Полицейский между двух миров

И в этот момент меня резко толкнули в бок.

Я не успел даже испугаться. Словно кто-то выключил мне равновесие.

Я едва не подскользнулся: плитка под ногами была мокрой. Мокрой так, как бывает, когда где-то течёт труба батареи. Слишком мокрой для обычной смены, слишком очевидной, чтобы не обращать внимания.

Но я уже летел в стену…

Уткнулся носом в холодную поверхность.

И резко развернулся.

Передо мной стоял Хорошун.

Он был рядом, слишком близко, чтобы я мог это объяснить случайностью. Его лицо оставалось спокойным. Но в глазах — напряжение.

— Я так и думал, что ты видишь, — сказал он.

Я почувствовал, как внутри сжалось сердце.

— Что именно? — выдавил я, хотя язык будто стал ватным.

— Что от меня идёт свечение, — ответил он так, будто мы разговариваем о погоде.

— Ну… да, вижу, — сказал я, и сам удивился тому, насколько ровно прозвучал мой голос.

Хорошун прищурился.

— Я знаю, — сказал он. — Но я не думал, что у тебя проклятый глаз.

Слова прозвучали слишком резко, слишком прямо. Будто он снял с этой фразы всякую защиту. Будто раньше он молчал из осторожности, а теперь решил не тянуть.

— В смысле… проклятый глаз? — спросил я.

Внутри у меня всё зашевелилось. Я попытался вспомнить, как это называлось раньше в разговорах, но память отказывалась складываться в понятную картинку.

— Закрой левый глаз, — сказал Хорошун.

Я медленно, будто в замедленной съёмке, закрыл левый глаз.

И в этот момент свечение исчезло.

Полностью. Как будто вокруг Хорошуна внезапно выключили невидимую лампу.

Я открыл левый глаз — и свечение вернулось, снова стало тем же самым знакомым фоном, который я видел годами, но никогда не мог объяснить.

— Видишь? — уточнил Хорошун.

— Вижу, — ответил я.

Он чуть выдохнул, будто подтвердил собственную догадку.

— Значит… в твоей крови идёт то, что называется видеть потусторонние силы, — сказал он.

У меня не было сил спорить. Я только хотел понять, почему это произнесено так… будто это не просто наблюдение, а приговор.

— А я давно знал, что у него есть этот дар, — прозвучало откуда-то рядом.

И вдруг за углом показался Громов.

Он вышел так, как будто уже был там. Как будто тень придала человеку форму, и теперь человек лишь маскирует то, что внутри.

— А ты кто такой? — резко спросил Хорошун.

Громов повернулся к нему и улыбнулся — не широко, но так, что улыбка выглядела странной.

— Я тот, кто хочет власти над всеми вами, — сказал он. — Тот, кто хочет воскресить тех, чья сила была намного сильнее всех.

— Смешно, — ответил Хорошун. — Только мёртвых ещё никто не поднимал с того света.

— Уверен? — спросил Громов.

И на его лице появилась та самая улыбка, которая обычно бывает у людей, которые знают ответ раньше остальных. Улыбка уверенного опасного человека.

Я стоял между ними и вдруг почувствовал, как воздух меняется.

Словно кто-то невидимый провёл пальцем по стене, и стены… начали трескаться.

Я не успел понять, откуда пришло это ощущение, потому что в этот же миг в голове пошли видения — быстрые, яркие, как кадры из фильма, который кто-то прокручивает в неправильном порядке. Я увидел: стена треснет от сильного взрыва. Не здесь. В другой комнате, которая была за моей спиной. Я ощутил направление ударной волны ещё до того, как она случится.

— Осторожно! — хотел крикнуть я, но голос не слушался.

Хорошун оттолкнул меня.

Резко. Слишком вовремя.

И в тот же миг — произошёл резкий взрыв.

Свет моргнул. Пыль поднялась в воздух. Ударная волна ударила по ушам, по груди, по всей коже сразу.

Я лежал лицом в сторону и чувствовал, как в голове звенит не будильник — другое звенящее, металлическое ощущение, будто реальность снова пытается разбудить меня и потребовать: «Проснись окончательно.»

Всё вокруг на секунду стало белым.

А потом — тишина.

Та же тишина, которая начинается не после кошмара, а перед ним.

Пыль медленно оседала, превращая коридор в серую мутную дымку. В ушах стоял звон, такой сильный, что я несколько секунд не слышал ничего, кроме собственного пульса.

Я лежал на холодном полу, прижавшись щекой к плитке. Где-то рядом потрескивали оборванные провода. Из глубины отдела доносились крики, но они звучали глухо, будто люди находились за толстой стеной или под водой.

— Костырко! — крикнул Хорошун.

Я попытался подняться, но тело не сразу подчинилось. Локоть скользнул по пыли, пальцы зацепились за металлическую ножку стула. В глазах плавали тёмные пятна.

— Я здесь…

Голос прозвучал хрипло.

Хорошун стоял в нескольких шагах от меня. На его пиджаке белела штукатурная пыль, на левой щеке появилась тонкая кровавая царапина. Он выглядел живым. Более того — собранным. Только свечение вокруг него стало другим.

Раньше оно казалось ровным, почти спокойным. Теперь же фиолетовый свет рвался от его плеч короткими всполохами, словно внутри тела билось электричество.

— Вставай, — сказал он. — Быстро. Здесь небезопасно.

— Громов где?

Хорошун не ответил.

Я оглянулся.

Там, где только что стоял лейтенант, никого не было. На стене остался тёмный след, похожий на отпечаток ладони. Обои вокруг него почернели, а мелкие трещины расходились в разные стороны, образуя рисунок, напоминающий паутину.

— Он был здесь, — прошептал я.

— Я знаю.

— Вы его видели?

— Я видел не только его.

Хорошун схватил меня за рукав и рывком поставил на ноги. В этот момент из-за двери дежурной части донёсся женский крик.

— Света! — выкрикнул Хорошун и бросился туда.

Я последовал за ним, пошатываясь. Коридор выглядел почти так же, как минуту назад, но теперь каждая деталь казалась неправильной. Лампы под потолком мигали в разном ритме. На полу блестела вода, хотя труба батареи находилась совсем в другой стороне. Двери кабинетов были закрыты, но за некоторыми из них слышалось движение.

Кто-то ходил внутри.

Кто-то тяжело дышал.

У дежурки стекло было покрыто мелкими трещинами. За ним лейтенант Света стояла, опираясь ладонями о стол. Капитан Игорёк сидел на полу возле шкафа, прижимая руку к голове. На посту охраны Олеся застыла перед монитором и смотрела в экран, не моргая.

— Олеся! — резко окликнул Хорошун.

Она не повернула головы.

— Что там? — спросил я.

На мониторе отображалась запись с камеры коридора.

Я увидел самого себя.

На экране я стоял возле лестницы, но выглядел иначе: неподвижный, с опущенными руками и склонённой головой. Передо мной стоял Громов.

Однако запись показывала не настоящее. На ней не было ни взрыва, ни Хорошуна, ни пыли. Только Сергей Костырко и лейтенант Громов, стоящие посреди пустого коридора.

Громов поднял руку и указал прямо в объектив.

В ту же секунду изображение на мониторе дёрнулось.

Он повернул голову и посмотрел не в камеру, а будто прямо на меня.

Я сделал шаг назад.

— Выключи монитор, — приказал Хорошун.

Олеся медленно подняла руку и нажала кнопку. Экран погас, но через секунду снова загорелся.

Теперь на нём был другой коридор.

Тот же отдел, но совершенно пустой. Стены покрывали длинные чёрные трещины. Лампы отсутствовали. В конце прохода стояла дверь, которой в нашем здании никогда не было.

На двери белыми буквами было написано:

«КАБИНЕТ 21:08»

— У нас нет такого кабинета, — сказала Света.

Её голос дрожал.

— Теперь есть, — ответил Хорошун.

Он быстро открыл дверь дежурки и вошёл внутрь.

— Все отойти от монитора. Не смотреть на экран.

Олеся наконец моргнула, словно проснулась.

— Я… я видела человека за вашей спиной, — сказала она.

Я почувствовал холод между лопаток.

— За чьей?

Она посмотрела на меня.

— За вашей.

Я медленно обернулся.

Коридор позади был пуст.

Только в самом конце, возле лестницы, на стене темнела человеческая тень. Она не принадлежала никому из нас. Свет падал сверху, но тень была направлена в противоположную сторону.

И она двигалась.

Сначала едва заметно — будто дышала. Затем вытянулась по стене, подняла руку и медленно указала на меня.

Внутри головы снова вспыхнуло видение.

Я увидел старовёрский дом.

Стол.

Пустой стул.

Записку Барадачева, лежащую на полу.

А рядом с ней — служебный журнал, которого я никогда не видел.

На раскрытой странице была моя фамилия.

Под ней стояла дата:

24 сентября 2022 года.

А напротив — время:

21:08:20.

Затем видение изменилось.

Передо мной стоял Громов. Но теперь его лицо было испуганным. Не злым, не насмешливым — именно испуганным.

— Ты должен вспомнить, — сказал он. — Иначе оно вспомнит за тебя.

— Что вспомнить?

Громов посмотрел куда-то за моё плечо.

— Кто был в машине.

За его спиной показался перевёрнутый «УАЗ “Патриот”». В разбитом лобовом стекле отражалось моё лицо. Но рядом со мной на водительском сиденье кто-то сидел.

Человек в полицейской форме.

Я не видел его лица.

Только глаза — тёмные, почти фиолетовые.

— Сергей! — крикнул Хорошун.

Видение исчезло.

Я снова оказался в дежурке. Хорошун держал меня за плечо, а Света что-то говорила по рации. Из рации доносился треск, перемежавшийся чужим шёпотом.

— …Костырко… доложите обстановку…

Я вырвался из хватки Хорошуна и посмотрел на него.

— Вы слышали?

— Что?

— В рации голос Громова.

Хорошун побледнел.

— Громов сейчас находится в другом здании.

— Откуда вы знаете?

Он не ответил сразу. Лишь посмотрел на часы на стене.

Электронные цифры показывали 08:00.

Затем мигнули.

21:08.

Свет в отделе погас.