновение забыла, где находится. Запахло спиртом. Где-то загудел аппарат. Ребёнок на столе закричал, и крик этот был таким же, как крик человека на каталке. Тем же самым. Просто на тридцать лет старше.

— Марьяна Андреевна, вы в порядке? — Голос Гришина пробился сквозь пелену, и она мотнула головой, прогоняя наваждение.

— Да. — Она заставила себя дышать ровно. — Это он проецирует. Воспоминания. Свои.

— Вы их видите?

— Да. И вы, наверное, тоже.

Гришин кивнул. Его лицо было белым как мел.

— Что будем делать?

— Попробую поговорить. — Марьяна шагнула к каталке. Санитары расступились, явно обрадованные тем, что кто-то взял на себя ответственность. Пациент на каталке перестал кричать. Он замер, тяжело дыша, и повернул голову. Его глаза встретились с глазами Марьяны.

Они были серыми. Почти бесцветными. И в них плескался такой ужас, что Марьяна физически ощутила его — как удар под дых.

— Олег, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Олег Кравцов. Вы меня слышите?

Он не ответил. Но образы вокруг него — белая комната, иглы, люди в масках — начали бледнеть. Как будто её присутствие создало какую-то преграду между ним и его воспоминаниями. Или как будто он сам захотел, чтобы они исчезли.

— Вы в Москве, — продолжала Марьяна. — В Центре помощи. Здесь вас никто не обидит. Здесь вам попытаются помочь. Вы понимаете?

— Помочь... — его голос был хриплым, срывающимся. — Мне никто не может помочь. Они внутри. Они всегда внутри. Я ношу их в себе. Я ношу в себе всё это... всю эту боль... всех этих детей...

— Каких детей?

— Нас. Тех, кто умер. Тех, кто остался. Их боль. Их страх. Я чувствую их всех. Они не уходят. Они никогда не уходят.

Марьяна почувствовала, как к горлу подступает ком. Она знала о «Нейроне» достаточно, чтобы понимать: он говорит правду. Детей, над которыми ставили эксперименты, было двадцать три. Выжили семеро, включая Игоря. Остальные умерли — кто-то во время опытов, кто-то позже, не выдержав последствий. И если этот человек, Олег, каким-то образом носил в себе их боль, их память, их страх — тогда его Плетение было не просто нестабильным. Оно было отравлено. Мёртвыми. Теми, кто не смог выжить.

— Я понимаю, — тихо сказала она. — Правда, понимаю. Мой муж... он тоже был в «Нейроне». Он тоже прошёл через это. И он выжил. И он здесь, в Москве. И он может помочь вам. Но сначала вы должны успокоиться. Дайте себе передышку. Хотя бы на несколько минут.

— Муж? — Олег прищурился. В его глазах мелькнуло что-то новое — не страх, а интерес. Болезненный, цепкий, как у человека, который внезапно нашёл зацепку в реальности, готовой рассыпаться в любой момент. — Кто ваш муж?

— Его зовут Игорь. Игорь Пиров.

Имя упало в тишину, как камень в воду. Олег замер. Его лицо, искажённое болью, медленно разгладилось, но не от облегчения — от удивления. От узнавания.

— Пиров, — повторил он. — Игорь Пиров. Тот самый? Проводник?

— Да.

Олег закрыл глаза. Воздух вокруг него перестал дрожать. Образы исчезли — белая комната, иглы, люди в масках — всё растворилось, как дым. Санитары переглянулись. Гришин выдохнул с облегчением. Марьяна стояла, не шевелясь, ожидая, что будет дальше.

— Я знал его, — тихо сказал Олег. — Мы были вместе. В «Нейроне». Он был младше меня на пару лет. Его привезли позже. Он был... особенный. Его готовили. Его берегли. А нас — нет. Нас списывали, как брак. Как отработанный материал. — Он открыл глаза и посмотрел на Марьяну с выражением, которое она не сразу смогла расшифровать. Это была смесь ненависти и тоски. — Я помню его. Помню, как он сидел в углу и молчал. Всегда молчал. Даже когда его кололи. Даже когда жгли. Он просто молчал и смотрел в стену. А потом они стёрли ему память. И он забыл. Забыл всё. Забыл нас.

— Ему вернули память, — сказала Марьяна. — Он всё вспомнил.

— Вспомнил? — Олег горько усмехнулся. — И что? Ему от этого легче? Мне — нет. Я ничего не забыл. Я помню каждую секунду. Каждую иглу. Каждую вспышку. Каждое лицо. — Его голос задрожал. — Вы знаете, что они делали? Они заставляли нас смотреть. На других детей. На тех, у кого не получалось. На тех, кто умирал. Они говорили: «Смотри, это твоё будущее, если будешь сопротивляться». И мы смотрели. Мы все смотрели. И теперь я не могу перестать смотреть. Они всегда перед глазами.

Марьяна почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она сдержала их усилием воли. Сейчас было не время для эмоций. Сейчас было время для помощи.

— Олег, — сказала она, — я не могу обещать, что смогу избавить вас от этих воспоминаний. Но я могу обещать, что здесь, в этом Центре, вы не будете один. Мой муж — он прошёл через то же, что и вы. И он справился. Не сразу. Не легко. Но справился. И вы справитесь.

— Справлюсь? — Олег дёрнулся, и ремни, удерживавшие его, жалобно заскрипели. — Я не хочу справляться! Я хочу, чтобы это прекратилось! Я хочу, чтобы они исчезли! Все — и те, кто это делал, и те, кто это допустил! Я хочу, чтобы...

Он не договорил. Воздух вокруг него снова сгустился, и на этот раз Марьяна увидела не белую комнату. Она увидела огонь. Настоящий, пылающий, заполняющий всё вокруг. И в этом огне были люди — те самые люди в масках, — и они кричали, как когда-то кричали дети. Жар опалил лицо. Марьяна отшатнулась, закрываясь рукой. Гришин схватил её за плечо и оттащил назад.

— Уходим, Марьяна Андреевна! Сейчас рванёт!

— Нет! — Она вырвалась. — Подождите!

Олег смотрел на неё сквозь пламя — не настоящий огонь, а иллюзию, но такую яркую, что кожа начинала краснеть. Его лицо было искажено болью, яростью, отчаянием. И в этот момент Марьяна поняла: он не хочет причинить вред. Он просто не может иначе. Его боль слишком велика, чтобы сдерживать её внутри. Она вырывается наружу единственным доступным способом — через разрушение. Через Плетение.

— Олег, — сказала она, делая шаг вперёд, прямо в огонь. — Я не боюсь. Слышите? Я не боюсь вас. Потому что вы не чудовище. Вы — жертва. И я хочу помочь вам. Но вы должны позволить мне это сделать.

Пламя дрогнуло. На мгновение в глазах Олега мелькнуло сомнение — то самое, которое Марьяна ждала. То самое, которое означало, что он ещё не потерян.

— Мама! Не бойся!

Голос раздался сзади, от двери, и Марьяна вздрогнула. Она обернулась и увидела то, чего не должна была увидеть. Анна. Её пятилетняя дочь стояла в дверях приёмного покоя, держа за руку запыхавшуюся Клавдию Петровну. Девочка смотрела на огонь, на дрожащий воздух, на привязанного к каталке человека — и на её лице не было страха. Только любопытство. И что-то ещё. Что-то, похожее на узнавание.

— Аня! — Марьяна бросилась к дочери. — Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя сюда!

— Я знаю, — спокойно ответила Анна. — Но он плакал. Я услышала. Я не могла не прийти.

— Как ты могла услышать? Мы на другом конце Москвы!

— Я не знаю. Просто услышала. — Анна высвободила руку из материнской хватки и сделала шаг вперёд, к каталке. — Это он, да? Тот дядя, которому больно?

— Аня, стой! — Марьяна попыталась схватить дочь, но Гришин удержал её.

— Марьяна Андреевна, — тихо сказал он, — посмотрите.

Она посмотрела. Огонь, только что бушевавший в воздухе, начал гаснуть. Не потому, что кто-то его потушил. А потому что Анна подошла к каталке и просто встала рядом. Она не делала ничего особенного — просто стояла и смотрела на Олега, как смотрят на человека, которому плохо. С сочувствием. С пониманием. С тем особым детским состраданием, которое ещё не знает границ между «можно» и «нельзя».

— Ты... — прошептал Олег. Его голос дрожал. — Ты кто?

— Я Аня, — сказала девочка. — Я пришла помочь. Ты не бойся. Это просто темнота. Она кажется страшной, но на самом деле она не страшная. Просто ей нужно, чтобы кто-то посветил.

— Посветил? — Олег смотрел на неё во все глаза. — Как?

— Вот так. — Анна достала из кармана огрызок жёлтого карандаша — она всегда носила с собой карандаши, на всякий случай, — и, не найдя бумаги, просто провела рукой по воздуху.

И тьма отступала. Неохотно, как зверь, которого лишают добычи, но отступала. Огонь погас. Образы растворились. Холод, стоявший в воздухе, сменился обычным майским теплом.

Олег смотрел на девочку, и его лицо менялось. Исчезала ярость. Исчезал страх. Оставалась только усталость — глубокая, всепоглощающая, как у человека, который много лет нёс на плечах непосильную ношу и вдруг понял, что может её опустить.

— Ты — его дочь, — сказал он. — Игоря. Да?

— Да, — кивнула Анна. — А ты его знаешь?

— Знал. Давно. — Олег закрыл глаза. — Очень давно.

Он обмяк на каталке, и через мгновение его дыхание стало ровным, спокойным. Он уснул. Впервые за много дней — спокойно, без кошмаров, без криков. Просто уснул.

Марьяна подхватила Анну на руки и прижала к себе. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что сейчас чувствует — страх, гордость, облегчение или всё сразу. Она знала только одно: её дочь только что сделала то, чего не смогли сделать ни врачи, ни санитары, ни она сама. Она зажгла свет там, где была только тьма.

— Унесите его в палату, — сказала она Гришину. — Пусть отдохнёт. Я буду у него через два часа.

— А.… это? — Гришин кивнул на Анну, которая уже снова рисовала что-то на клочке бумаги, найденном в кармане. — Это как понимать?

— Никак, — отрезала Марьяна. — Вы ничего не видели. И я ничего не видела. Поняли?

Гришин помолчал. Потом кивнул.

— Понял, Марьяна Андреевна. Ничего не видел.

Но по его глазам она поняла: он видел всё. И не забудет.

Олег проснулся через два с половиной часа.

Марьяна ждала его в палате — небольшой комнате с мягкими стенами, специально оборудованной для пациентов с нестабильным Плетением. Она сидела на стуле у окна, за которым моросил всё тот же серый майский дождь, и листала историю болезни. Анну пришлось отправить домой с Клавдией Петровной, предварительно взяв с соседки слово, что та никому не расскажет об увиденном. Соседка слово дала, но Марьяна знала, что такие вещи трудно удержать в себе. Рано или поздно слухи поползут. И тогда...

— Вы ещё здесь, — раздался голос с койки. Хриплый, но уже не такой надрывный, как раньше.

— Я обещала, что приду. — Марьяна закрыла папку. — Как вы себя чувствуете?

— Так, как будто меня переехал грузовик. — Олег сел, опираясь на подушку. Ремни с него сняли — после того, что случилось, в них не было нужды. — Но это лучше, чем было. Намного лучше.

— Это радует.

— Где она? — спросил он, глядя в сторону. — Девочка.

— Дома. Она устала и спит.

— Устала? — Олег усмехнулся. — После того, что она сделала, я бы устал на неделю вперёд. Она... она особенная, да? Как он. Как Игорь.

— Да. — Марьяна не видела смысла скрывать.

— Природный... — Олег покачал головой. — Я думал, таких не бывает. Нам говорили, что Плетение — это искусственная мутация. Что оно не может передаваться.

— Вам говорили много неправды.

— Да. — Он помолчал. — Я помню Игоря. Мы не были друзьями — там, в «Нейроне», друзей не было. Мы были... товарищами по несчастью. Он был молчаливым. Всегда молчал. Даже когда его резали. А меня прорывало. Я орал, плакал, умолял. А он молчал. Я думал, он сильнее меня. А теперь... теперь он Проводник. А я — вот это.

— Вы не «вот это», — твёрдо сказала Марьяна. — Вы — выживший. Вы прошли через то, что большинство людей не смогли бы даже представить. И вы всё ещё здесь. Это уже победа.

— Победа? — Олег горько усмехнулся. — Я не чувствую себя победителем. Я чувствую себя бомбой, которая может взорваться в любой момент. Вы видели, что я делаю. Я чуть не убил вас. Я чуть не убил вашу дочь.

— Но не убили.

— Потому что она остановила меня. Пятилетняя девочка. — Он закрыл лицо руками. — Боже. Пятилетняя девочка сделала то, что я не могу сделать уже тридцать лет. Просто взяла и зажгла свет. А я... я только разрушаю.

Марьяна подошла к койке и села рядом.

— Олег, — сказала она, — вы не виноваты в том, что с вами сделали. И вы не виноваты в том, что ваше Плетение выходит из-под контроля. Это не ваша вина. Это вина тех, кто ставил над вами эксперименты. Тех, кто украл ваше детство. Тех, кто превратил вас в оружие, не спросив вашего согласия. Но теперь у вас есть выбор. Вы можете продолжать ненавидеть — себя, их, весь мир. Это ваш выбор, и я не буду вас судить. Но вы можете попробовать другое. Попробовать исцелиться. Это будет долго. Это будет больно. Но это возможно.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я видела, как это происходит. С моим мужем. С другими пациентами этого Центра. Это возможно. Нужно только время. И желание.

Олег долго молчал. Потом опустил руки и посмотрел на неё.

— Я хочу, — сказал он тихо. — Я правда хочу. Но я не знаю, как. Вся моя жизнь — это боль. Я не помню ничего другого. Даже когда мне хорошо, я жду, что сейчас всё снова рухнет. Это как... как сидеть в темноте и знать, что где-то рядом — чудовище. И ты не видишь его, но чувствуешь. Всегда чувствуешь.

— Я знаю, — сказала Марьяна. — Мой муж чувствовал то же самое.

— А теперь?

— Теперь у него есть мы. Я. Анна. Дом, сад, работа. Это не избавляет от темноты полностью. Но это помогает. Даёт смысл.

Олег кивнул. Он выглядел измученным, но в его глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на надежду. Или, может быть, на готовность попробовать.

— Я хочу встретиться с ним, — сказал он. — С Игорем. Хочу поговорить.

— Я организую, — пообещала Марьяна. — Когда вы будете готовы.

— Я готов. — Он сжал кулаки. — Я ждал этого тридцать лет.

Она встала и направилась к двери, но у порога обернулась.

— Олег, можно вопрос?

— Да.

— Там, в приёмном покое, когда Анна подошла к вам... что вы почувствовали?

Он задумался. Потом сказал — медленно, тщательно подбирая слова:

— Свет. Не тот, что глазами. Другой. Как будто кто-то открыл окно в комнате, где я сидел всю жизнь. И я вдруг понял, что там, снаружи, есть что-то ещё. Что-то, кроме темноты.

Марьяна кивнула.

— Она всегда такая, — сказала она. — Моя дочь. Она видит свет даже там, где его нет.

— Это дар, — сказал Олег.

— Да. И проклятие.

Она вышла из палаты и тихо притворила за собой дверь. В коридоре её ждал Гришин с чашкой горячего чая.

— Ну что? — спросил он.

— Будет жить.

— А остальное?

— Остальное — время покажет.

Она взяла чашку, сделала глоток и посмотрела в окно. Дождь кончился. Сквозь облака пробивалось робкое майское солнце — такое же, какое рисовала Анна в своих альбомах. Золотистое, тёплое, обещающее, что после любой тьмы всегда наступает рассвет.

По крайней мере, на сегодня.

Глава 4. Экспедиция

Утро перед вылетом началось не с будильника, а с тишины. Такой тишины, какая бывает только перед большой бурей, — густой, вязкой, наполненной ожиданием. Игорь проснулся в пять, но не стал вставать. Он лежал в постели, глядя в потолок, и слушал, как дышит Марьяна — ровно, спокойно, словно ничего не должно было случиться. Ему хотелось запомнить этот звук. Записать его на какую-то внутреннюю плёнку, чтобы потом, в сибирской тайге, прокручивать снова и снова. Чтобы помнить, ради чего он всё это делает.

За окном занимался серый рассвет. Московский ноябрь не баловал красками — только оттенки серого, от асфальтового до небесного, сливались в одну монотонную картину. Ветви старой яблони, которую Игорь когда-то хотел спилить, но так и не спилил, чернели на фоне светлеющего неба, как вены. Под ней, в мёрзлой земле, лежала монтировка Артемия. Игорь знал, что она там, и это придавало ему странную уверенность — словно друг всё ещё был рядом. Словно он мог в любой момент выйти в сад, раскопать её и услышать знакомый голос: «Не будь пустым, Пиров. Сделай что-нибудь».

Он и собирался сделать. Через два часа вертолёт с эмблемой Департамента мониторинга аномальных явлений поднимется в воздух и возьмёт курс на восток. Туда, где в мёрзлой земле Подкаменной Тунгуски ждало то, что могло уничтожить всё живое. И он, Игорь Пиров, бывший таксист с амнезией, бывший Проводник, муж и отец, должен был это остановить. С остатком искры в запястье. С рисунком дочери в нагрудном кармане. С памятью о мёртвом друге.

Марьяна зашевелилась. Она всегда чувствовала, когда он не спит, — даже во сне, даже в темноте.

— Ты не спал? — спросила она, не открывая глаз.

— Спал. Немного.

— Врёшь.

— Вру.

Она открыла глаза и посмотрела на него. Взгляд был тёплым, но в глубине его таилась тревога, которую она пыталась скрыть. За эти годы Игорь научился читать её лицо как открытую книгу — каждую морщинку, каждый мускул, каждую тень под ресницами. Сейчас книга говорила: «Я боюсь. Но я не скажу этого, потому что тебе и так тяжело».

— Кофе? — спросила она, садясь.

— Да. Крепкий.

— Как всегда.

Она накинула халат и вышла на кухню. Игорь ещё несколько минут лежал, потом заставил себя встать. Тело слушалось плохо — сказывалась бессонная ночь. Но он знал, что стоит выпить кофе, умыться холодной водой, и всё встанет на свои места. По крайней мере, физически. С остальным сложнее.

На кухне уже пахло свежемолотым кофе. Марьяна стояла у плиты, спиной к нему, и её плечи были напряжены. Игорь подошёл, обнял её сзади и прижался щекой к её волосам.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

— Ты не можешь этого знать.

— Не могу. Но я верю.

— Во что?

— В тебя. В Анну. В нас.

Марьяна повернулась и посмотрела ему в глаза. В её взгляде стояли слёзы — не пролитые, но готовые пролиться в любую секунду. Она сдерживала их, как всегда, сдерживала. Как научилась за эти годы.

— Я хочу, чтобы ты вернулся, — сказала она. — Это всё, чего я хочу. Плевать на Теней, на Плетение, на пророчества. Ты нужен мне. Ты нужен Анне. Ты нужен тому, кто ещё не родился. Остальное не важно.

— Важно, — тихо ответил Игорь. — Потому что если Тени прорвутся, не будет ни меня, ни тебя, ни Анны. Вообще ничего не будет. Я должен попытаться.

— Я знаю. — Она отвернулась и стала разливать кофе по чашкам. Руки её дрожали, но она справилась. — Просто... просто помни, что тебя ждут. Ладно?

— Ладно.

Они пили кофе молча. Говорить больше было не о чем — всё уже было сказано вчера, и позавчера, и за все эти годы. Говорить — значит повторять одно и то же, а повторения убивают смысл. Поэтому они просто сидели рядом, касаясь друг друга плечами, и смотрели, как за окном медленно светлеет небо.

В половине седьмого проснулась Анна. Она вошла на кухню, босая, в пижаме с единорогами, с вечно растрёпанными волосами. В одной руке она держала плюшевого зайца, в другой — сложенный лист бумаги.

— Пап, я нарисовала тебе защиту, — объявила она, протягивая рисунок.

Игорь взял лист и развернул. На нём было что-то сложное — переплетение золотистых линий, складывающихся в фигуру, отдалённо напоминающую щит. Или кокон. Или карту звёздного неба. Трудно было сказать определённо. Но когда его пальцы коснулись бумаги, искра в запястье отозвалась знакомым теплом. Рисунок работал. Он действительно был защитой — слабой, детской, но настоящей.

— Спасибо, — сказал Игорь, обнимая дочь. — Я возьму его с собой.

— Возьми. И ещё... — Анна на мгновение замялась, — ...возьми меня.

— Что?

— Возьми меня с собой. Я знаю, что ты летишь к тёте Свет. Я хочу помочь.

Игорь опустился на корточки и заглянул дочери в глаза. Серые, ясные, с золотыми искорками, которые появлялись в них всё чаще.

— Аня, это опасно, — сказал он. — Очень опасно. Там будет холодно, темно и страшно. Ты ещё маленькая.