Красный закат — Гомкори

Суми вошла в главный зал — по обе стороны, ровной линией, выстроились чиновники, генералы первого, второго и третьего рангов со своими семьями. Королевские дети и их отпрыски, королевские учёные — и каждый из них скандировал: «Приветствуем новую королеву Чосона!» Новая королева ступила на красную дорожку, оставляя всех позади, и остановилась у ступеней, перед самым пьедесталом, где возвышалось Тронное место. Она подняла голову — перед ней стоял король Сок Чон Ван, а рядом, в левом углу, позади, — главный советник Ким Доха. Его лицо было каменным: ни один мускул не дрогнул, лишь бледное, застывшее лицо, отвёрнутое от королевы. «Посмотри на меня, пожалуйста», — сердце пропустило удар, отозвавшись где-то в горле. Она встала рядом с королём.

Господин Пак, министр первого ранга, стоял в первом ряду с остальными министрами. Один из них подал знак присутствующим: «Поклонитесь королеве!» Все согнулись в глубоком поклоне. Суми повернулась лицом к королю и поклонилась своему супругу.

Вдовствующая королева, сидевшая на ступень ниже королевского трона, подошла к новоиспечённой паре и обратилась к народу: «Желаем этому браку быть крепким и плодородным!» Королева-мать подняла обе ладони вверх и ещё громче добавила: «Желаем вам много детишек!» Подданные вторили: «Желаем много детей!»

После этого королева-мать, король Сок Чон Ван и королева Суми уселись на мягкие перины за низкий деревянный столик. Им подали крепкий напиток, и каждый присутствующий в зале поднял чашу с вином за здравие.

— Ваше величество, сегодня я пригласила к нам монаха, который вычислил для вас благоприятную дату брачной ночи.

Королева-мать повела рукой в сторону, и через мгновение к ним приблизился монах средних лет. В руках он сжимал свиток с датами рождения короля и новой королевы. Он робко развернул его на алом ковре и принялся истолковывать свои записи.

— Ваше величество, по моим расчётам, брачная ночь должна свершиться именно этой ночью. Это самое благоприятное время за весь ближайший месяц.

Сок Чон пристально вгляделся в письмена монаха и произнёс: — Тогда так тому и быть.

Он поднял пиалу и осушил её одним глотком. Королева-мать ликовала: наконец-то всё сложилось именно так, как она задумала.

Советник Ким же наблюдал со стороны. Суми в его глазах казалась испуганным кроликом среди хищных зверей. Услышав о брачной ночи, он едва устоял на ногах — ноги его подкосились.

— Доха! — окликнул его король.

— Да, ваше величество.

— Подготовь всё к брачной ночи.

Король поднялся из-за стола, подошёл к Доха и положил руку ему на плечо: — Я на тебя надеюсь, друг.

Сквозь бурю эмоций Доха выдавил из себя улыбку.

Окружённая суетливой заботой служанок, готовивших всё к первой брачной ночи, Суми осталась одна в роскошных покоях короля, ожидая его прихода. Просторное ложе укрывало мягкое шёлковое одеяло, а нежный аромат цветов плыл по комнате, соткав атмосферу томительной близости и предвкушения. Рядом стоял сервированный столик с напитком, предназначенным для угощения монарха его юной супругой.

Однако мысли Суми витали далеко от этих стен. Она вспоминала возлюбленного, тосковала по нему, терзаясь вопросом: где он сейчас и почему не явился на столь значимый час её жизни? Девушка трепетно переживала за Доха, ощущая его присутствие где-то внутри себя, хотя телесно его не было рядом. Эти воспоминания увлекли её прочь от действительности, пока дверь спальни не распахнулась, впустив высокого мужчину с резкими чертами лица и властной поступью. Король казался взволнованным — он сжимал и разжимал пальцы, напрягая руки, будто пытаясь обуздать внутренний трепет. Его взгляд был прикован исключительно к невесте, подчёркивая серьёзность намерений и тяжесть ответственности грядущего.

Ярко-красный наряд гармонично завершал его образ, олицетворяя мощь и величие, что несла в себе корона. Каждый уверенный шаг приближающегося монарха заставлял сердце Суми биться чаще, пробуждая в душе смешанную гамму страха и смутной тревоги перед неизвестностью.

Суми подняла глаза на короля, и в её сознании промелькнуло: «Неужели сейчас всё начнётся?»

Король остановился напротив королевы и произнёс ледяным тоном: — Думаю, вам следовало бы поприветствовать меня подобающим образом.

От неожиданности и растерянности Суми позабыла все церемониальные манеры. Порвисто склонившись в глубоком поклоне, она сложила ладони над головой и опустилась на колени перед монархом. — Добро пожаловать, Ваше Величество…

Затем, протянув руку, она указала на стоящую рядом подставку с чашей напитка и вежливо молвила: — Прошу вас отведать сей напиток, приготовленный в честь вашей особы.

Они долго сидели в молчании, смущённо поглядывая друг на друга, боясь нарушить тишину первым словом. В воздухе повисло тягостное безмолвие, прерываемое лишь редкими тихими вздохами.

Тем временем король осушил одну чашу крепкого рисового вина за другой, постепенно теряя контроль над собой. Хмель разгорячил его кровь, усиливая внутренний жар и обостряя восприятие прекрасного женского образа. Наконец осмелев, король твёрдо произнёс: — Снимите верхнюю вуаль с ваших прелестных плеч… Мне думается, мы можем позволить себе немного расслабиться.

Суми резко вскинула глаза, поражённая этим приказом. Сердце её бешено заколотилось, дыхание сбилось, ладони задрожали, когда она осторожно стянула полупрозрачную ткань, обнажая нежную кожу.

— Отчего вы так дрожите? Вы боитесь? Или это трепет от моего присутствия? — спросил король, мягко проведя ладонью по обнажённой шее девушки.

Её охватило острое чувство дискомфорта от прикосновения мужчины, которого она не знала и не любила. Но, осознавая неизбежность случившегося, Суми сделала глубокий вдох, отпустив последние остатки сопротивления.

Король придвинулся ещё ближе, ласково очерчивая пальцем её бледную щёку и задерживаясь возле припухлых губ. Медленно склонившись, он осторожно коснулся губами её рта. Аромат девушки мгновенно разжёг в нём новое, пылкое и неукротимое желание. Плотнее прижавшись к телу Суми, король ощутил каждую линию её изящной фигуры, растворяясь в нарастающей волне восторга и блаженства.

***

Неделя миновала с той пышной церемонии, что навеки связала молодого монарха узами брака. Едва рассветные лучи коснулись витражей дворцовой библиотеки, король и его друг, советник Доха, уже склонились над свитками, что таили в себе тяжкое бремя государственных забот. Несдержанная нервозность Доха, словно незримая тень, легла между ними, отравив привычную гармонию холодом напряжения и глухим раздражением. В душе короля зрело недовольство: поведение советника, его подчёркнутое молчание и нервные жесты выдавали ту же бурю, что бушевала и в нём самом.

Внезапно король отодвинул пергамент и резко, с едва сдерживаемой злостью, бросил: — Долго ты будешь еще греметь?! Меня выводит из себя этот вечный грохот бумаг и чернильниц!

Однако Доха, словно окутанный невидимой бронёй, не шелохнулся. Он продолжал своё дело, погружённый в глубины собственных раздумий, где, казалось, не было места внешним раздражителям. Возмущённый таким ледяным пренебрежением, король вскипел и повысил голос до предела: — Доха! Ты хоть слышишь меня?!

Этот голос — знакомый с детства, когда-то полный тепла и беззаботного смеха — теперь пронзил юношу насквозь, задев самые потаённые струны души. В нём смешались горькая ненависть, обида, жгучая зависть и щемящая печаль. Именно в этот миг Доха осознал: прежний мир, где они были просто друзьями, безвозвратно растворился в прошлом. Воспоминания нахлынули мутной волной, оставляя после себя лишь горький осадок сожаления и разочарования. Но внутренний голос, голос совести, упрямо шептал: король не повинен в этой перемене — так стоит ли винить его?

Лишь спустя долгую, тягучую паузу, вернувшись из плена своих мыслей, Доха тихо произнёс: — Прости, мой король. Я позволил себе отвлечься.

Взгляд монарха смягчился, в нём мелькнула искренняя тревога: — Тебя что-то гложет. Говори, что случилось?

Но советник лишь уклончиво повёл плечом, пряча глаза: — Пустое. Голова слегка разболелась, не более того.

Правитель не пожелал довольствоваться такой отговоркой: — У всякой боли есть причина. Назови её.

Доха молчал, стараясь удержать невозмутимость, отводя взор в сторону — он отчётливо понимал, насколько бессилен перед собственными чувствами и как трудно говорить правду, когда она может ранить.

Однако разговор внезапно свёл в иное русло: — Послушай, Доха. Собери моих телохранителей. Сегодня я отправляюсь в ближайшую деревню. Оттуда доходят жалобы на произвол местных властей, жестокое обращение с крестьянами и невыплаченное жалование.

— Как прикажете, мой повелитель, — отозвался Доха, и в глубине души его мелькнула тихая, почти крамольная радость: наконец-то он останется один, в этой тишине, где не будет ни голоса короля, ни его пронзительного взгляда. — Возможно, у меня получится поговорить с Суми, — подумал он.

Король вскоре покинул библиотеку, а Доха, медленно опустив бумаги из рук, развернулся и попятился к высокому закрытому шкафчику. — Где-то тут я оставлял бутылку вина. Ему так внезапно захотелось выпить чего-то крепкого, может, чтобы расслабиться или набраться смелости.

— Вот ты где. Белый маленький глиняный кувшин. Доха потряс им, чтобы проверить, сколько осталось содержимого внутри. Не очень-то много, но на четыре крупных глотка ему хватило.

Сад дышал вечерней прохладой, и тени деревьев тянулись по дорожкам, словно чьи-то длинные пальцы. Королева не успела сделать и десятка шагов навстречу, чтобы поприветствовать супруга, как дорогу ей преградил советник — высокий силуэт, выросший перед ней так внезапно, что придворные дамы за спиной государыни разом смолкли.

— Ваше величество, — Доха склонился ровно настолько, насколько требовал этикет.

Он говорил громко, для чужих ушей, но глаза его, устремлённые на королеву, были тихими и острыми, как лезвие в бархате. Жестом — коротким, властным — он отослал прислугу, и те попятились, шелестя юбками, к дальней беседке. Придворные, сбившиеся у фонтана, уже косились, ловя каждое движение этой странной сцены.

Доха шагнул ближе, чем дозволяли приличия. От него пахло чернилами и холодным утренним вином.

— Ваша светлость, — выдохнул он почти беззвучно, так, что слова падали прямо в ухо, — сегодня вечером пойдите в купальню. Отошлите дам. Король уезжает из дворца — это даст нам время поговорить.

Королева вздрогнула, будто её коснулись ледяной водой.

— Но что, если нас застанут? — она подавила порыв отшатнуться, и от этого голос её стал ещё тише, но острее. — Доха, это безумие. Одна тень в коридоре — и нас обоих вздёрнут на воротах.

— Доверься мне, — советник не отступил, и в глазах его вспыхнуло что-то, от чего у неё пересохло во рту. — Я сделаю всё, чтобы нас не нашли. Но поговорить необходимо.

Он наклонился ещё на дюйм, и его дыхание коснулось её виска.

— Вы придёте, — произнёс он не как просьбу, а как факт, уже высеченный в камне.

Королева взглянула в сторону — придворные шептались.

— В сумерках, — сказала она наконец, и это прозвучало почти как проклятие. — Не раньше.

Доха отступил, снова становясь безупречным, бесстрастным советником, и поклонился уже по всем правилам.

— Как прикажете, ваше величество.

Он уходил по аллее, и тени листьев скользили по его спине, точно пальцы, тянущиеся вслед. Королева осталась стоять, чувствуя на виске чужое дыхание.

Наступил долгожданный вечер. Королева проводила короля в путь, а затем немедленно распорядилась, чтобы служанка приготовила ей купальню. Придворная дама наполнила огромную ванну горячей водой. Поверхность воды украшали лепестки цветов, а рядом стояли чаши с ароматными маслами для ухода за кожей. Служанка помогла королеве облачиться в полупрозрачную шифоновую одежду и освободить длинные волосы от заколок.

Войдя в теплую воду, королева огляделась, пытаясь разглядеть, где скрывается возлюбленный, Доха. Сердце бешено колотилось в груди от страха перед возможным разоблачением. Чтобы немного прийти в себя, она обратилась к своей верной помощнице Чоним:

— Зажги благовония и оставь меня одну! Проследи, чтобы никто сюда не вошел!

Оставшись наконец в одиночестве, королева сделала глубокий вдох горячего пара, ощущая, как успокаивающий аромат сандала наполняет пространство купальни, постепенно снимая напряжение.

Тем временем Доха осторожно пробрался внутрь. Раздивнув штору, он оказался в главном зале с бассейном. Его взгляд остановился на прекрасной фигуре любимой, видневшейся сквозь туман и тонкую мокрую ткань платья. Ее обнаженная спина, покрытая каплями влаги, казалась воплощением божественного совершенства.

Доха беззвучно ступил в воду, подойдя вплотную к замершей в ожидании Суми. Ее хрупкое тело сотрясалось частым дыханием, глаза оставались закрытыми, будто погруженные в собственные мысли. Обняв девушку сзади, он притянул ее к себе крепче, одной рукой ласково поглаживая влажную кожу, другой уверенно держась за ее стройную талию. Вздох наслаждения сорвался с ее губ, голова откинулась назад, упираясь в теплое плечо Дохи.

— Мне невыносимо больно видеть твое лицо среди другого мужчины, — прошептал он тихонько прямо в ушко, чувствуя нежную дрожь, пробегающую по коже возлюбленной. Губы скользнули вдоль шеи, вызывая мурашки наслаждения. Желание овладеть ею становилось непреодолимым, пальцы легко скользили по гладкому телу, заставляя сердце биться чаще.

— Ты моя, Суми… Только моя! — горячо выдохнул Доха, поднимая королеву на руки и выходя из воды. Оба забывали обо всем на свете, отдаваясь любви и страсти. Крики восторга эхом отражались от стен помещения, пока мир медленно исчезал вдали.

Всю остаток ночи они провели вместе, переплетая страсть и любовь, обмениваясь признаниями и пылкими словами. Но утром реальность вернулась. Прогуливаясь возле окна, собираясь покинуть тайное убежище, Доха мягко коснулся плеча девушки вопросом:

— Почему ты не пришла ко мне той ночью?

Суми опустила взор, печально качнув головой.

— Мой отец заметил меня, я не смогла уйти незамеченной…

Ее голос задрожал, полнясь раскаяния.

— Что теперь делать, если кто-то узнает правду? Про наши отношения…

Подойдя ближе, Доха нежно поцеловал ее в лоб, взглядом выражая свою решимость.

— Ничего страшного, дорогая, я позабочусь обо всем сам, обещаю сохранить нашу тайну.

И снова запечатлев поцелуем свое признание, повторил искренне:

— Люблю тебя, госпожа Пак Суми!

После захода солнца король вернулся домой. Первым делом он поспешил проведать любимую жену. Тихо открыв дверь спальни, Сок Чон застыл, увидев её спящей. Склонившись над кроватью, он внимательно смотрел на спокойное лицо супруги, стараясь забыть долгую разлуку.

«Даже дождаться моего возвращения не смогла…» — произнёс он едва слышно, нежно поправив её растрепавшиеся пряди волос. Тон голоса выдавал лёгкую обиду, хотя король старался скрыть истинные чувства. За недолгое время брака он окружил Суми заботой и вниманием: дарил дорогие украшения, шелковые ткани, открыл доступ к личной библиотеке, зная, насколько она любит читать. А вчера, услышав жалобу жены на боли в животе, приказал срочно вызвать лучших лекарей королевства. Теперь же сердце сжималось от понимания, что супруга совершенно равнодушна к его переживаниям и нуждам. Хотя он так желал, чтобы она дождалась его. Находясь в дороге, он представлял, как ринется в её объятия и вдохнёт её аромат.

Решившись напомнить о себе, король присел рядом и осторожно положил руку на её спину, надеясь почувствовать тепло близкого человека. Однако, неожиданно ощутив сопротивление, он недоуменно посмотрел на жену.

— Что случилось, Суми?

Она чуть повернулась, глядя испуганно и виновато.

— Прошу прощения, ваше величество, но я не готова принять вас… из-за своего состояния…

Разочарованный отказом, король замолчал, устремив взгляд на мерцающую свечу. Долгие минуты он боролся с собой, понимая, что единственным решением станет прямой разговор. Вопрос назрел давно, он боялся услышать ответ, однако ожидание стало невыносимым.

— Признайся честно, Суми, — произнёс он глухо, преодолевая страх, он боялся услышать горькую правду, — ты не испытываешь ко мне и капли чувств? Или твоё сердце уже занято кем-то другим?

Щёки женщины мгновенно вспыхнули, а глаза наполнились горькими слезами. Попытавшись совладать с эмоциями, скрывая от короля свои слёзы, она промямлила:

— Нет, конечно нет…

— Я же знаю, что это не так… — голос Вана звучал с больной обидой на супругу.

В этот момент Суми почувствовала себя самым ничтожным человеком на земле. Её душа, на фоне тихого тела, кричала и выла от того, что она так обходится с человеком, который ничего не знает о её измене и обмане. Она считала, что король ничем не заслужил такой супруги, но она не могла совладать со своими чувствами к другому. Когда Доха касался её, ей казалось, что она не могла им насытиться; ей всегда было мало его прикосновений и присутствия. Возможно, это оттого, что она знала: всё временно, и им снова нужно будет скрываться. Осознавая, что обманывает всех, что совершила непростительное, и что, возможно, такая связь не продлится долго, она была готова идти дальше по лезвию ради любви, которая действовала словно дурман.

Звонкий, фальшивый ответ прозвучал в тишине. Чувствуя искреннюю ложь, король тяжело вздохнул и поднялся с кровати. Беспокойство и сожаление сменялись разочарованием и гневом. Совсем не желая выслушивать жалобные рыдания, звучащие так фальшиво, он решительно вышел из покоев, но перед тем как закрыть за собой дверь, он добавил: — Если бы вы, королева, любили меня, то сейчас не плакали бы так горько. Вы разбиваете мне сердце. Не плачьте больше.

— Боже, что же я творю?…

Так проходили дни за днями. Король и королева делали вид, что между ними не было того разговора. Каждый день Суми был одинаковым, рутинным: с утра она должна была поприветствовать королеву-мать, а после провести трапезу с королём. Далее она наведывалась в дом для наложниц и управляла внутренними делами дворца, касающимися женщин.

Доха в эти дни вынужденно уехал в другой город по поручению короля. Он отправился в Пхеньян, чтобы собрать налоги с северной провинции. Приближался день рождения королевы. Король готовил пышную церемонию, слуги постоянно спрашивали её о её вкусах, о том, что она любит, а что нет, но сердце её было далеко от всего, и мыслями она витала о Дохе.

— Хватит! — Суми вскрикнула и схватилась за голову. — Не нужно меня спрашивать обо всём, к празднованию готовьтесь по стандарту, мне ничего особенного не нужно. — Суми ухватилась крепко за подол юбки и направилась к выходу, за ней потянулись две служанки.

— Оставьте меня, не нужно за мной идти. — Суми была так раздражена, что готова была сорваться на кого угодно.

Она вошла в библиотеку – наконец-то тишина. Она облегченно вздохнула и подошла к окну. — Уже начинает темнеть, значит, я так долго просидела за делами.

Суми услышала, как дверь позади неё открылась, но она не повернулась взглянуть, кто вошёл. Отчего-то ей подумалось, что это Чоним. — Я же сказала, оставьте меня.

Но тёплые руки скользнули по её талии и обняли.

— Почему ты не в настроении?

— Это вы виноваты. Вы захотели устроить праздник в честь моего дня рождения, но всеми делами занимаюсь я.

Сок Чон развернул Суми лицом к себе, сделал шаг ближе и нежно улыбнулся. Сердце Суми вздрогнуло, и она округлила глаза, смотря на него. Она подумала: он хочет близости?

Сок Чон сказал: — Хорошо, они тебя больше не побеспокоят. Король приблизился и дотронулся до её губ. Страсть нахлынула на него. — Я скучал по тебе, Суми. Запивая её губами, он шептал ей, как сильно её любит.

Пхеньян дышал прохладой, — тяжело, с паром изо рта. Доха ступал по брусчатке улицы, где фонари висели гроздьями, словно спелые плоды хурмы, а торговки зазывали прохожих хриплыми голосами. Он снял официальный ханбок ещё в гостинице в которой остановился — теперь на нём было простое серое одеяние, и никто не кланялся ему до земли.

— Господин, попробуйте сладкие каштаны! — девчонка в лохмотьях дёрнула его за рукав. Он бросил монету, больше чем стоила горсть, и она замерла, уставившись на серебро, как на луну, упавшую в ладонь.

В переулке пахло жареным кальмаром и мокрой шерстью. Доха свернул туда, где горел единственный фонарь — красный, как язык. Дверь без вывески, но с двумя иероглифами, нацарапанными мелом. Он не знал, зачем идёт. Просто ноги сами несли его прочь от казённых домов, где спал он один на широкой постели.

Внутри было тепло и тесно. Женщина за стойкой подняла голову — молодая, но с глазами, которые видели всё. Она налила ему без слов и пододвинула чашу.

— Из столицы? — спросила она, не глядя.

— С севера.

— Все с севера, — усмехнулась она. — Здесь каждый второй бежит от чего-то. Или к кому-то.

Доха отпил. Рисовое вино обожгло горло, и он вдруг вспомнил руки Суми — тонкие, как стебли камыша, — Как она отводила взгляд, будто за ширмой прятала лицо.

— У вас есть комната? — спросил он.

Женщина кивнула вглубь коридора, где мигал огонёк.

Дверь скрипнула. Внутри — тюфяк, кувшин с водой, окно, забранное решёткой, за которым завывал ветер. Доха сел на край и сжал колени ладонями. В груди было пусто и гулко, как в опустевшем храме.

Он достал из-за пазухи письмо — нераспечатанное, с печатью короля. Приказ о сборе налогов. И второе, без печати. Он не открыл его до сих пор. Пальцы дрогнули, но он сунул оба обратно.

За стеной смеялась женщина. Скрипела кровать. Кто-то шептал имя, которого Доха не знал.

Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что завтра нужно снова стать собранным, гладким, как галька в реке. Но сейчас, в этой дыре, он позволил себе одну слабость — вспомнить, как Суми перед отьездом утром подала ему чай и их пальцы встретились на фарфоре. На одно мгновение. Дольше, чем следовало. А ведь скоро у нее день рождения нужно будет выбрать для нее изысканный подарок. Завтра я отправлюсь на рынок.

Ветер скрёбся о стекло, как чьи-то когти. Доха закрыл глаза.

С первыми лучами Доха покинул старый постоялый двор и пошел в дорогой, где остановился ранее, он облачился в свои дорогие одежды и взял побольше денег, вышел на улицу. Пыль Пхеньяна оседала на сапогах Доха, а рынок гудел, как потревоженный улей: торговцы заморских диковинок кричали наперебой, выставляя напоказ шелка цвета закатной крови и нефритовые шкатулки с секретами. Он шёл сквозь этот человеческий водоворот, ища не блеск, а тень — что-то, что напомнило бы ему о тихом взгляде Суми. Ничего. Ни единой вещицы, что легла бы на её ладонь, как вторая кожа.

У выхода, где воздух становился гуще от запаха рыбьей чешуи и мокрой глины, его взгляд зацепился за сундук. Красное дерево, тёмное и тёплое, как свежая кровь, обвитое золотой проволокой, а по крышке — жемчуг, яркий, точно глаза. Женщина с ребёнком за спиной, привязанным ветхой тряпкой, стояла неподвижно, и тень от её ресниц падала на скулы, как трещины на фарфоре. Доха коснулся пальцами костяных цветков, вбитых в дерево, — лепестки были гладкими, холодными, а стебли вились, как вены на запястье спящей.

— Что это? — его голос прозвучал глуше, чем он хотел.

— Господин, это красное дерево с жемчугом и слоновой костью. Мой отец сам сделал этот сундук. — Она открыла крышку, и внутри, на белом шёлке, лежали три пары туфель. Не просто обувь — лодочки из парчи с загнутыми носами, расшитые бисером, что мерцал, как чешуя карпа; атласные, цвета спелой сливы, с вышитыми пионами; и третьи — из мягкой кожи, прошитые серебряной нитью так тонко, что казалось, будто паук плел их всю ночь. Доха смотрел, и в горле у него пересохло. Суми. Её нога ступит в эти туфли, и половицы дворца забудут, что такое скрип.

— Я куплю это всё вместе с сундуком.

Помощник уже грузил покупку в телегу, когда Доха обернулся. Женщина всё стояла, прижав к груди ребёнка, и её пальцы, тонкие, как сухие стебли, теребили край тряпки. Он бросил ей монету — больше, чем стоило, — и она поймала её на лету, не глядя. В её глазах не было благодарности, только тень узнавания: так смотрят на тех, кто уходит, а ты остаёшься.

От чего-то уходя, в голове застыл взгляд этой продавщицы сундука, наполненный болью и бедностью. «Надеюсь, это как-то облегчит её страдание», — подумал Доха.

Помощник подбежал к советнику после того, как загрузил сундук в телегу: — Господин советник, мы сейчас направляемся в административное здание?

— Да, нам сегодня нужно собрать налог и сразу же отправиться во дворец. Телега остановилась у самых ног Доха, и тот в неё сел. Трясясь какое-то время на кочках, они прибыли к двухэтажному ухоженному зданию.

Оглядевшись, Доха нашёл это немного странным: — Почему здесь никого нет и так тихо? Помощник пожал плечами и первым открыл двери и вошёл в главный зал: все уполномоченные люди выстроились в горизонтальную линию и приветствовали советника, широко улыбаясь.