ЧУЖОЙ ВЕК

Вокруг собралось уже человек десять — слуги, конюхи, два молодых солдата. Они стояли молча, глядя на Алекса с любопытством и насмешкой. Алекс чувствовал, как их взгляды вдавливают его в землю, как его грязная, одежда становится ещё более жалкой под их пристальными глазами. Он слышал, как кто-то сказал что-то на бретонском, и остальные засмеялись.

Он сжал челюсти и выпрямился. Внутри него поднималась злость, но он подавил её. Если он сорвётся, если он покажет гнев, он проиграет. Он должен быть умнее. Он должен переиграть их.

— Потому что, — сказал он, встречая взгляд Эрмины и говоря медленно, чётко, чтобы она не могла сказать, что не поняла, — если я буду ходить в таком виде, меня примут за свинью и не будут слушать. А я должен работать в погребах с людьми. Им не понравится, если от меня будет разить навозом. Они не станут выполнять мои распоряжения. Вы хотите, чтобы я провалил работу из-за того, что воняю? Гуго будет недоволен. Барон будет недоволен. И все они спросят с вас, а не с меня.

Эрмина задумалась. Она не привыкла, чтобы ей возражали. Тем более — чтобы ей доказывали, что она не права. Но в словах чужака был смысл. Если он провалит работу, Гуго спросит с неё. Она скрестила руки на груди и бросила на Алекса тяжёлый взгляд.

— Хорошо, — сказала она нехотя. — Одно ведро горячей воды. Но будешь мыться за конюшней, где никто не видит. Чтобы не портить людям вид. И не смей появляться на кухне снова. Если хочешь мыться — приноси дрова с утра. Или носи воду сам. Понял?

— Договорились, — кивнул Алекс.

Эрмина повернулась к молодому парню, стоявшему у котла — худому, веснушчатому, с большими, торчащими ушами и любопытными глазами. Его лицо было перепачкано сажей, а руки — в ожогах и мозолях от работы у огня. Но глаза его смотрели на Алекса с живым, жадным любопытством человека, который привык видеть только замковые стены и вдруг встретил что-то новое, неведомое.

— Пьер, — рявкнула она на французском, но с таким акцентом, что имя прозвучало как «Пьё». — Налей ему ведро горячей воды. И проследи, чтобы он не натворил глупостей.

Парень кивнул, зачерпнул ведро из большого медного котла, в котором булькала мутная, жирная вода, и протянул Алексу. Вода была тёплой, почти горячей, с запахом дыма и старого жира — той самой воды, в которой варили похлёбку для солдат, а теперь мылся чужак.

Алекс взял ведро. Оно было тяжёлым, и горячие капли плеснулись на его руки, оставляя красные пятна. Он чувствовал боль, но не отдёрнул рук.

— Спасибо, — сказал он Пьеру.

Парень не ответил. Он просто смотрел на Алекса с любопытством и недоверием, как смотрят на диковинного зверя, которого привезли из далёких земель. Он явно понимал французский, но не решался говорить.

Алекс пошёл к конюшне. Вода в ведре плескалась, расплёскиваясь на камни. Он зашёл за угол, где было темно и пусто, где никто не мог его видеть. Там, в тишине, под холодным ночным небом, он разделся до пояса и начал мыться.

Горячая вода стекала по его телу, смывая грязь, кровь, пот и сажу. Он тёр кожу пучком сена, пока она не покраснела, пока на ней не выступили раздражённые пятна. Он чувствовал, как с каждым движением смывает с себя грязь Кемерк'эра — и хотя он понимал, что это лишь иллюзия, что грязь этого мира въелась в него глубже, чем под кожу, он всё равно чувствовал облегчение. Он смывал не просто грязь. Он смывал страх, отчаяние, ощущение собственной беспомощности. Он смывал с себя запах того хлева, в котором его заперли, запах толпы, которая хотела его убить.

Когда вода закончилась, он вытерся рукавом туники — другой ткани у него не было — и надел влажную одежду. Ткань прилипла к телу, холодная и липкая, но он чувствовал себя чище, чем за последние две недели.

— Ты как будто снова родился, — раздался тихий голос за спиной, произнесённый на ломаном французском.

Алекс обернулся. В тени конюшни стоял тот самый парень, Пьер. Он сжимал в руках пустое ведро и смотрел на Алекса с любопытством и робостью, как человек, который хочет спросить о чём-то важном, но боится, что его прогонят.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Алекс. — Мадам Эрмина сказала тебе следить за мной?

— Да, — ответил Пьер. — Она сказала, чтобы я проверил, не украл ли ты что-то. Но я вижу, ты не вор. Ты просто хочешь быть чистым. Я понимаю.

Алекс усмехнулся, выжимая мокрую тунику.

— Спасибо за доверие.

— Ты правда был в Кемерк'эре? — спросил Пьер, делая шаг вперёд и понижая голос до шёпота. — Там говорят, что это проклятое место. Что люди исчезают там. Что земля там чёрная, как сажа, и днём там темно, как ночью.

— Я был там, — ответил Алекс. — И это не проклятое место. Это просто бедное место. Люди там голодают и умирают от болезней, потому что у них нет ни еды, ни чистой воды. Там нет ничего сверхъестественного. Только голод и отчаяние.

Пьер задумался. Его глаза загорелись интересом, как у человека, который впервые слышит историю, отличную от той, что рассказывают в деревне.

— А что ты там делал? Ты был там как... как лекарь? Ты лечил людей?

— Я пытался им помочь, — сказал Алекс. — Я показывал им, как сохранять мясо и зерно, чтобы они не голодали зимой. Потом приехал Робер и привёз меня сюда.

Пьер смотрел на Алекса с уважением, смешанным с недоверием. Он хотел спросить что-то ещё, но не решился. Вместо этого он просто сказал:

— Если тебе снова понадобится вода — скажи мне. Я могу принести, когда мадам Эрмина не видит. Но только если ты расскажешь мне, что там, в Кемерк'эре. Что случилось с этим местом. Почему оно проклято. Я хочу знать правду, а не байки, которые рассказывают старухи у костра.

Алекс посмотрел на парня. В его глазах было не просто любопытство — там был голод. Голод по истории, по пониманию, по чему-то, что выходило за пределы этой грязной замковой жизни. Может быть, Пьер был таким же чужаком, как и он, только он родился здесь и не знал, что мир может быть другим.

— Договорились, — сказал Алекс. — Завтра. Если принесёшь воду — я расскажу тебе, что случилось. Приходи к погребам. Я буду там работать.

Пьер улыбнулся и исчез в темноте, растворившись в тени конюшни. Алекс остался один.

Он стоял за конюшней, глядя на тёмное небо, на редкие звёзды, которые пробивались сквозь облака, на острый серп луны, висевший над башнями. Вода на его теле уже остыла, но он чувствовал себя чище, чем за последние две недели. Он провёл рукой по лицу — кожа была гладкой, без грязи, без запёкшейся крови. Он почти забыл, как это — чувствовать себя человеком.

«Я выжил, — подумал он. — Я выжил в Кемерк'эре. Я выжил в дороге. Я выжил здесь. Но это только начало».

Он посмотрел на свои руки. Они всё ещё были в мозолях, в трещинах, но они были чистыми.

«Завтра я начну работать. Я докажу им, что я не бесполезен. Я докажу им, что я чего-то стою».

Он повернулся и пошёл обратно в свою каптёрку. Холодный ветер дул в спину, но он чувствовал, что внутри него разгорается огонь — не ярость, не отчаяние, а расчётливая решимость.

Когда он открыл дверь каптёрки, темнота встретила его сыростью и холодом. Он зажёг масляную лампу — фитиль дал тусклый, дрожащий свет, который едва освещал каменные стены. Он сел на соломенный тюфяк, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза.

Он думал о Мари. О её улыбке, о её глазах, о том, как она смеялась в библиотеке, когда они встретились. Где она сейчас? Ищет ли его? Плачет ли? Или для неё он уже исчез, растворился в прошлом, как он растворился в этом мире? Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла.

«Я должен выжить, — сказал он себе. — Я должен вернуться. Или... я должен сделать так, чтобы этот мир стал лучше. Чтобы моя жизнь здесь имела смысл».

Он лёг на тюфяк, накрылся рваным одеялом и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые испытания. Но он был готов.

Утро началось с того, что кто-то громко забарабанил в дверь каптёрки. Кулак бил по дереву с такой силой, что дверь ходила ходуном.

— Эй, чужак! — раздался грубый голос на французском, с сильным акцентом, который делал слова почти неузнаваемыми. — Гуго ждёт тебя в погребе! Шевелись! Или я вышвырну тебя оттуда, где ты спишь!

Алекс открыл глаза. В каптёрке было темно, лишь тусклый свет пробивался через бойницу. Он сел на тюфяке, чувствуя, как тупая боль в боку напоминает о себе. Он встал, ополоснул лицо холодной водой из кувшина — она была мутной, отдавала глиной и чем-то металлическим — и вышел из каптёрки.

Внутренний двор уже жил своей жизнью, несмотря на ранний час. У конюшни перекликались конюхи, из кузницы доносился звон металла, по двору сновали слуги с корзинами и вёдрами. Алекс направился к погребу, стараясь не смотреть на людей, которые провожали его взглядами.

Когда он спустился вниз и открыл дверь, его встретила тишина. Он подошёл к столу, на нём лежала мокрая, грязная тряпка, от которой пахло кислым пивом, а на стене, прямо над столом, кто-то нацарапал углём крупные, неровные буквы:

«УБИРАЙСЯ, ЧУЖАК. ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО БРОДЯГАМ».

Алекс замер. Он провёл пальцем по надписи — уголь был свежим, ещё не стёршимся. Кто-то был здесь ночью и оставил это сообщение, чтобы запугать его.

— Что, не нравится? — раздался голос за спиной.

Алекс обернулся. В дверях стоял сутулый, жилистый мужчина лет пятидесяти в засаленном кожаном фартуке, из которого торчали ключи разных размеров. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а глаза, маленькие и тёмные, смотрели с холодной, злобной настороженностью. Это был Жоффруа — замковый ключарь, человек, который тридцать лет держал в руках ключи от всех амбаров, погребов и кладовых Монфора.

— Ты кто? — спокойно спросил Алекс, хотя внутри у него всё кипело.

— Я тот, кто отвечает за эти погреба, — сказал Жоффруа, сплюнув на пол. — Я тут тридцать лет работаю. Знаю каждую доску, каждую бочку, каждую трещину в стене. А ты кто? Бродяга с разбитой мордой, которого Робер привёз из грязи? Ты думаешь, что можешь прийти и указывать мне, как хранить зерно?

— Я не указываю тебе, — сказал Алекс, встречая его взгляд. — Я делаю работу, которую мне поручил Гуго. Если ты хочешь, чтобы твои погреба не текли — помоги мне. Если нет — убирайся с дороги.

Жоффруа усмехнулся. Он повернулся к двум слугам, стоявшим за его спиной, и что-то быстро сказал на бретонском. Они засмеялись, глядя на Алекса с презрением.

— Что он сказал? — спросил Алекс.

Жоффруа снова повернулся к нему:

— Я сказал, что ты не протянешь здесь и недели. Потому что ты чужак. Ты не знаешь наших законов. Ты не знаешь наших обычаев. Ты даже не знаешь нашего языка.

— Я понимаю достаточно, — ответил Алекс. — Французский — язык барона. Я говорю на языке барона. Если твои люди хотят говорить со мной — пусть говорят на французском. Если нет — я не буду их слушать.

Жоффруа шагнул ближе:

— Ты ещё пожалеешь, что сунул свой нос в мои дела, чужак, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Посмотрим, как ты запоешь, когда твои «умные» придумки провалятся. Когда Гуго поймёт, что ты ничего не стоишь. Тогда я сам вышвырну тебя из этого погреба. Или, может быть, ты просто исчезнешь. В замке Монфор люди иногда исчезают. Особенно те, кто не умеет держать язык за зубами.

Он развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью. Его слуги последовали за ним, оставив Алекса одного в полумраке подземелья.

Алекс посмотрел на надпись на стене, стёр её рукавом. У него появился враг внутри стен. И этот враг был опаснее, чем крестьяне с вилами в Кемерк'эре. Жоффруа знал замок. Он знал, где можно спрятать тело. Он знал, как уничтожить человека, не оставив следа.

Алекс глубоко вздохнул, стараясь успокоить дрожащие руки.

Через час в погреб спустилась команда плотников. Их вёл мастер Бернар — пожилой, седой мужчина с тяжёлым теслом на плече, его лицо в возрасте было волевым и большими, проницательными глазами, которые видели всё. За ним шли четверо парней — угрюмых, мускулистых, в грязных фартуках, с мозолистыми руками.

Бернар смерил Алекса взглядом с головы до ног, окинул его чистую, но грубую одежду и сплюнул на пол.

— И это тот самый бродяга, который будет учить нас строить? — буркнул он. — Гуго совсем спятил. Он хочет, чтобы мы слушали какого-то оборванца? Где мы, в хлеву? Или в замке барона?

Один из плотников хохотнул, другой скрестил руки на груди, разглядывая Алекса с насмешкой. Молодой парень с наглым лицом что-то сказал на бретонском, обращаясь к Бернару.

Бернар нахмурился и ответил на французском:

— Заткнись, Ив. Говори по-французски, чтобы все понимали. Барон приказал говорить по-французски, когда здесь чужие.

Парень скривился, но перешёл на французский — плохой, ломаный, с тяжёлым акцентом, но понятный:

— Я сказал, что не хочу работать с чужим. Почему мы должны слушать бродягу, который даже не говорит по-нашему? Он даже не знает, как мы называем доски!

Алекс встретил его взгляд:

— Ты прав, — сказал он на французском, глядя прямо на Ива. — Я не говорю по-бретонски. Но я говорю на языке, на котором барон говорит со своими солдатами. Если ты хочешь, чтобы твой замок не развалился — слушай меня. Если нет — убирайся. Я не буду тратить время на тех, кто боится нового.

Ив хотел что-то ответить, но Бернар поднял руку, заставляя его замолчать.

— Хватит, — сказал мастер. — Я сам решу, стоит ли слушать этого чужака.

Он подошёл к столу и огляделся в поисках чертежа. Но на столе ничего не было — только пустая доска, глиняная плошка с водой и старая тряпка.

— Где твои чертежи? — спросил он. — Ты же говорил, что покажешь, как строить.

Алекс замер. Пергамент в замке стоил дорого — его берегли для писем барона и хозяйственных записей. Никто не дал бы его бродяге для чертежей.

— У меня нет пергамента, — честно ответил Алекс.

Бернар скрестил руки на груди, ожидая объяснений:

— И как ты собираешься нам показывать, что делать? На словах? Мы строим, а не слушаем сказки.

Алекс оглянулся вокруг. Погреб был сырым, грязным, но у него под ногами была земля. Он опустился на корточки, подобрал с пола щепку и начал чертить прямо на утрамбованном земляном полу. Линии получались чёткими, хотя и бледными.

— Смотрите, — сказал он, проводя пальцем по начерченной линии. — Здесь мы ставим стеллажи. Настил поднимаем на два локтя над землёй. Вот так.

Он нарисовал прямоугольник, обозначая опоры. Потом добавил горизонтальные линии, показывая, где будут лежать доски.

— От стен отступаем на шаг, — он провёл ещё одну линию. — Здесь будет зазор для воздуха. Вдоль стен, внизу, выкладываем канавки и засыпаем их золой с углём, чтобы впитывали влагу.

Бернар наклонился, разглядывая рисунок на земле. Его глаза слегка расширились — такие чертежи он видел только у монахов-строителей, и то редко. А этот чужак рисовал так, будто делал это сотни раз — линии были уверенными, пропорции выверенными, даже без измерительных инструментов.

— Хорошо, — сказал Бернар, кивнув на стеллажи. — Это я понял. Поднять мешки, чтобы не лежали на земле. Отодвинуть от стен. Но этого же мало? Мы просто перенесём сырость выше. Мешки будут сухими, но воздух останется тяжёлым и вонючим. Как ты собираешься убрать эту затхлость?

Алекс поднял голову. Вопрос Бернара был точным.

— Ты прав, — сказал Алекс. — Если мы просто поднимем мешки, влага останется в воздухе. Она будет оседать на стенах, на потолке, на самих мешках. Мы выиграем месяц, а потом всё вернётся.

Он отодвинулся в сторону и начал рисовать новый рисунок рядом с первым — поперечный разрез погреба. Он провёл длинную горизонтальную линию, обозначая пол, и две вертикальные — стены. Потом добавил сводчатый потолок.

— Смотри, — сказал Алекс, водя щепкой по линиям. — Воздух в погребе не двигается. Он стоит на месте. Тёплый воздух поднимается вверх, холодный опускается вниз, но они не смешиваются — они просто лежат слоями, как вода и масло.

Бернар опустился на корточки рядом с Алексом, вглядываясь в рисунок. Он не перебивал, но его глаза говорили, что он пытается понять.

— Влага, которая поднимается из земли, остаётся внизу, — продолжал Алекс. — Тяжёлый, сырой воздух лежит на полу и не может уйти. А сверху, под потолком, собирается тёплый, но тоже влажный — от дыхания людей, от гниющих бочек. Всё это вместе создаёт ту самую сырость, которая гноит зерно.

— И что с этим делать? — спросил Бернар. — Мы не можем выкопать новый погреб.

— Мы можем заставить воздух двигаться, — ответил Алекс. — Смотри.

Он нарисовал в левой стене, почти у самого пола, маленькое отверстие — квадратик, из которого выходила стрелка, направленная внутрь.

— Здесь мы откроем приточный канал. Строители уже сделали его, когда строили замок — отверстие у основания стены, на уровне земли снаружи. Холодный, свежий воздух заходит сюда, опускается вниз и стелется по полу. Канал заложили камнями, чтобы зимой не выстужать подвал. Мы просто откроем его.

Потом он нарисовал в правой стене, под самым сводом, второе отверстие — больше первого. Из него выходила стрелка, направленная наружу.

— А здесь, на противоположной стене, высоко под потолком, — вытяжной канал. Он идёт в толще стены до самой крыши. Тёплый, влажный воздух, который поднимается вверх, будет уходить через него. Холодный воздух заходит снизу, выталкивает влажный воздух наверх, и тот уходит наружу. Всё время, без остановки. Как дыхание.

Бернар молчал, глядя на рисунок. Его палец медленно двигался по линиям — от нижнего отверстия по полу, потом вверх по стене, к верхнему отверстию.

— То есть, — сказал он медленно, — воздух сам себя выталкивает? Он входит снизу, поднимается и выходит наверху?

— Именно, — кивнул Алекс. — Чем холоднее воздух снаружи, тем сильнее он будет втягиваться внутрь. А тёплый воздух всегда поднимается вверх. Если дать ему выход, он уйдёт сам. Нам нужно только открыть два канала: один внизу, один наверху. И влага уйдёт. Плесень высохнет. Запах уйдёт.

Бернар поднял голову и посмотрел на Алекса. В его глазах больше не было насмешки.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он тихо. — Такое не пишут в монастырских книгах. Я видел эти книги. Там псалмы и жития святых. Но не это.

Алекс встретил его взгляд:

— Мой учитель был необычным монахом, — ответил он. — Он изучал не только Священное Писание. Он изучал мир, который создал Господь. Он говорил: «Чтобы понять Бога, смотри на Его творения». Он показывал мне, как вода течёт, как воздух движется, как огонь сжигает. Я запомнил.

Бернар смотрел на него долго, потом перевёл взгляд на рисунок на земле.

— Значит, мы открываем два канала, — сказал он. — Один внизу, с северной стороны. Второй наверху, с южной.

— Да, — подтвердил Алекс. — Приточный канал — шириной в локоть, высотой в два локтя. Вытяжной — шире, чтобы воздух выходил свободно. И закрываем их щитами на зиму, чтобы не выстужать погреб. Но сейчас, пока мы работаем, они будут сушить воздух.

Бернар кивнул, поднялся и повернулся к плотникам:

— Вы слышали? Начинаем делать стеллажи. И чтобы без грязи — убирайте за собой!

Плотники зашевелились, беря в руки инструменты. Но Ив, стоявший в стороне, не двинулся с места. Он скрестил руки на груди и фыркнул:

— Ты рисуешь на земле, как ребёнок. Мы должны строить по детским рисункам?

Алекс поднял голову и встретил его взгляд:

— Я могу нарисовать на пергаменте, — сказал он спокойно. — Но у меня нет пергамента. Если ты принесёшь мне кусок — я нарисую тебе так, что даже слепой поймёт. А пока я рисую на том, что есть под ногами. Земля не врёт, и следы на ней не исчезают, пока мы их не сотрём.

Ив хотел возразить, но Бернар бросил на него тяжёлый взгляд:

— Достаточно, — сказал мастер. — Ты слышал, что нужно делать? Начинай работать. Или ты хочешь, чтобы я показал тебе, как это делается, на твоей голове?

Ив скривился, но взял молоток и отошёл к стене, бормоча что-то на бретонском. Бернар повернулся к остальным плотникам:

— Тащите доски и инструменты. Будем делать, как он сказал. Посмотрим, что получится.

Когда плотники начали работать, Алекс отошёл в сторону и прислонился к стене. Он чувствовал на себе взгляды — недоверчивые, любопытные, враждебные. Но он знал: если они увидят, что его чертежи работают, они начнут доверять.

Через час, когда плотники закончили первую часть работы, Алекс подошёл к Бернару и показал, как нужно закрепить конструкцию. Мастер слушал внимательно, иногда перебивая вопросами.

— Почему именно два локтя? — спросил Бернар, указывая на высоту стеллажа.

— Потому что крысы не прыгают выше локтя, — ответил Алекс.

Бернар усмехнулся:

— Ты думаешь о крысах, — сказал он. — А я думал только о сырости.

— Они идут вместе, — ответил Алекс. — Сырость привлекает насекомых, насекомые — крыс. Если убрать сырость, крысы уйдут сами. Но...

Он помолчал, глядя на стеллаж, и нахмурился:

— Но я чуть не ошибся. Крысы не прыгают выше локтя, но они могут взобраться по ножкам. Если мы оставим ножки гладкими, они залезут на стеллаж и сожрут всё зерно.

Бернар посмотрел на ножки стеллажа:

— И что ты предлагаешь? Обмазать их смолой? Крысы не любят смолу.

— Смола — хорошо, — сказал Алекс, — но она быстро засохнет и потрескается. Потом крысы привыкнут.

Он опустился на корточки и нарисовал на полу новую схему — увеличенное изображение ножки стеллажа с чем-то, похожим на перевёрнутую воронку.

— Смотри, — сказал он, водя щепкой по линиям. — Мы делаем проще. Берём сырую глину, смешиваем её с конским волосом или рубленой соломой — для прочности. И лепим прямо на ножку, вот здесь, на высоте локтя от пола.

Бернар наклонился, разглядывая рисунок:

— Лепим? Как горшок?

— Именно, — кивнул Алекс. — Мы делаем толстый глиняный воротник — как перевёрнутая воронка. Широкий снизу, узкий сверху. Он плотно обхватывает ножку и держится на ней. Пока глина сохнет, мы её не трогаем.

— А если глина треснет?

— Трещины не страшны, — ответил Алекс. — Мы сверху обмажем этот воротник жиром или смолой. Жир заполнит все трещины и сделает поверхность гладкой, скользкой. Крыса попытается залезть, лапы соскользнут, и она упадёт. К тому же в подвале сыро, глина будет сохнуть медленно, без трещин.

Бернар поднял голову, глядя на Алекса с удивлением:

— Значит, мы просто лепим глину на ножки? Не обжигаем? Не прибиваем?

— Не обжигаем, — подтвердил Алекс. — Высушенная глина с конским волосом становится твёрдой, как камень. Её нельзя разгрызть, нельзя сбить. А если она случайно расколется — мы слепим новую. Это быстро и дёшево.

Бернар смотрел на рисунок, потом на ножки стеллажа, потом снова на рисунок. Его лицо медленно озарялось пониманием.

— И крыса не сможет перелезть через такой воротник?

— Представь, — сказал Алекс. — Крыса лезет по ножке. Она доходит до воротника. Воротник широкий, гладкий, скользкий от жира. Она пытается зацепиться передними лапами, но не может. Она пытается перелезть, но воротник слишком широкий — её брюхо упирается в край, и она не может перебросить тело. Она соскальзывает и падает. Если она упадёт три раза — она перестанет пытаться.

Бернар усмехнулся, качая головой:

— Ты думаешь, как крыса. Это хорошо.

— Я думаю, как голодный человек, — ответил Алекс. — А голодный человек знает, что враг его — не только голод, но и всё, что хочет отнять у него еду.

Он повернулся к Алексу:

— Ещё что-то?

— Да, — сказал Алекс. — Надо проверить стены. Нет ли там ходов для крыс. Если есть — заложить камнем и глиной. Иначе они будут приходить из-за стен..

Бернар кивнул:

— Проверим.

Он снова опустился на корточки и нарисовал на полу ещё один рисунок — схему того, как укладывать пол.

— Сначала слой извести, — объяснял он, рисуя линии. — Толщиной в палец. Сверху — песок. Известь высушит землю, песок не даст воде подниматься. А доски мы не будем класть — это дорого, и они сгниют за два года.