Полупроводник

И Альма кивнула.

Видение исчезло. Игорь отдёрнул руку и покачнулся. Марк поддержал его.

— Что ты видел?

— Их. Эйло'Ра. Они заперли здесь одну из Теней. Не просто заперли — приковали к этому камню. А Альму оставили стражем. — Игорь посмотрел на алтарь. — Она не просто Хранительница Плетения. Она тюремщик. И эта тюрьма — её.

— Значит, ритуал может освободить заключённого?

— Или укрепить замок. Альма говорила, что после Раскола её сила рассеялась. Если мы поможем ей восстановиться, она сможет удержать Теней. Здесь и везде.

— А если нет?

— Тогда то, что заперто здесь, вырвется на свободу.

— Отлично. — Марк вздохнул. — Просто отлично.

Лариса тем временем обошла алтарь и вглядывалась в символы, начертанные на полу. Её лицо было бледным, но в глазах горел огонь исследователя, который нашёл то, что искал всю жизнь.

— Я могу попробовать расшифровать инструкцию, — сказала она. — Если ритуал был проведён здесь однажды, значит, есть запись о том, как это сделать.

— Действуйте, — сказал Марк. — У нас мало времени.

Игорь отошёл в сторону и сел на одну из каменных плит, пытаясь привести мысли в порядок. Искра всё ещё болела. Видение забрало у него больше сил, чем он ожидал. Он закрыл глаза и попытался позвать Альму — не словами, а Плетением, тем крохотным остатком силы, что ещё теплился в нём.

«Альма. Ты здесь?»

«Да, Игорь». Голос её прозвучал в сознании так ясно, словно она стояла рядом. «Я чувствую это место. Чувствую каждый камень. Когда-то я была здесь. Очень давно».

«Ты знаешь, что мы должны делать?»

«Да. Ритуал прост. Ты должен встать в центр круга и направить свою искру в алтарь. Энергия Плетения сконцентрируется в камне, и я смогу собрать себя воедино. Но будь осторожен: процесс привлечёт внимание Теней. Они почувствуют всплеск и попытаются прорваться. Тебе нужно будет продержаться, пока я не завершу восстановление».

«Сколько это займёт?»

«Не знаю. Может быть, несколько минут. Может быть, час. Здесь время течёт иначе».

Игорь открыл глаза. Марк, Вера и Лариса стояли вокруг алтаря, обсуждая детали. Громов со своими людьми осматривал периметр зала. Он нашёл ещё два коридора, уходящих вглубь скалы, и выставил у них посты. Храм был огромен — целый лабиринт, высеченный в камне миллионы лет назад. Что ещё скрывалось в его глубинах, Игорь не знал, но чувствовал: что-то было. Что-то, дремавшее и ждущее.

— Я готов, — сказал он, вставая. — Начинаем.

— Подождите, — остановила его Лариса. — Я нашла кое-что. Вот здесь. — Она указала на символы у основания алтаря. — Это не просто инструкция. Это предостережение. Ритуал требует не только Проводника. Ему нужен... якорь.

— Якорь?

— Да. Что-то, что удержит Плетение в стабильном состоянии, пока Альма будет восстанавливаться. Без якоря энергия может выйти из-под контроля. Последствия будут... катастрофическими.

— Что может служить якорем?

— Другой Проводник. Или... — Лариса замялась. — Или кто-то с природным даром. Чья связь с Плетением не искусственна, а врождённа.

В зале повисла тишина. Игорь понял, о ком она говорит. Анна. Его дочь. Природный Проводник, чей дар проявлялся в рисунках, которые светились. В снах о золотой женщине. В способности успокаивать боль одним прикосновением.

— Она в этом не будет участвовать, — сказал он. — Я дважды повторять не буду!

— Я знаю. — Лариса опустила глаза. — Я просто сообщаю то, что прочитала.

— Тогда начинаем без неё. Я справлюсь.

Игорь встал в центр концентрических кругов, лицом к алтарю. Закрыл глаза. Потянулся к искре — маленькому, дрожащему огоньку в запястье. Она отозвалась не сразу, но он был терпелив. Он вспомнил всё, чему научила его Альма. Вспомнил, как держал Плетение в руках в лаборатории «Нейрона». Вспомнил, как стал мостом между Кромтом и Хранителем. Это было больно, невыносимо больно, но он выдержал. Выдержит и сейчас.

— Я начинаю, — произнёс он вслух и потянул нить.

Золотой свет хлынул из его запястья. Он был слабым, неуверенным, но настоящим. Нити Плетения потянулись к алтарю, закружились вокруг чёрного камня, и тот начал светиться — не золотым, а каким-то глубоким, тёмно-синим светом, похожим на цвет ночного неба. Игорь почувствовал, как сила проходит сквозь него, наполняет его, а потом уходит в камень. Это было похоже на то, как если бы он переливал воду из одного сосуда в другой. Только вода была горячей. Очень горячей.

— Держись, — услышал он голос Марка. — Мы с тобой.

Искра в запястье запульсировала чаще. Игорь почувствовал, как нарастает давление — не снаружи, а изнутри. Словно что-то давило на него из-за грани реальности. Тени. Они почувствовали его. Они знали, что здесь происходит.

— Быстрее, Альма, — прошептал он. — Я не знаю, сколько ещё продержусь.

И в этот момент из-за колонны, что стояла у дальней стены, вышла Анна.

Она появилась бесшумно, как призрак. Маленькая фигурка в курточке и шапке с помпоном, с неизменным зайцем под мышкой. Она шла по залу, и кристаллы на стенах вспыхивали ярче при её приближении. Все замерли. Марк выругался. Вера уронила блокнот. Громов, стоявший у входа, схватился за автомат и тут же опустил его, увидев ребёнка.

— Аня?! — Игорь почти сорвал голос. — Что ты здесь делаешь?! Как ты...

— Я же говорила, — сказала Анна, останавливаясь у края круга. — Тётя Свет позвала меня. Я нужна здесь.

— Но... как ты покинула вертолёт? Мы же...

— Я вышла. — Анна улыбнулась — той самой улыбкой, в которой сочетались детская непосредственность и что-то древнее, нечеловеческое. — Это было легко. Меня никто не заметил.

Игорь смотрел на дочь и не знал, что чувствовать. Гнев? Ужас? Гордость? Всё смешалось в один тугой ком, который застрял где-то в горле. Он хотел кричать, требовать, чтобы её немедленно увели, укрыли, спрятали. Но он знал: это бесполезно. Она была здесь. Она была ключом. И она собиралась им воспользоваться.

— Лариса была права, — тихо сказала Альма, чей голос прозвучал в сознании Игоря. — Твоя дочь — якорь. Без неё ритуал не завершить. С ней — мы сможем не только восстановить меня, но и навсегда укрепить эту тюрьму. Тени, что заперты здесь, больше никогда не вырвутся.

— Это опасно? — спросил Игорь.

— Да. Но она сильнее, чем ты думаешь. Она природный проводник. Она рождена для этого.

Игорь закрыл глаза. Он вспомнил пророчество, которое показывала ему Лариса. «И придёт Проводник, рождённый не в пробирке, но в любви». Его дочь. Его маленькая девочка, которая рисовала солнце.

— Хорошо, — сказал он, принимая неизбежное. — Что она должна делать?

— Пусть встанет рядом с тобой. И пусть не боится.

Игорь опустился на колени и протянул дочери руку.

— Иди сюда, — сказал он. — И держись рядом.

Анна подошла и взяла его ладонь. Её пальчики были тёплыми — даже горячими, — и в тот момент, когда они соприкоснулись, искра в запястье Игоря вспыхнула с новой силой. Боль ушла. Вместо неё пришёл свет — яркий, золотой, заполнивший весь зал. Анна отпустила руку Игоря, и сделала пару шагов назад. Так сделать, её попросила тётя Свет.

— Начинаем, — произнесла Альма, и голос её звучал теперь не в сознании, а в самом воздухе, в вибрации камня, в пульсации кристаллов.

Ритуал начался.

Глава 6. Первое касание

Ритуал начался не с яркой вспышки, не с грома, не с трубного гласа, возвещающего начало конца или новое творение. Он начался с тишины. Глухой, ватной тишины, которая накрыла храм, едва Игорь закрыл глаза и потянулся к искре. Все звуки — дыхание бойцов, шорох одежды, потрескивание кристаллов в стенах — исчезли разом, словно кто-то выключил звук у мира. Даже собственное сердцебиение Игорь перестал слышать. Осталась только искра — крохотный огонёк в левом запястье, который теперь казался не частью тела, а самостоятельным существом, живущим собственной жизнью. И эта жизнь просыпалась.

Он стоял в центре концентрических кругов, выбитых в каменном полу миллионы лет назад, и чувствовал, как линии этих кругов начинают нагреваться под подошвами ботинок. Тепло поднималось от камня, проходило сквозь толстую резину, сквозь шерстяные носки, связанные Марьяной, сквозь кожу — и вливалось в кровеносную систему, смешиваясь с кровью, превращая её в нечто иное. В жидкое золото. В расплавленное солнце. В энергию, которая не имела названия ни в одном человеческом языке, но которую Эйло'Ра называли Плетением.

«Начинай, — голос Альмы прозвучал в сознании, как звук камертона, настроенного на ту же частоту, что и его искра. — Медленно. Не торопись. Дай энергии течь свободно. Ты — русло, Игорь. Не пытайся стать рекой. Просто позволь ей течь сквозь тебя».

«Я помню», — мысленно отозвался он.

«Знаю, что помнишь. Но помнить — не значит уметь. В прошлый раз ты был мостом. Сейчас ты — проводник. Разница в том, что мост соединяет два берега. Проводник соединяет источник и приёмник. Я — приёмник. Алтарь — источник. Ты — между нами. Чувствуй».

Игорь чувствовал.

Он медленно поднял руки — не по своей воле, а повинуясь какому-то древнему инстинкту, который проснулся вместе с искрой. Ладони его раскрылись, и из кончиков пальцев — из всех десяти сразу — вырвались золотые нити. Тонкие, как паутина, но прочные, как стальные тросы. Они потянулись к алтарю, к чёрному камню, который поглощал свет и не отражал ничего, и коснулись его поверхности с тихим, почти неслышным звоном.

В тот же миг храм ожил.

Кристаллы в стенах, до этого горевшие ровным золотистым светом, вспыхнули с утроенной силой. Их свечение стало ярким, почти слепящим, и тени, которые ещё несколько минут назад прятались по углам, отступили — не побеждённые, но загнанные глубже в камень. Символы на полу, выбитые Эйло'Ра в незапамятные времена, начали пульсировать в такт биению сердца Игоря. Он не знал, как это возможно — он вообще перестал понимать, где заканчивается он сам и начинается Плетение. Граница между «я» и «не-я» истончилась, стала проницаемой, и сквозь неё хлынули образы.

Он увидел Альму — не так, как видел раньше, не в воспоминаниях и не в видениях, а по-настоящему. Увидел её сущность, рассеянную в Плетении Земли, как туман, разбросанный ветром по огромному пространству. Миллиарды крохотных золотых частиц, каждая из которых была частью её сознания, её памяти, её любви и её боли. Они висели в невидимом океане энергии, и каждая из них пела — тихо, жалобно, как брошенный ребёнок зовёт мать. Они хотели соединиться. Они ждали этого три миллиона лет, что для Плетения было почти одним мгновением.

«Я здесь, — произнёс Игорь одними губами. — Я иду».

Он потянул нити Плетения — осторожно, как учила Альма, — и золотые частицы начали двигаться. Медленно, неохотно, преодолевая сопротивление самой ткани реальности, которая не любит, когда её тревожат. Каждая частица, сдвинувшаяся с места, отдавалась в искре уколом боли — не сильной, но неприятной, как комариный укус. Игорь терпел. Он знал, что будет хуже. Знал, что ритуал только начинается.

За его спиной, у входа в зал, Марк Решетов молча наблюдал за происходящим. Его лицо, изрезанное шрамами и временем, было непроницаемо, но пальцы, сжимавшие автомат, побелели от напряжения. Он видел Плетение — не так, как Игорь, не изнутри, а снаружи: золотые нити, тянущиеся от человека к камню, пульсирующие кристаллы, свет, который становился всё ярче. И он понимал, что если что-то пойдёт не так, его автомат будет бесполезен. Но он всё равно держал его наготове. Потому что не мог иначе.

Рядом с ним стоял майор Громов. Он тоже смотрел на Игоря, и в его глазах читалась смесь профессионального интереса и плохо скрываемого страха. Громов был человеком, который привык иметь дело с реальными угрозами: пулями, бомбами, вражескими солдатами. С тем, что можно увидеть, измерить, уничтожить. Но то, что происходило сейчас в этом древнем зале, не укладывалось в его картину мира. Оно было слишком большим. Слишком чуждым. Слишком... невозможным.

— Он справится, — тихо сказал Марк, хотя Громов его не спрашивал.

— Откуда вы знаете?

— Он уже делал это. В подземной лаборатории «Нейрона». Тогда было хуже — ему пришлось соединить две враждующие сущности, Кромта и Хранителя. А сейчас он просто помогает Альме собрать себя воедино. Это проще.

— Проще? — Громов хмыкнул. — Он выглядит так, будто его на дыбе растягивают.

— Плетение — это больно. Всегда было больно. Особенно для таких, как он. — Марк на мгновение замолчал. — Он — искусственный Проводник. Его мутацию внедрили в детстве. Она не его. Она чужда его телу. И каждый раз, когда он использует Плетение, его организм пытается отторгнуть его. Как отторгают пересаженный орган.

— Но он всё равно это делает.

— Да. Потому что он — Пиров. А Пиров никогда не сдаётся.

Тем временем Вера Князева, стоявшая у дальней стены зала, лихорадочно записывала показания приборов. Её лицо, обычно холодное и бесстрастное, сейчас пылало румянцем — то ли от возбуждения, то ли от страха. Датчики, которые она настроила для измерения Плетения, сходили с ума. Цифры на дисплеях скакали, графики зашкаливали, и каждый новый импульс энергии вызывал помехи, от которых трещали динамики.

— Невероятно, — бормотала она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Уровень энергии превышает все расчётные параметры. Я не могу измерить его — приборы не рассчитаны на такие величины. Это... это как если бы я пыталась измерить температуру Солнца термометром для тела.

— Может, отойдёте подальше? — предложила Лариса, которая стояла рядом, прижимая к груди папку с расшифровками. — Если что-то взорвётся...

— Если что-то взорвётся, расстояние в несколько метров нас не спасёт. — Вера подняла глаза на Игоря. — Вы только посмотрите на него. Он светится. Буквально светится. Его кожа излучает свет в диапазоне, который не фиксируется человеческим глазом, но мои приборы его видят. Он стал... другим.

Лариса посмотрела на Игоря и вздрогнула. Вера была права. Человек, стоявший в центре круга, больше не был похож на обычного мужчину средних лет. Его фигура, окутанная золотыми нитями, казалась выше, тоньше, словно Плетение меняло его на каком-то фундаментальном уровне. Его лицо, освещённое пульсирующим светом кристаллов, утратило привычные черты — теперь это было лицо существа, которое видело то, чего не видел никто. Вечность. Бесконечность. Ткань реальности, распростёртую перед ним, как карту.

Игорь не замечал ничего вокруг. Он был слишком глубоко — в Плетении, в ритуале, в потоке энергии, которая проходила сквозь него и устремлялась к алтарю. Искра в запястье горела ровным, почти спокойным огнём, но он знал, что это затишье перед бурей. Знал, что самое трудное впереди. Альма ещё не начала собирать себя по-настоящему — пока она только тянулась к нему, готовилась. Когда начнётся основная фаза ритуала, нагрузка возрастёт многократно. И выдержит ли он — этого не знал никто.

«Я готова, Игорь. Начинаем».

Голос Альмы прозвучал не в голове — в сердце. Игорь почувствовал, как золотые частицы, рассеянные в Плетении, вдруг замерли, перестали колебаться, словно затаили дыхание. А потом — рванулись к нему. Все разом. Миллиарды крохотных искр, каждая из которых была частью Альмы, устремились к его искре, как мотыльки летят на пламя. Они ударили в него единым потоком, и боль, которую он испытал, была за пределами всего, что он мог вообразить.

Его выгнуло назад, как от удара током. Рот открылся в беззвучном крике — голосовые связки отказали, не в силах передать то, что он чувствовал. Золотые нити, тянувшиеся от его пальцев к алтарю, натянулись до предела и загудели, как струны невидимого инструмента. Кристаллы в стенах вспыхнули так ярко, что всем пришлось зажмуриться. А по храму пронеслась волна — не звуковая, не световая, а какая-то иная, которую нельзя было измерить приборами, но которую почувствовали все.

Марк пошатнулся, хватаясь за стену. Громов выругался сквозь зубы. Вера вцепилась в свои приборы, которые одновременно взвыли сигналами тревоги. Лариса закрыла лицо руками. А бойцы, стоявшие у входа в зал, попадали на колени — не от страха, а от давления, которое навалилось на них со всех сторон, сжимая грудь, мешая дышать.

И только Анна, стоявшая у края круга, не шелохнулась.

Она смотрела на отца широко раскрытыми глазами, и в этих глазах — серых, с золотыми искорками, — не было страха. Было что-то другое. Что-то, похожее на узнавание. На воспоминание. Словно она видела это раньше — не в этой жизни, а в какой-то другой. Словно она знала, что должна делать.

И она сделала.

Анна шагнула вперёд — туда, где концентрические круги на полу светились ярче всего, где воздух дрожал от напряжения Плетения, где её отец стоял, выгнувшись в безмолвном крике, и золотые нити рвали его изнутри. Она шагнула, и никто не успел её остановить. Марк крикнул что-то, но его голос утонул в гуле энергии. Громов рванулся к девочке, но споткнулся о собственную ногу, сбитый с толку давлением Плетения. А Вера просто смотрела, прижав руку ко рту, потому что её приборы вдруг зафиксировали то, чего она не ожидала: второй источник Плетения. Равный по силе первому. Исходящий от пятилетнего ребёнка.

Анна вошла в круг.

В тот же миг давление, давившее на всех присутствующих, исчезло. Словно кто-то открыл клапан и выпустил лишний пар. Золотые нити, терзавшие Игоря, смягчились, их натяжение ослабло. Кристаллы перестали слепить глаза. А девочка подошла к отцу, взяла его за руку — ту самую, из которой вырывались нити Плетения, — и просто стояла рядом. Маленькая, в шапке с помпоном и курточке, которая была ей велика. С зайцем под мышкой. С карандашом в кармане.

— Папа, — сказала она тихо. — Не бойся. Я здесь.

Игорь не ответил — не мог. Но его лицо, искажённое болью, начало разглаживаться. Дыхание, до этого прерывистое и хриплое, выровнялось. Золотые нити, струившиеся от его пальцев к алтарю, стали толще, ярче, но в то же время — спокойнее. Они перестали метаться, как обезумевшие змеи, и потекли плавно, как река в половодье. Анна каким-то образом стабилизировала поток. Она стала якорем — тем самым, о котором говорила Лариса.

— Невероятно, — прошептала Вера, глядя на приборы. — Уровень энергии стабилизировался. Он не падает, но перестал расти. Это... это гармонический резонанс. Они вошли в резонанс. Отец и дочь. Их Плетение звучит в унисон.

— Что это значит? — спросил Марк, всё ещё держась за стену.

— Это значит, что они созданы друг для друга. Что способности девочки — не случайность. Она — природный Проводник. Её дар дополняет дар отца. Как две половины одного целого.

— Как Кромт и Хранитель?

— Нет. — Вера покачала головой. — Те были врагами, вынужденными слиться. А эти... они любят друг друга. И их любовь усиливает Плетение. Делает его стабильным. Делает его... живым.

Альма тоже почувствовала это. Её голос, зазвучавший в сознании Игоря, был полон удивления — и надежды.

«Твоя дочь... Игорь, она не просто якорь. Она — усилитель. С ней я смогу собрать себя быстрее. Намного быстрее. Держись. Осталось совсем немного».

«Держусь, — мысленно ответил Игорь. — Она... она не пострадает?»

«Нет. Её дар сильнее твоего. Ей не нужно напрягаться — она просто есть. Просто любит. И этой любви достаточно, чтобы удержать Плетение в равновесии».

Игорь почувствовал, как к горлу подступает ком. Его дочь. Его маленькая девочка, которая рисовала солнце и боялась темноты. Которая пряталась в вертолёте, чтобы помочь ему. Которая сейчас стояла рядом и держала его за руку, не давая упасть в бездну. Она была не просто ребёнком. Она была чудом. Чудом, которое он не заслужил, но которое получил.

Ритуал продолжался.

Минуты текли, сливаясь в одну бесконечную реку времени. Игорь потерял счёт — он не знал, сколько прошло: пять минут, час, вечность. Он просто стоял в центре круга, держа дочь за руку, и чувствовал, как частицы Альмы проходят сквозь него и собираются в алтаре. С каждой секундой их становилось больше. С каждой секундой свечение алтаря усиливалось. Чёрный камень, который раньше поглощал свет, теперь начал излучать его — глубокий, синий, как ночное небо, оттенок сменился серебристым, а потом и золотым. Альма восстанавливалась. Её форма, пока ещё призрачная, уже угадывалась в пульсации света — высокая, тонкая фигура с пепельными волосами и глазами, полными звёзд.

«Ещё немного, — прошептала она. — Ещё чуть-чуть».

И в этот момент храм содрогнулся.

Это было не землетрясение. Землетрясение начинается с толчка, с колебания почвы, с движения тектонических плит. Здесь не было ничего подобного. Храм содрогнулся не физически — он содрогнулся в Плетении. Сама ткань реальности, которая была здесь наиболее тонкой, пошла рябью, как вода от брошенного камня. И эта рябь прокатилась по залу, по коридорам, по всему комплексу, заставив кристаллы на стенах замигать, а символы на полу — вспыхнуть тревожным красным.

— Что это?! — крикнул Громов, вскидывая автомат. — Землетрясение?

— Нет! — ответил Игорь, не открывая глаз. — Что-то другое! Что-то...

Он не договорил. Потому что в центре зала, прямо над алтарём, воздух начал сворачиваться.

Это было похоже на мираж в пустыне — когда горячий воздух искажает очертания предметов, заставляет их дрожать и плыть. Только здесь не было жары. Здесь был холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод, который хлынул из ниоткуда и заполнил весь зал. Иней начал выступать на стенах. Дыхание людей вырывалось изо рта густыми облаками пара. А воздух над алтарём всё сворачивался и сворачивался, сжимаясь в точку, которая не была точкой — которая была дырой.

Брешь.

Она открылась беззвучно — что было хуже любого звука. Просто в центре зала, в нескольких метрах над алтарём, появилось нечто. Абсолютное, совершенное нечто. Не тьма — тьма была бы чем-то. Это было отсутствие всего. Отсутствие света, отсутствие материи, отсутствие самой идеи существования. И из этого отсутствия хлынули Тени.

Они не были похожи на ту Тень, которую Игорь видел на кладбище. Та была разведчиком — слабой, почти безобидной. Эти были другими. Они были старше. Сильнее. Злее. Они текли из бреши, как дым течёт из горящего здания, как нефть течёт из пробитой скважины, как сама смерть течёт из раны в реальности, которую люди не должны были видеть. Они не имели формы — или имели все формы сразу. Они менялись каждую секунду: то становились похожи на человеческие фигуры, искорёженные и вывернутые наизнанку, то распадались на тысячи мелких осколков тьмы, то сливались в одну огромную волну, которая катилась по залу, поглощая свет и тепло.

— Тени! — крикнул Марк, и в его голосе, обычно таком спокойном, прозвучал настоящий, животный страх. — Громов! Огонь!

Громов и его бойцы открыли стрельбу. Четыре автомата ударили одновременно, посылая в наступающую тьму сотни пуль. Грохот выстрелов заметался по залу, отскакивая от стен, и этот звук, такой привычный, такой человеческий, прозвучал почти кощунственно в этом древнем, нечеловеческом месте. Трассирующие пули оставляли в воздухе светящиеся следы, и эти следы вонзались в Тени — и гасли. Просто гасли, как спички, брошенные в океан. Тени не замечали пуль. Они продолжали течь из бреши, расползаться по залу, и их холод становился всё невыносимее.

— Не работает! — крикнул Громов, перезаряжая автомат. — Пули их не берут!

— Я вижу! — Марк выхватил из-за пояса гранату. — Гранаты! Живо!

Две гранаты полетели в гущу Теней. Взрывы грохнули так, что у всех заложило уши. Осколки брызнули во все стороны, высекая искры из каменных стен. Дым рассеялся — и все увидели, что Тени даже не замедлились. Они продолжали наступать, и теперь их было больше, чем секунду назад. Гораздо больше.

— Твою мать! — выдохнул один из бойцов, молодой парень по фамилии Сергеев, тот самый, что перебирал чётки в вертолёте. — Твою мать, они не останавливаются!

— Отходим к алтарю! — скомандовал Громов. — Держать строй!

Но Сергеев не отступил. То ли страх парализовал его, то ли он решил, что бежать бесполезно — но он остался стоять на месте, вскинув автомат, и стрелял, пока магазин не опустел. А потом щёлкнул затвором, нашаривая новый магазин, и в этот момент одна из Теней — самая большая, самая чёрная, самая голодная — метнулась к нему.

Это произошло за долю секунды. Тень не напала на него — она просто поглотила его. Обтекла, как вода обтекает камень, и когда она схлынула, Сергеева не было. Только автомат упал на пол с глухим лязгом, и эхо этого звука заметалось по залу, как похоронный колокол.

— Сергеев! — заорал Громов. — Сергеев, мать твою! — Он рванулся вперёд, но Марк перехватил его, удержал.

— Поздно! — крикнул Марк. — Ему уже не помочь! Отходим, это приказ!

Громов вырывался, его лицо было искажено яростью и горем. Он потерял бойца. Своего бойца. Человека, с которым, может быть, служил не один год, с которым делил паёк и кров. И этот человек только что исчез — не погиб, а именно исчез, — и он ничем не мог ему помочь.