ЧУЖОЙ ВЕК

— Монсеньор! Это небесная кара! — запричитал Морис, пачкая окровавленными руками дорогой ковер. — Гром Господень настиг нас! Сначала перед нами в земле расцвели две огненные лилии которые осветили все вокруг. Прямо из воздуха, над самыми головами разверзлось адское пламя! Меня... меня будто кузнечным молотом по голове огрели, в ушах звон, в черепе колокола гудят! Невидимые демоны своими когтями разодрали мне всё лицо, а моих людей... их просто невидимыми лапами разорвало в клочья! На стенах стоят или святые ангелы, или сами дьяволы!

Де Блуа визжал от бешенства, орал на капитана, но с каждым словом Мориса по спине герцога пробегал липкий, ледяной мороз. В глубине души, всем своим телом он впервые ощутил животный, первобытный страх перед неизвестным.

Под утро, когда до рассвета оставался какой-то час, самые отчаянные из гасконцев решили сделать последнюю попытку. Наемники без шума, под прикрытием ночной тени подобрались к стенам, надеясь тихо зацепиться за палисад и открыть изнутри ворота. Герцог де Блуа лично вышел из шатра и с холма всматривался в темноту.

И в этот момент под стенами Монфора разверзся настоящий ад.

Сначала темноту прорезали ослепительные, фосфорно-белые огни зажженных кувшинов. Осветительные горшки Алекса превратили ров в сплошную залитую светом арену. А через пару секунд прямо над головами гасконцев вспыхнула еще одна вспышка от гранаты.

Герцог де Блуа своими глазами увидел эту ужасающую вспышку у стен, а через несколько секунд до холма долетел привычный уже, раскатистый громовой удар. В его лучах было видно, как гасконцы, бросая лестницы и кинжалы, в полном ужасе бегут прочь. Эта последняя попытка окончательно отбила у французов любое желание подходить к стенам.

Когда солнце окончательно встало, с башен Монфора со звонким гулом вылетела дюжина зажигательных стальных пик, выпущенных с замковых эспрингалей. Смоляные наконечники вонзились в сухие деревянные рамы брошенных требушетов. Через пару минут четыре осадных гиганта вспыхнули как факелы, уходя в небо столбами черного дыма.

Барон Этьен де Монфор поднялся на галерею, вытирая копоть с лица. Он посмотрел на догорающие машины герцога, а затем тяжело и уважительно положил свою бронированную десницу на плечо Алекса:

— Ну что, Жан... Кажется, самое время доставать твои горшки с вином. Похоже, де Блуа сегодня остался без обеда.

— Три дня, Жан... — тихо проговорил барон. — Граф де Блуа перед всей армией поклялся взять Монфор за три дня. А за вчера и ночь потерял уже полтысячи солдат, сжег свои машины и не выбил из моих стен ни одного камня.

— Война — это не только храбрость, мой сеньор, — ответил Алекс, перевязывая окровавленный палец. — Война — это математика, и строгий порядок. У нас есть порядок. А у них — хаос.

— С этого дня, — барон сжал рукоять меча, — ни один человек в этом замке, от последнего конюха до меня самого, не усомнится ни в одном твоем приказе. Ты спаситель Монфора, Жан.

Солнце медленно выплыло из-за горизонта, затопив золотом и багрянцем сожжённую долину. Но за весь последующий день со стороны французского лагеря к стенам не приблизился ни один воин. Вражеское войско будто вымерло, забившись в свои палатки. У французов напрочь отпала охота испытывать судьбу: их сковал липкий, животный страх перед неизвестным «небесным огнём», а инстинкт самосохранения надежно удерживал даже самых отчаянных от новой попытки штурма.

Замок же, окутанный сизой дымкой сгоревшей серы, возвышался над холмами словно суровый серый исполин — незыблемый, гордый и неприступный.

Позже ночью в Малом зале донжона собрался узкий круг военного совета: барон, де Карне, Гуго и Алекс. На столе легла подробная карта замка и окрестностей.

— Мы отбили штурм, но осада продолжается, — начал Гуго, перебирая амбарные книги. — Провизии у нас хватит на четыре месяца осады замка. Вода в колодцах чистая. Но меня беспокоит другое.

— Жоффруа, — произнес Алекс, делая глоток холодного эля.

— Лазы заложены намертво бетоном, — возразил де Карне. — Он не мог вернуться.

— Он и не уходил наружу, — жестко ответил Алекс, глядя в глаза присутствующим. — Подумайте сами. Когда он отравил Западный колодец, стражник заметил его у пекарни. Он побежал к водостоку. Но чтобы вылезти наружу через мокрый канал, нужно время. А если бы он вылез — его бы заметили наши дозорные на внешнем периметре.

Барон подался вперед, нахмурив брови.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что Жоффруа остался внутри замка. Он затаился в одном из многочисленных заброшенных подвалов или тайников, которые знает с детства. И он ждет своего часа.

В зале повисла тяжелая, тревожная тишина. Наружный враг был опасен, но понятен. Внутренний крыса, затаившаяся в темноте замка, представляла куда большую угрозу.

— Он знает, где хранятся запасы, — продолжал Алекс. — Он знает, где лежат сухари. Если он подожжет склад или устроит еще один террор — замок падет за несколько дней.

— Что предлагаешь? — барон сжал кулаки.

— Организовать тотальную проверку. Опечатать склады провизии. Поставить у каждой двери двойные посты из самых надежных людей де Карне. И обследовать каждый заброшенный погреб под донжоном. Нам нужно найти его раньше, чем он найдет нас.

Глубокая ночь. Штурм затих. На замковых стенах горели редкие факелы, от которых по гранитным зубцам ползли длинные, пляшущие тени.

Алекс стоял на самом верхнем ярусе надвратной башни, опираясь руками о холодный, влажный камень парапета.

Он был истощен предельно. Трое суток без нормального сна, на одном копченом мясе из запасов и сухих сухарях. Руки дрожали от мелкого нервного тремора, глаза жгло, словно в них насыпали песку, а лицо покрывала въевшаяся грязь.

Внизу, в долине реки Блаве, раскинулся огромный осадный лагерь французов. Тысячи костров горели в темноте, похожие на гигантского огненного дракона, обвившего подножие замкового холма.

Алекс смотрел на эти огни и думал о своем. О Париже двадцать первого века. О Сорбонне. О лабораториях, компьютерах и мире, который остался где-то за гранью немыслимого пространственно-временного сдвига. Этот мир XIV века был жестким, вонючим, полным грязи, крови и смерти. Но здесь были люди, которые стали ему родною семьей.

Тихие шаги за спиной заставили его вздрогнуть и оглянуться.

Из темноты лестничного пролета вышла Элиза. На ней была тяжелая шерстяная накидка, под которой угадывалось простое платье травницы. В руках она держала глиняную кружку с горячим отваром целебных трав.

— Ты не железный, Жан, — тихо проговорила она, подходя ближе и подавая ему кружку. — Тебе нужно поспать хотя бы пару часов. Ты падешь от усталости быстрее, чем от французского болта.

Алекс взял кружку, ощущая тёплый, согревающий заскорузлые пальцы пар.

— Я посплю, когда они уйдут, Элиза. Или когда закончится эта война.

— Ты умрешь, если не будешь беречь себя, — в её голосе проскользнула нежная, женская тревога, которую она больше не пыталась скрывать.

— Значит, умру, — Алекс пригубил горьковатый отвар. — Но Монфор не падет. Я не дам этим варварам сожрать то, что мы построили.