ЧУЖОЙ ВЕК

Он шагнул ближе, заставляя Алекса отступить к дереву. От Робера пахло потом, конским потом и старой кожей — запахом, который въелся в его одежду насквозь.

— Но если твои «знания» окажутся пустыми, если ты обманешь меня или барона, если попытаешься украсть или сбежать... — он говорил медленно, смакуя каждое слово, как хорошее вино, — я лично сниму с тебя шкуру. Не за один день. Медленно. Сначала пальцы. Потом руки. Потом ноги. И повешу то, что останется, на воротах замка, чтобы все видели, что бывает с теми, кто врёт мне. Ты понял?

Алекс сглотнул. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как холодный пот стекает по спине, как дрожат колени. Но он не опустил взгляд. Он встретил глаза Робера и ответил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё тряслось:

— Понял, мессир. Я не вру. Я сделаю то, что обещал.

Робер смотрел на него несколько долгих секунд, изучая, пытаясь найти в его глазах страх или ложь. Но он видел только усталую, но твёрдую решимость человека, который уже прошёл через ад и знает, что может выжить. Он разжал пальцы и оттолкнул Алекса.

— Хорошо. Тогда идём. Гуго ждёт.

Он развернулся и направился к коню. Алекс пошёл следом, чувствуя, как ноги дрожат от напряжения, а в груди медленно разгорается, огонь.

Когда отряд выехал из леса, Алекс впервые увидел замок.

Он возвышался на скалистом холме, господствуя над всей долиной реки Блаве. Массивные стены из серого, грубо отёсанного гранита, кое-где покрытые тёмно-зелёным мхом, укреплялись круглыми угловыми башнями с узкими, как щёлочки, бойницами. Стены были толщиной в несколько метров — Алекс знал это по учебникам, но сейчас, глядя на них вживую, он чувствовал их вес. Тысячи тонн камня, сложенных руками людей, которые жили и умирали здесь.

Над воротной башней развевался выцветший стяг с гербом рода де Монфор — чёрный лев на золотом поле, местами выгоревший и потёртый от времени, но всё ещё узнаваемый. В воздухе над замком кружили вороны, каркая и перекликаясь, а у подножия холма теснилось посадочное поселение — десяток кривых домишек ремесленников, кузнецов и конюхов, прилепившихся к стенам, как паразиты к телу хозяина.

Алекс смотрел на это каменное чудовище и чувствовал, как внутри него разрастается непонятный страх. В XXI веке он видел сотни замков — на фотографиях, в документальных фильмах, в туристических поездках по Франции. Но ни один из них не выглядел так, как этот. Живым. Дышащим. Опасным. Этот замок не был музеем. Это была крепость, которая видела осады, смерти, голод и предательство. И теперь она стала его тюрьмой.

Отряд въехал на подъёмный мост. Деревянные настилы глухо застонали под копытами коней и колёсами телеги, прогибаясь под тяжестью. С грохотом и скрежетом поднялась железная решётка-герса, и Алекса обдало целой гаммой новых запахов и звуков, от которых у него закружилась голова.

Внутренний двор замка гудел, как потревоженный улей. Здесь смешалось всё: стук молотов из кузницы, ржание боевых дестриэ, ругань конюхов на бретонском, визг свиней, которых гнали на убой к кухонным пристройкам, звяканье доспехов и сухой, надрывный кашель солдат, чистивших песком от ржавчины свои кольчуги. Оруженосцы таскали вязки овса, а у кухонных очагов дымились гигантские котлы, источая запах жареного мяса, прогорклого жира и старого лука.

Алекс сидел в телеге, впитывая эту картину, чувствуя, как десятки глаз смотрят на него. Любопытных. Подозрительных. Враждебных. Он видел, как слуги перешёптываются, показывая на него пальцами. Он слышал обрывки фраз на бретонском, которых не понимал, но смысл которых угадывал по интонациям и взглядам: «чужак», «бродяга».

Робер подошёл к телеге и рывком отвязал верёвку, стягивавшую тело Алекса.

— Вылезай, — буркнул он. — Пойдёшь со мной к управляющему. К барону тебя пока не пустят — у него сегодня совет с вассалами.

Алекс спрыгнул с телеги. Ноги подкашивались, но он удержался на ногах, стараясь не показывать слабости. Он быстро огляделся вокруг, фиксируя каждую деталь с жадностью историка и человека, который пытается понять, где он оказался: конструкция метательных машин у стен — несколько примитивных требушетов в разобранном виде, качество ковки оружия — грубое, но функциональное, устройство замковых водостоков — примитивные канавки, по которым стекала дождевая вода. Всюду виднелись следы спешки и военной тревоги. Замок Монфор готовился к большой войне.

Робер повёл Алекса сквозь узкий каменный коридор в нижний ярус главной башни — донжона. Они миновали несколько тяжёлых дубовых дверей, окованных железными полосами, и оказались в просторном, прохладном помещении с низким сводчатым потолком. Здесь было светло от масляных светильников в железных кольцах, закреплённых на стенах. Это была канцелярия и продовольственная кладовая замка — сердце всей его хозяйственной жизни, место, где решалась судьба запасов на зиму и весну.

За длинным дубовым столом, заваленным свитками пергамента, счётными бирками и деревянными дощечками с воском, сидел грузный человек лет пятидесяти. У него была большая круглая плешь, обрамлённая седыми волосами, которые торчали в разные стороны, и толстые деревянные очки без дужек, которые он удерживал у глаз рукой. Это был мессир Гуго — главный управляющий и казначей замка Монфор. Человек, который держал в руках все финансы и запасы баронства, считал каждое зерно и каждую монету.

— Гуго, — громко окликнул его Робер. — Я привёл тебе человека из Кемерк'эра.

Управляющий оторвался от пергамента, положил на стол очки и уставился на Алекса своими маленькими, проницательными глазами, похожими на две бусины. Взгляд его был тяжёлым, как свинец, и цепким, как у хищной птицы.

— Кемерк'эр? — пропыхтел Гуго, отирая пот с лысины грязным рукавом. — Это те оборванцы, что задолжали двадцать серебряных марок за прошлый год? Ты привёз мне их старосту, чтобы повесить на воротах?

— Нет, — Робер положил на стол перед казначеем кожаную сумку, из которой достал несколько полос копчёного мяса и сухой хлебец, завернутый в чистый холст. — Я привёз мастера. Попробуй это.

Гуго подозрительно посмотрел на тёмно-янтарный кусок мяса, понюхал его, принюхиваясь с видом человека, который привык проверять каждую партию провизии. На его лице отразилось удивление — запах можжевельника и копчёного мяса был необычным, непривычным для этих мест. Он с сомнением откусил край, начал жевать медленно, прикрыв глаза. Несколько секунд казначей молчал, пережёвывая, и на его оплывшем лице постепенно проступало крайнее изумление.

— Откуда это? — резко спросил Гуго, уставившись на Робера. — Это солонина из Англии? Или мясо, которое привозят на рынок из Нанта?

— Это козлятина из Кемерк'эра, — усмехнулся Робер, подкручивая ус. — Сделана вчера утром. Без дорогой соли. И этот парень, Жан, утверждает, что оно пролежит в наших кладовых до следующего лета.

Гуго перевёл тяжёлый взгляд на Алекса. Он смотрел на него долго, изучая каждую чёрточку его лица — припухшую скулу, желтеющий синяк под глазом, заживающие ссадины на лбу, его одежду, которая была чистой, но грубой, сшитой из дешёвого сукна.

— Латынь знаешь, чужак? — спросил казначей на латыни, проверяя.

— Знаю, мессир, — ответил Алекс по-латыни, сделав лёгкий поклон. — И знаю не только латынь. Я знаю, как избавить ваши замковые погреба от гнили и плесени, из-за которых барон теряет треть своего провианта каждую зиму.

Гуго поднялся из-за стола. Его грузная туша нависла над дубовой столешницей, заслоняя свет масляных светильников. Алекс почувствовал, как воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее.

— Смелые слова для оборванца в суконном плаще, — тихо сказал Гуго, и в его голосе послышалась угроза. — Наши погреба в нижнем ярусе затапливает каждую весну. Зерно преет, солонина тухнет. Треть продуктов, которые мы закладываем на зиму, превращается в отбросы. Если ты сможешь доказать свои слова делами — получишь медный денье в неделю и сытный обед. Если соврал... — он усмехнулся, обнажив жёлтые, неровные зубы, — у нас под башней есть сухой колодец, в котором крысы съедают лжецов за три дня. Понял меня?

— Понял, мессир, — спокойно ответил Алекс, хотя внутри у него всё сжалось. — Покажите мне погреба.

Гуго взял со стола тяжёлую масляную коптилку, звякнул связкой ржавых ключей, висевших у него на поясе, и жестом приказал Алексу следовать за ним. Казначей двигался медленно, переваливаясь с ноги на ногу, тяжело дыша, но в его походке чувствовалась абсолютная хозяйская уверенность человека, который знал каждый уголок этого замка.

Они спустились по узкой каменной лестнице, которая спиралью уходила в самую толщу скалы, высеченная в граните сотни лет назад. Воздух становился всё более прохладным, тяжёлым и влажным. Пахло сыростью, затхлой соломой и едва уловимым, но отчётливым душком гниющего мяса. Стены покрылись тёмным налётом плесени, который поблёскивал в свете коптилки.

Когда они ступили на земляной пол нижнего яруса донжона, перед Алексом открылась удручающая картина. Огромное сводчатое помещение под замком было превращено в свалку провизии. Вдоль стен стояли дубовые бочки, многие из которых давали течь — из-под них сочился мутный, вонючий рассол, оставляя на земле тёмные, липкие лужи, в которых копошились насекомые. В углах штабелями лежали мешки с овсом и пшеницей. Некоторые из них насквозь промокли, и на холсте проступали тёмные, бархатистые пятна плесени, похожие на гнойные язвы. Воздух был тяжёлым, спёртым, от него першило в горле.

— Вот наша боль, Жан, — Гуго посветил коптилкой на ближайшую кучу мешков. — Осенью мы забиваем их под завязку. К январю сырость проникает сквозь стены, вода из подземных жил поднимается сквозь пол. Треть зерна покрывается чёрным ядом, а солонина в бочках становится такой вонючей, что её отказываются есть даже кнехты. И каждый год одно и то же. Барон ругается, я развожу руками, и мы снова хороним то, что могли бы съесть.

Алекс подошёл к стене и прикоснулся к камню. На пальцах осталась липкая, холодная влага, пахнущая гнилью. Он опустился на одно колено и провёл рукой по земляному полу. Земля была рыхлой, влажной, от неё тянуло холодом и болотной гнилью. Он понюхал пальцы — запах был знакомым, он чувствовал его в сырых подвалах старых зданий, где плесень и грибок разъедали стены.

— Ошибка в устройстве, мессир, — спокойно произнёс Алекс, поднимаясь и вытирая руку о ткань туники. — Вы храните провизию прямо на голой земле и вплотную к сырым камням. Вода конденсируется на стенах и стекает вниз, а земля впитывает её, как губка. Влажность поднимается снизу, оседает сверху, и воздух внутри застаивается. Это не погреб. Это болото.

— И что ты предлагаешь? Высечь из скалы новые стены? — с иронией спросил казначей. — У барона нет людей и времени перестраивать донжон. Нам нужно решение сейчас, а не через год.

— Перестраивать ничего не нужно, — Алекс подошёл к штабелю зерновых мешков и слегка пнул один из них — от удара из мешка высыпалась горсть тёмного, заплесневевшего зерна, пахнущего кислятиной. — Нужно пустить свежий ветер. И починить то, что уже есть.

Гуго нахмурился:

— Что значит «починить то, что уже есть»?

Алекс подошёл к северной стене. На высоте примерно полутора метров от пола виднелось узкое отверстие, заложенное грубыми камнями и заткнутое старой ветошью. Он постучал по камню — звук был глухим, за стеной чувствовалась пустота.

— Здесь должен быть приточный канал, — сказал Алекс. — Строители замка делали такие отверстия у самого основания стен, чтобы холодный воздух заходил в подвал. Но вы заложили его камнями.

Гуго подошёл ближе, разглядывая заложенное отверстие:

— Откуда ты знаешь, что там есть канал?

— Потому что так строили все замки в Бретани, — ответил Алекс. — Строители знали, что подвал должен дышать. Если у него нет дыхания, он умирает, и всё, что в нём лежит, тоже умирает.

Он подошёл к противоположной стене и поднял голову к сводчатому потолку. Там, в самом углу, виднелось узкое окошко-отдушина, тоже заложенное камнями и заткнутое ветошью.

— А здесь, — сказал Алекс, указывая на верхнее окно, — должна быть вытяжка. Тёплый, влажный воздух поднимается вверх и уходит через канал в толще стены до самой крыши. Это как дыхание. Холодный воздух заходит снизу, опускается по стене, забирает влагу, нагревается и поднимается к потолку, откуда уходит через верхний канал. Всё время, без остановки.

Гуго смотрел на то, что показывал Алекс. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Ты хочешь сказать, что мы можем просто открыть эти отверстия?

— Не просто открыть, — ответил Алекс. — Мы должны очистить их от мусора, расширить, сделать так, чтобы воздух двигался свободно. И поставить заслонки на зиму, чтобы не выстуживать подвал.

Он снова опустился на корточки и провёл рукой по земляному полу:

— Пол тоже нужно сделать правильным. Сейчас он просто утрамбованная земля. Она впитывает влагу и отдаёт её обратно в воздух.

Гуго нахмурился:

— И что ты предлагаешь? Застелить весь пол досками?

— Нет, — сказал Алекс. — Доски дорогие. И они сгниют через два года. Я предлагаю другое.

Он поднял с пола горсть земли, понюхал:

— Мы засыплем пол смесью песка, древесной золы и извести. Песок не даст воде подниматься снизу. Зола вытянет влагу и убьёт запах. Известь высушит землю и уничтожит плесень. Слой в палец — достаточно.

Гуго смотрел на него с сомнением:

— И это сработает?

— Это работало у римлян, — сказал Алекс. — Они засыпали полы песком и известью, и их подвалы стояли сухими веками.

Он подошёл к штабелю мешков, которые лежали прямо на земле, вплотную к стене. Снова пнул один из них — из мешка высыпалась ещё одна горсть заплесневевшего зерна.

— А здесь — главная ошибка, — сказал он. — Мешки лежат на земле и касаются стен. Земля отдаёт влагу, стены — тоже. Зерно впитывает её и гниёт.

— И что ты предлагаешь? — спросил Гуго.

— Мы поднимем мешки над полом, — ответил Алекс. — На деревянные стеллажи. Чтобы они не касались земли и стен. Два локтя от пола, шаг от стен. Между стеллажами — проход для людей. Воздух будет гулять под ними и вокруг них, и зерно останется сухим.

Он поднял щепку и начертил на земляном полу схему: прямоугольники стеллажей, стрелки, показывающие движение воздуха.

Гуго подошёл ближе, разглядывая схему:

— Сколько стеллажей нужно?

— Шесть, — ответил Алекс. — Может быть, семь. Всё зерно должно лежать на них. Ни одного мешка на земле.

Алекс снова опустился на корточки и провёл линию вдоль стены:

— Вдоль стен мы выкопаем канавки. Глубиной в пол-локтя, шириной в ладонь. Они будут собирать воду, которая стекает по стенам. Засыплем их золой и углём — они впитают влагу и уберут запах.

Гуго кивнул, но в его глазах появилась новая мысль:

— А крысы?

— Стеллажи на два локтя от пола — крысы не прыгают выше локтя, — сказал Алекс. — Но они могут взобраться по ножкам.

Гуго нахмурился:

— И что с ними делать?

— Мы сделаем глиняные воротники на ножках, — ответил Алекс. — Глина, смешанная с конским волосом для прочности. Широкий край внизу, узкий — вверху. Крыса лезет, доходит до воротника, не может зацепиться — соскальзывает. Ваш гончар сделает их за один день.

Гуго смотрел на Алекса долгим, изучающим взглядом. Коптилка в его руке освещала лицо чужака — усталое, но спокойное.

— Ты говоришь как человек, который знает, что делает, — сказал он медленно. — Но я не знаю тебя, Жан. Ты чужак. Ты пришёл с Кемерк'эра. Почему я должен тебе верить?

Алекс встретил его взгляд:

— Потому что я предлагаю вам не тратить деньги, а сэкономить их, — сказал он. — Стеллажи — это доски, которые есть у вас в замке. Известь и песок — они есть у вас за стенами. Каналы вентиляции уже есть — их нужно просто открыть. Всё, что я предлагаю, — это работа, а не золото.

Он сделал паузу:

— Если я ошибусь, вы ничего не потеряете, кроме нескольких дней работы. Если я прав — вы спасёте половину зерна, которое сейчас гниёт каждую зиму. А когда начнётся осада, это зерно будет кормить гарнизон.

Казначей молчал почти минуту. В тишине подземного погреба было слышно лишь глухое капанье воды где-то в темноте и его собственное тяжёлое дыхание. Гуго смотрел на Алекса так, будто видел его впервые.

— Известь, уголь, стеллажи, воротники и вентиляция, — медленно пробормотал Гуго по-латыни. — Просто. Слишком просто, чтобы быть правдой. Почему наши мастера до этого не додумались за тридцать лет?

— Потому что мастера думают о крепости стен, мессир, — ответил Алекс. — А о сохранности хлеба думают те, кто знает, как устроена жизнь внутри скрытого от глаз мира.

Гуго выпрямился, оправил свой тяжёлый кафтан и выставил вперёд указательный палец, утыканный чернильными пятнами:

— Завтра утром я дам тебе плотников и слуг. Ты получишь известь и уголь из кузницы. Если через неделю в этом погребе станет сухо и перестанет разить тухлятиной, я лично скажу барону, что ты стоишь десятка обычных писарей. Но если зерно в испытательных мешках отсыреет...

— Оно не отсыреет, мессир, — перебил его Алекс. — Если мы спасём зерно здесь, барону выгоднее оставить посевной запас Кемерк'эру, чтобы получить от них втрое больше копчёного мяса осенью.

Гуго аж поперхнулся от такой дерзости. Крестьянин из глухой деревни ставит условия казначею замка!

— Условие? Ты забываешься, Жан!

— Я прошу не золота, — мягко выставил ладони Алекс. — Я прошу гарантировать, что деревню Кемерк'эр не разорят ваши сборщики налогов до следующей весны. Они дадут вам копчёное мясо и сухой хлеб, но посевной овёс должен остаться у них. Если они потеряют зерно, они умрут. А мёртвые крестьяне не платят налогов.

Казначей смерил Алекса долгим, читающим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — редкость для человека, который привык иметь дело с ворами и лжецами. Не часто в эти погреба спускались люди, думающие не о собственной шкуре, а о чём-то большем.

— Договорились, — буркнул Гуго. — Если твои чёртовы трубы и уголь сработают, Кемерк'эр получит отсрочку до осени. Поднимайся наверх. Я покажу тебе, где ты будешь жить.

Он развернулся и, тяжело ступая, начал подниматься по лестнице. Алекс последовал за ним, чувствуя, как усталость разливается по телу. Он не спал нормально уже несколько дней — с тех пор как попал сюда. Ел мало, урывками. Мылся в ручье, но грязь этого мира въелась в него глубже, чем под кожу. Его держала на ногах лишь та злая собранность, которая заменяла ему сон и еду. Страх превратился в злость, а злость — в упрямство, и это упрямство не давало ему упасть.

Гуго вывел его во внутренний двор, прошёл мимо конюшен и остановился у небольшой двери под каменной лестницей, ведущей в донжон. Это была неприметная, низкая дверь, обитая ржавым железом, которую легко было не заметить среди грубых камней стены. Она вела вниз, в подвал.

— Вот твоё место, — сказал Гуго, открывая дверь.

Алекс шагнул внутрь. Это была узкая каморка, вырубленная прямо в скале — холодный, сырой мешок из камня, в котором не было ни единого окна, только небольшая щель-бойница в дальней стене, через которую едва пробивался серый, умирающий свет дня. Вместо кровати — соломенный тюфяк на каменном полу, накрытый рваным, истёртым шерстяным одеялом, от которого пахло пылью и чем-то кислым. В углу стоял глиняный кувшин с водой — мутной, холодной — и пустая деревянная миска, выщербленная и тёмная от времени. В воздухе пахло сыростью, плесенью и старыми мешками, которые когда-то хранились здесь. С потолка капала вода, размеренно и монотонно, как часы.

— Здесь ты будешь спать, — сказал Гуго, не глядя на Алекса. — Лампа — один масляный фитиль на час в день. Дрова для тепла не положены — внизу достаточно тепло от соседних конюшен, если они не замёрзнут. Воды — кувшин в день. Еда — каша и хлеб, как у всех слуг. Если хочешь больше — заработай.

Алекс молча осмотрел каморку. Это было хуже, чем хлев в Кемерк'эре. Там хотя бы было сено, которое грело, и дыхание животных, которое согревало воздух. Здесь — только холодный камень, вечная сырость и запах плесени, от которого зубы начинали ныть уже через минуту.

— Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я справлюсь.

Гуго хмыкнул, поправляя свой кафтан:

— Ты не похож на человека, который привык спать на камнях. Но это не моя забота. Завтра на рассвете будь в погребе. Работа ждёт.

Он развернулся и ушёл, закрыв за собой дверь. Алекс остался один в темноте, слушая, как затихают шаги казначея.

Он стоял посреди каптёрки, глядя на свои руки. Они были чёрными от грязи, запёкшейся крови и сажи — наследие Кемерк'эра и долгой дороги. Алекс поднёс их к лицу и почувствовал запах. От него пахло навозом, дымом, болотом, гнилой соломой и собственным потом, смешанным с запахом страха. Он чувствовал, как грязь въелась в кожу, в волосы, в каждую складку одежды. Его тошнило от собственного запаха. Он не мог оставаться таким. Он понимал, что если выйдет к людям с этим запахом, его никто не будет слушать. Он будет не мастером, а свиньёй. Он должен был смыть с себя грязь Кемерк'эра — хотя бы внешне.

Он вышел из каптёрки и направился к колодцу во внутреннем дворе. Над замком уже сгущались сумерки, но жизнь во дворе не затихала — у конюшни перекликались слуги, у кухни дымились очаги, где-то в темноте слышался смех и брань на бретонском, перемешанная с французскими ругательствами.

Алекс подошёл к колодцу. Ведро было привязано к верёвке, валявшейся на камнях. Он взялся за ручку, чтобы поднять воду, но чья-то рука схватила его за запястье с неожиданной силой.

— Эй, ты! — раздался резкий, пронзительный голос, в котором слышался тяжёлый бретонский акцент. — Что ты делаешь?

Алекс обернулся. Перед ним стояла грузная женщина лет пятидесяти в засаленном фартуке и грязном чепце, из-под которого выбивались седые пряди. Её лицо было красным от жара кухонных очагов, а маленькие, заплывшие жиром глаза смотрели с подозрением и откровенной враждебностью. Это была мадам Эрмина — главная повариха замка Монфор, женщина, которая держала в руках ключи от всей кухонной утвари и не давала спуску никому из слуг. Она говорила на французском, но с таким сильным акцентом, что некоторые слова почти невозможно было разобрать.

— Я хочу помыться, — сказал Алекс, стараясь говорить чётко, чтобы она поняла. — Я... я весь в грязи.

Мадам Эрмина усмехнулась, уперев руки в бока. Жирные бёдра колыхнулись под грязным фартуком. Она повернулась к нескольким слугам, стоявшим неподалёку у кухни, и что-то быстро сказала на бретонском — Алекс не понял ни слова, но услышал смех и насмешку в их голосах.

— Помыться? — переспросила она, снова переходя на французский, и повысила голос так, чтобы все вокруг слышали. — Слышали, парни? Он хочет помыться! В питьевом колодце!

Несколько слуг, стоявших неподалёку у конюшни, обернулись и заулыбались. Кто-то хмыкнул, кто-то негромко рассмеялся. Алекс почувствовал, как кровь прилила к лицу, но он заставил себя молчать.

— Ты что, сдурел, бродяга?! — рявкнула Эрмина, ткнув пальцем в сторону колодца. — Это питьевой колодец! Весь замок воду отсюда берёт для похлёбки, для теста, для коней! А ты тут хочешь гной и кровь смывать! Чтобы потом мои солдаты пили воду, в которой ты вымачивал свою грязную шкуру? — продолжала Эрмина, размахивая руками. — Вода — это труд. Её носят из реки, понял? Греют на кухне. Дрова стоят денег. Или ты думаешь, что будешь мыться каждый день, как какой-нибудь дворянин?

— Я просто хочу смыть грязь, — сказал Алекс, стараясь сохранять спокойствие. — Я не прошу каждый день. Один раз. Я не могу работать в таком виде, меня не будут слушать.

— Один раз? — Эрмина прищурилась, её голос стал тише, но от этого ещё более угрожающим. — А кто ты такой, чтобы просить? Ты — никто. Бродяга с разбитой мордой, которого Робер привёз из грязи. Ты выглядишь как бродяга. Ты пахнешь как бродяга. Зачем тебе мыться? Чтобы снова вываляться в грязи? Думаешь, если смоешь грязь, станешь человеком?