Полицейский между двух миров

Я ехал осторожно, держась правой полосы. Впереди показался крупный перекресток. Когда до него оставалось метров пятьдесят, зеленый сигнал светофора замигал, предупреждая о скорой смене фазы. Я спокойно перенес ногу на педаль тормоза и плавно нажал на нее.

Ничего не произошло.

Педаль просто ушла в пол, мягко и безвольно, словно под ней была пустота. Машина продолжала катиться вперед с той же скоростью. Паника холодной волной ударила в грудь. Я судорожно нажал на тормоз еще раз, потом еще — педаль проваливалась до упора, не оказывая никакого сопротивления.

— Да ладно… Нет, нет, нет! — закричал я в пустой салон.

Впереди уже загорелся желтый. С тротуара на пешеходный переход начали уверенно ступать первые люди — уставшие прохожие, спешащие домой с работы, прикрываясь зонтами. До них оставались считанные секунды хода.

Понимая, что тормозов нет вообще, я начал судорожно оттормаживаться двигателем. С силой выжал сцепление, с хрустом воткнул третью передачу вместо четвертой. Обороты взлетели, мотор взвыл раненым зверем. Машину ощутимо тряхнуло, скорость начала падать, но слишком медленно. Перекресток приближался неумолимо. Я рванул рычаг коробки дальше, втыкая вторую передачу. Колеса заблокировались, машину потащило юзом, боком унося прямо на людей. Я крутил руль, пытаясь удержать траекторию, но неуправляемый кусок металла несся вперед по скользкой дороге.

И тут краем глаза я заметил спасение. Справа от дороги чернела широкая полоса разрытой земли. Там совсем недавно коммунальщики меняли теплотрассу — закопали огромные трубы, но положить новый асфальт еще не успели, просто засыпав траншею толстым слоем рыхлого речного песка.

Не раздумывая ни секунды, я резко вывернул руль вправо.

Машина на полной скорости влетела в песчаную зону. Раздался оглушительный скрежет, песок фонтаном взлетел выше крыши, забивая лобовое стекло. Вязкая масса мгновенно сковала колеса, гася инерцию. Нас сильно тряхнуло, я едва не ударился головой о боковое стекло, но машина наконец остановилась.

Наступила тишина, нарушаемая только шипением перегретого мотора и тяжелым, хриплым дыханием.

До пешеходного перехода, по которому ни о чем не подозревая шли люди, оставалось какие-то жалкие три метра. Я обессиленно уткнулся лбом в холодный обод рулевого колеса. Сердце колотилось в груди так бешено, что казалось, еще немного — и оно проломит ребра. Пальцы, сжимавшие руль, побелели и онемели.

Кое-как справившись с дрожью, я заглушил двигатель, выбрался из салона на свежий воздух и обошел машину кругом. Внешне всё было цело — бампер увяз в песке, но серьезных повреждений не видно. Но в голове настойчиво бился один и тот же вопрос: что это было? Почему тормоза отказали именно сейчас, сразу после того странного предупреждения? Какая неведомая, злобная сила лишила меня контроля над машиной? Неужели этот урод… этот новый лейтенант действительно сотворил это?

Кое-как выбравшись из песчаного плена, я на аварийке, крадучись и тормозя исключительно ручником и двигателем, доплелся до дома. Дорога, которая обычно занимала минут десять, растянулась на добрых полчаса.

Дома меня встретил мягкий свет прихожей и запах домашней еды. Моя жена Ольга уже была дома. Стоило мне только переступить порог и закрыть за собой дверь, как она вышла в коридор. Оля взглянула на мое бледное лицо, на взъерошенные волосы и сразу всё поняла. У нее всегда было поразительное, почти пугающее чутье на любые неприятности, происходящие со мной.

— Сережа… — она тревожно всплеснула руками, подходя ближе и заглядывая мне в глаза. — Я прямо кожей чувствую, что что-то стряслось. На тебе лица нет. Что произошло?

Я тяжело вздохнул, стягивая мокрую куртку. — Да… машина, Оль. Тормоза на перекрестке отказали полностью. Едва в пешеходов не влетел, еле в кучу песка машину заправил.

Ольга недовольно покачала головой, в ее глазах смешались страх за меня и привычное, чисто женское раздражение: — Господи, Сережа… Ну я же тебе сколько раз говорила! Давай возьмем кредит, купим нормальную, новую машину из салона, зай. А ты всё заладил: «Денег нет, жалко переплачивать, проценты грабительские»… У нас полстраны без денег сидит, концы с концами сводит, а все на кредитных «Майбахах» да новеньких иномарках ездят. Твоя безопасность дороже любых денег!

— Да не в машине дело, любимая, — тихо сказал я, обнимая ее за плечи и прижимая к себе. — С машиной всё нормально было, я ее только на прошлой неделе на ТО гонял. Дело в другом… В сотруднике этом новом, который к нам сегодня в отдел пришел.

Ольга отстранилась и недоверчиво посмотрела на меня, изогнув бровь: — Интересно. И как же твой новый сотрудник связан с тормозами? Он что, лично под капот тебе залез и шланги перерезал, пока ты рапорт писал?

— Да если бы… — я устало потер переносицу. — Он просто подошел ко мне на парковке и сказал, что дорога будет очень скользкой. А как сказал — так оно и вышло. Будто сглазил… или прокнял. Поверь мне, зай, там творится какая-то дичь.

Ольга внимательно всмотрелась в мое лицо. Видимо, заметив в моих глазах нешуточный, глубокий страх, она смягчилась. Напряжение ушло из ее плеч. — Верю, — тихо сказала она, прижимаясь щекой к моей груди. — Верю, потому что люблю тебя, дурачка моего суеверного.

На ее щеках проступил нежный, едва заметный румянец. Я улыбнулся, чувствуя, как ледяной ком внутри меня начинает медленно таять. В этот момент я отчетливо понял: что бы ни происходило там, за порогом нашего дома, какая бы чертовщина ни сгущалась над городом — пока у меня есть Оля, я справлюсь. Никто и никогда не любил меня так, как она.

— Ты давай, переодевайся, — Оля поправила сползшую лямку своей домашней кофты. — И машину в гараж загони от греха подальше. Жалко ведь, если поцарапает кто или ветка упадет. По радио передали, что сегодня ночью будет сильный ливень с грозой и шквалистым ветром.

Я быстро переоделся в привычную гражданскую одежду — старые джинсы и мягкую толстовку. На улице уже вовсю хозяйничала ночь. Небо затянуло плотными, почти черными тучами, сквозь которые не пробивался ни один лучик звездного света.

Выйдя во двор, я первым делом заметил Артёма. Наш сосед стоял под деревянным навесом возле своего дома. В темноте ярко алел огонек его сигареты. Артём стоял неподвижно, засунув руки в карманы ветровки, и задумчиво смотрел куда-то вдаль, в сторону железной дороги, проходившей неподалеку. Оттуда, из темноты, доносился глухой, размеренный стук колес — очередной тяжело груженный состав шел на восток. Первые крупные капли дождя начали шумно стучать по металлическому навесу, создавая удивительный, меланхоличный аккомпанемент к этому индустриальному шуму. В этом была своя, особая, мрачная романтика окраины.

— Здорово, Тём, — негромко сказал я, подходя к своей машине

Поздоровавшись с Артёмом, который лишь молча и понимающе шевельнул плечом в ответ, я открыл дверь своей машины. Салон встретил меня привычным, родным запахом — смесью дешёвого освежителя-«ёлочки», старой обивки и едва уловимого аромата Олиных духов. На душе мгновенно стало спокойнее, будто этот маленький железный коробок был моим личным защитным куполом от всего безумия, что творилось снаружи.

Я повернул ключ в замке зажигания. Стартер привычно чихнул, и двигатель отозвался мягким, ровным урчанием. Включив ближний свет, я разрезал густую темноту двора двумя жёлтыми лучами, в которых бешено плясали крупные капли тёплого летнего дождя. Ехать было всего ничего — гараж находился буквально в десяти метрах от дома, у самого забора. Я плавно отпустил сцепление, и машина медленно покатилась по размокшей траве, мягко покачиваясь на неровностях земли.

Загнав автомобиль внутрь сухой и тёмной коробки гаража, я заглушил мотор. Наступила относительная тишина, нарушаемая лишь оглушительным, яростным барабанным боем дождя по металлической крыше. Здесь, внутри, пахло машинным маслом, сухой пылью, старой резиной и бензином — классический, успокаивающий запах любого мужского убежища.

Вся машина снаружи была покрыта крупными, дрожащими каплями воды, в которых тускло отражался свет единственной пыльной лампочки под потолком. Я, как заботливый и дотошный владелец, просто не мог оставить её в таком виде. Для меня уход за техникой всегда был своего рода медитацией, способом отключить голову от служебных проблем.

Я достал из настенного шкафчика мягкую, сухую тряпку и принялся методично, круговыми движениями протирать капот. Ткань быстро впитывала влагу, оставляя после себя чистый, блестящий металл. Шаг за шагом, крыло за крылом, я стирал следы сегодняшней безумной поездки, словно вместе с этой водой пытался стереть из памяти жуткий взгляд лейтенанта Громова и то липкое чувство страха, которое до сих пор сидело где-то глубоко под рёбрами.

Закончив работу, я бросил влажную тряпку на верстак, подошёл к выключателю и щёлкнул тумблером. Гараж мгновенно погрузился в непроглядную тьму. Я аккуратно вышел на улицу, притворил тяжёлые деревянные створки ворот, натужно заскрипевшие петлями, и защёлкнул массивный навесной замок. Металл ключа был приятным и холодным.

Дождь лил сплошной стеной, превращая двор в сплошное водяное марево. Я быстро перебежал обратно под навес к Артёму, отряхивая капли с волос.

Сосед стоял в той же позе, прислонившись плечом к деревянной опоре. Огонёк его сигареты то разгорался, то угасал, выхватывая из темноты его сосредоточенное лицо. Артём даже не повернулся в мою сторону — его взгляд был прикован к железнодорожной насыпи, проходившей метрах в ста от наших домов.

Оттуда, сквозь плотную завесу ливня, доносился тяжёлый, утробный рокот. Земля под нашими ногами мелко и ритмично вибрировала. Это шёл очередной грузовой состав. Многотонные железные звери, сцепленные в бесконечную чёрную змею, натужно ревели мощными дизельными двигателями, упрямо пробивая ночную бурю. Стук огромных колёс о стыки рельсов — тук-тук... тук-тук — казался пульсом самого этого безумного мира.

Артём медленно поднял руку и не торопясь почесал густую недельную щетину на подбородке. Раздался характерный сухой шорох жёстких волос о пальцы.

— Знаешь, Серёг… — тихо начал он, и его голос, несмотря на шум поезда и ливня, прозвучал удивительно чётко, будто он говорил прямо мне в ухо. — Это ведь не жизнь к нам несправедлива. Жизнь — она штука простая, чистая и, в общем-то, очень красивая. Это люди всё испортили. Весь этот дурацкий строй, систему, которую человек сам себе породил и в которую сам же добровольно залез — вот наш главный враг.

Он сделал глубокую затяжку, и кончик сигареты вспыхнул ярким рубиновым светом, на секунду осветив его грустную, усталую улыбку.

— Жизнь ведь даёт нам прекрасные моменты, Серёг. Даёт любить, чувствовать, просто дышать этим дождём. Да, иногда она подкидывает испытания, бьёт наотмашь, проверяет на прочность. Но всё же… Человек сам загоняет себя в рамки. Мы сами напридумывали себе безумные задачи: как можно быстрее доставить грузы на другой конец страны, как можно быстрее всё запрограммировать, построить, сдать отчёты, успеть на совещание, перегнать соседа по карьерной лестнице… Бежим, спотыкаемся, ломаем шеи в этой вечной спешке. А ради чего, Серёг? Ради чего весь этот бег по кругу?

Артём повернул ко мне голову, и я увидел в его глазах глубокую, вековую тоску человека, который заглянул за ширму привычной реальности.

— В ответ за эту угробленную жизнь, за бессонные ночи и седые волосы мы получаем эти цветные бумажки. Деньги. Грязные, пахнущие чужими руками бумажки, за которые ты можешь купить лишь иллюзию того, чего на самом деле желаешь. Иллюзию свободы, иллюзию счастья, иллюзию безопасности. Мы променяли живой мир на эту фальшивку, Серёг. И самое страшное — мы продолжаем верить, что так и надо.

Он замолчал, глядя, как мимо нас с грохотом проносится последний вагон поезда, увозя свой тяжёлый груз в ночную темноту. Гул начал медленно затихать, уступая место чистому, монотонному шуму летнего ливня. Артём щелчком отправил окурок в темноту. Красная точка описала красивую дугу и с тихим шипением погасла в глубокой луже у

наших ног.

Я пожал Артёму руку, напоследок кивнул и быстрым шагом направился к дому. Тяжёлые, налитые летней влагой капли дождя мгновенно забарабанили по плечам, но я почти не почувствовал прохлады. Все мысли были там, за порогом, где горел мягкий, приглушённый свет в окнах нашей кухни.

Я толкнул тяжёлую входную дверь, и она закрылась за моей спиной с мягким, глухим щелчком, разом отсекая весь внешний мир — с его грохочущими многотонными поездами, холодным ливнем, философией Артёма и давящим, липким предчувствием беды.

В прихожей пахло сухим теплом, деревом и домашней едой — Оля приготовила тот самый наваристый летний суп со свежей зеленью, аромат которого мгновенно заполнил всё пространство, заставляя забыть о дорожной пыли и служебных тревогах. Я с облегчением стянул влажную куртку, повесил её на вешалку и разулся. Напряжение в плечах, державшее меня весь этот безумный день, начало медленно, неохотно отпускать.

Из кухни послышались мягкие, тихие шаги. Оля вышла в прихожую. На ней была простая домашняя кофта свободного кроя и короткие шорты, тёмные волосы были небрежно собраны в пучок, из которого выбилось несколько непослушных прядей, мягко обрамлявших её лицо. Она посмотрела на меня своими тёплыми, внимательными глазами, и на её губах появилась та самая, предназначенная только для меня улыбка.

— Ну наконец-то, Сереж, — тихо сказала она, делая шаг навстречу. — Я уже начала волноваться. Слышу, поезд идёт, дождь разошёлся, а тебя всё нет. С Артёмом опять зацепились?

— Да так, поболтали немного о жизни под навесом, — улыбнулся я, делая шаг вперёд и прижимая её к себе.

Я уткнулся носом в её шею, вдыхая родной, успокаивающий запах — смесь её любимого крема, ванили и домашнего тепла. Оля обняла меня за талию, уткнувшись лицом в мою грудь. В этот момент в полумраке прихожей, где горел лишь слабый настенный бра, мне на секунду показалось, что вокруг её фигуры, вокруг этих мягких тёмных волос разливается едва заметное, приглушённое лавандовое свечение. Оно не имело ничего общего с той агрессивной, колючей фиолетовой рябью, которую я ощущал от лейтенанта Громова. Это свечение было тёплым, мягким, словно невидимый защитный купол, который оберегал наш дом и меня самого от любой внешней тьмы. И пока я держал её в руках, я чувствовал себя в абсолютной безопасности.

— Иди мой руки и за стол, всё уже готово, стынет, — Оля ласково похлопала меня по спине и отстранилась, увлекая за собой на кухню.

На кухонном столе уже стояли две глубокие тарелки, от которых поднимался ароматный пар. Рядом лежала аккуратная нарезка свежего хлеба и зелени, которую мы покупали на рынке. На подоконнике, среди пышных зелёных листьев герани, тихонько шумел маленький радиоприёмник, передавая какую-то старую, спокойную мелодию. На столе горела небольшая ароматическая свеча, её лепесток пламени мягко подрагивал от сквозняка, отбрасывая длинные, причудливые тени на стены.

Я сел за стол, чувствуя, как приятная усталость разливается по всему телу. Оля села напротив, подперев подбородок ладонью, и с нежностью наблюдала за тем, как я ем.

— Вкусно? — спросила она, хотя по моему аппетиту всё и так было понятно.

— Потрясающе, Оль. У тебя всегда получается какой-то особенный суп. На службе о таком только мечтать приходится. Там всё на бегу, всухомятку, под вечные крики Хорошуна...

— Ну, забудь ты хоть на вечер про своего Хорошуна и про отдел, — мягко перебила она меня, протянув руку через стол и накрыв мою ладонь своими тёплыми пальцами. — Ты сейчас дома. Никакой работы, никаких рапортов. Только ты и я.

Я перевернул руку и сжал её ладонь в своей. Металл моего обручального кольца приятно коснулся её кожи. После ужина мы переместились в гостиную. За окном бушевала настоящая летняя гроза — молнии то и дело освещали небосвод, а раскаты грома заставляли стёкла слегка вибрировать. Но здесь, внутри, под тёплым пледом, на мягком диване, это казалось лишь красивым представлением.

Оля устроилась у меня под боком, положив голову мне на плечо. Я перебирал пальцами её длинные тёмные волосы, чувствуя их шелковистость. В полумраке комнаты, освещаемой лишь вспышками грозы за окном и тусклым экраном выключенного телевизора, её силуэт снова казался окружённым тем самым мягким, успокаивающим фиолетовым ореолом. Это была её любовь, её забота, материализованная в невидимую силу, которая затягивала мои душевные раны после тяжёлых смен.

— Знаешь, Сереж… — тихо прошептала она, прижимаясь ко мне ещё ближе. — Мне иногда кажется, что мир снаружи становится слишком сложным и пугающим. Все куда-то бегут, злятся… Но когда ты возвращаешься домой, ко мне, всё это как будто перестаёт существовать. Обещай мне, что ты всегда будешь возвращаться.

Я поцеловал её в макушку, чувствуя, как к горлу подступает ком от нахлынувших чувств. — Обещаю, родная. Всегда. Из любого ада вернусь к тебе.

Мы сидели так в тишине, слушая, как дождь неистово бьёт по отливам окон, а где-то вдалеке, заглушаемый грозой, упрямо грохотал очередной товарный поезд. Но в нашем маленьком мире царил абсолютный, нерушимый покой.

После того как я проснулся, накрытый одеялом, будто тяжёлым плащом из прошлой ночи, я долго лежал, прислушиваясь к тишине квартиры. Она была не глухой, а наполненной: где-то капала вода в ванной, в подъезде хлопнула дверь, а за окном дождь выстукивал по карнизу свою бесконечную, монотонную мелодию. Я посмотрел на улицу. Погода была дождливой и прохладной, и в этой сырости было что-то завораживающее — она словно шептала: «Полежи ещё, никуда не торопись». Хотелось поддаться этому шёпоту, завернуться в одеяло и вычеркнуть из календаря этот день. Но план был составлен ещё вчера, и он не терпел отлагательств. Как всегда, когда так хотелось просто отдохнуть, дела требовали, чтобы я встал, собрался и поехал.

Встав с кровати, я потянулся, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок от ночной сырости. Пол был ледяным, и первые шаги по нему заставили меня поморщиться. Подойдя к шкафу, я открыл его, и запах старого дерева и стирального порошка ударил в нос — запах, который я знал с детства и который почему-то всегда напоминал мне о порядке. Внутри всё висело ровно: рубашки на вешалках, джинсы сложены стопкой, футболки аккуратно уложены. Я достал свои джинсы, немного поношенные, но удобные, и чёрную футболку, которая не бросалась в глаза и подходила к любому настроению.

Поглядев на полку выше шкафа, я заметил, как тускло поблёскивают в полумраке мои часы. Взяв свои «Электронику», я невольно улыбнулся. Я выкупил их на аукционе за три тысячи рублей ещё тогда, когда мне только стукнуло восемнадцать. Для кого-то это были просто старые часы с цифровым дисплеем, для меня — кусочек юности, упрямого желания иметь что-то своё, особенное. Нацепив их на руку, я почувствовал привычную тяжесть на запястье — будто маленький якорь, который не давал мне улететь в сторону фантазий.

Зайдя на кухню, я увидел Ольгу. Она сидела за столом, обхватив ладонями чашку, и смотрела в окно, словно пыталась разглядеть в дожде что-то важное. Её плечи были чуть опущены, а волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тонкие пряди. В этот момент она казалась одновременно хрупкой и невероятно сильной. Подойдя к ней сзади, я приобнял её и поцеловал в шею. Она чуть вздрогнула, а потом улыбнулась, не оборачиваясь.

— Ты опять рано, — тихо сказала она, не выпуская чашку из рук.

— Опять, — ответил я, садясь напротив. — Но сегодня это важно.

— Ты всегда так говоришь, — усмехнулась она, но в её голосе не было упрёка, только лёгкая усталость.

Мы посидели с ней полчаса, попивая чёрный чай, который она заварила по своему особому рецепту — с щепоткой корицы и каплей мёда. Время будто замедлилось, и на эти тридцать минут все тревоги остались за дверью. Но потом я посмотрел на часы, вздохнул и встал. Ольга молча кивнула, будто понимала, что спорить бесполезно.

Выйдя на улицу, я почувствовал, как холодный ветер пробирается под футболку, а капли дождя скользят по лицу, смешиваясь с остатками утренней сонливости. Гараж был неподалёку, и я быстро дошёл до него, стараясь не промочить ноги. Открыв ворота, я выгнал свою машину на улицу, а потом закрыл гараж, прислушиваясь к глухому стуку металлической двери. Этот звук всегда означал одно: пути назад нет, день начался.

Проезжая по улицам города, я смотрел на мокрые крыши домов, на лужи, в которых отражались серые тучи, и на редких прохожих, спешащих под зонтами. Город казался сонным, будто не хотел просыпаться, и эта вялость передавалась мне. Но фонк, который играл в моей машине, бил по ушам резкими басами и не давал расслабиться. Он будто кричал: «Не тормози, у тебя есть дело!» И каждый такт заставлял меня думать о том, чтобы вдавить педаль в пол и улететь вперёд, оставив позади все сомнения.

Погода так и просила не гнаться, быть осторожнее на скользкой дороге, но музыка и внутреннее напряжение тянули в противоположную сторону. Я выехал из города и, проехав пятьдесят километров по трассе, свернул в сторону села Пирамиды. Это место всегда казалось мне странным: название звучало как шутка, но само село было настоящим, с настоящими людьми, домами и тайнами. Недалеко от него находилось и моё родное Шестаково, но сегодня мой путь лежал не туда.

Проезжая по улочкам старых домов села Пирамиды, я замечал детали, которые раньше ускользали от внимания: покосившиеся заборы, облупившуюся краску на ставнях, детские игрушки, забытые на крыльце. Всё это складывалось в картину тихого, немного забытого места, где время текло иначе. Наконец, я подъехал к нужному дому — из газосиликата, с пластиковыми окнами и навесом, который тянулся почти на всю территорию участка. Дом выглядел новым, но каким-то безжизненным, будто его построили, но так и не заселили.

Калитка была открыта, и я зашёл во двор, чувствуя, как под ногами хрустит влажная кирпичная плитка. На ней стояла BMW M5 F10 — чёрная, блестящая, будто только что вымытая дождём. Эта машина никак не вписывалась в общий пейзаж села, и от этого становилось ещё тревожнее.

На порог вышла девушка. На вид ей было лет девятнадцать. Это была молодая загадочная девушка с овальным лицом, спокойным, немного отстранённым выражением и большими внимательными глазами. Её длинные тёмные волосы были разделены прямым пробором и тяжёлыми прядями спускались ниже плеч, почти сливаясь с фиолетовой темнотой вокруг. На ней была светлая майка на тонких бретелях, а на шее — небольшая цепочка, которая поблёскивала в тусклом свете. Она держала руки за головой, будто поправляла волосы, но в её позе не было ни неловкости, ни напряжения — только странное, уверенное спокойствие.

Вся её фигура была окружена мягким лавандовым светом, который казался не естественным, а каким-то внутренним, будто она сама его излучала. Она выглядела не опасной, но от неё невозможно было отвести взгляд. В её спокойствии было что-то ненормальное — словно девушка уже знала то, о чём остальные пока даже не догадывались.

Строгими шагами она подошла ко мне и поздоровалась:

— Ну, здравствуйте, Сергей.

Сказала она, не сводя с меня глаз. Её голос был ровным, без лишних эмоций, но в нём чувствовалась сила.

— Здравствуй, Лиза, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается напряжение. Оно было не таким, как перед обычной встречей, а тяжёлым, будто воздух вокруг стал гуще.

— Давно не виделись, всё в делах, да времени нету на то, чтоб до вас с Олей доехать, — сказала Лиза, слегка наклонив голову.

— Да вот же, — усмехнулся я, пытаясь скрыть неловкость.

— Вижу, у тебя проблема какая-то возникла на работе: то ли товарищ новый появился, то ли враг твой, — продолжила она, будто читала мои мысли.

И я не удивился. Зная её, я понимал: она всегда могла прочесть мои мысли с лёгкостью, ведь у неё был дар видеть будущее. Этот дар пугал и одновременно притягивал, потому что с Лизой не нужно было притворяться — она всё видела насквозь.

— Верно, Лиз. Новый сотрудник. Надо узнать, кто он такой. А кто, как не ты, это сделает лучше всего? — признался я, глядя ей прямо в глаза.

Она молча кивнула, а потом повела меня в свой дом. Дверь скрипнула, пропуская нас внутрь, и тут же обволакивала приятным, тёплым запахом: корицы, воска и чего-то ещё, неуловимого, но родного. Атмосфера была такой, будто дом сам по себе был живым существом, которое знало все тайны своих хозяев.

— Ну так как там моя сестрёнка поживает? — спросила Лиза про Ольгу, и на её лице появилась лёгкая улыбка. В этот момент она стала похожа на обычную девушку, а не на провидицу.