Лис
Беда не в том, что латинисту нечем удивить студента на первом семинаре. Беда в том, что за первым семинаром идут второй, третий и так далее. Не потому, что чудеса закончились. Просто теперь в дело идет учебник. Зубрежка падежных окончаний, глагола esse – это, скажем, неизбежное зло. Но фразы для перевода… Боги Олимпа! Такие фразы мог бы сказать мороженый минтай, если бы его перед заморозкой обучили латинской грамматике. А то и не целый минтай, а спинка минтая:
Житель острова – моряк. Не говори, если должен молчать. Простота – подруга законов.
«Первый ответчик уже в суде». Вот это новости! «Наш судья работящий и справедливый». Кто не знает этого, не достоин звания человека. Особенно раздражала Тагерта реплика «Не говори, если должен молчать». И как он должен себя чувствовать – после такого первого семинара? Врунишкой, который наобещал римских откровений, а сейчас подсовывает лжелатинскую ахинею? Подлость, безобразие, свинство! Учебники забиты фиктивной латынью, от которой правоведу никакой пользы. Конечно, можно, как Кульчицкая, давать пространные комментарии к отдельным словам. Но причем тут латынь?
– Зачем нам третье склонение? – спрашивал осмелевший троечник, и Тагерт чувствовал, что большинство молча поддерживает это недоумение.
Сергей Генрихович нервничал, многословно отчитывал троечника, по существу же оправдывался. Дальше в любой момент мог раздасться вопрос, при котором Тагерт вздрагивал, как от пореза о край листа бумаги или от визга металла по стеклу:
– Сергей Генрихович, зачем нам латынь?
По-другому можно сказать: ваша жизнь, Сергей Генрихович, бессмысленна. Вопрос этот был повесткой в суд, клоком седых волос, порцией отравы. Паскудный, пакостный вопрос! Он не должен быть задан никогда – ни вслух, ни про себя.
* * *Долго ждать следующего раза не пришлось.
– К гласной разновидности относятся почти все прилагательные третьего склонения, за исключением…
Тагерт поискал глазами мел. Мела не было ни на полке доски, ни на подоконнике, ни в ящике стола. Возможно, лежи мел на своем месте, Тагерт начал бы размашисто писать на доске занятные примеры и семинар гладко проехал бы сквозь дебри морфологии. Но за мелом пришлось отправить старосту, возникла заминка, и вдруг из приглушенного гомона возник голос Кирилла Кустова:
– Можно вопрос? Тагерт кивнул.
– Я не понимаю, зачем нам латынь.
Аудитория радостно зашумела, а Сергей Генрихович почувствовал, что краснеет.
– Разве я не объяснял это на первом занятии? – спросил он, как бы уличая собеседника в недостатке внимания.
– Во-первых, я на первой паре болел. А во-вторых, все равно не вижу связи. Какая-то гласная разновидность…
В аудитории притихли, но не скрывали удовольствия от происходящего разговора. Тагерт принялся говорить о римском праве, о рецепциях[6] в российской конституции, но намокшей спиной ощущал, насколько неубедительно звучат его слова. Фразы, заданные на дом, казались цитатами из разговора римских дурачков или античных роботов: «Римское право – древнее право». Заучивать окончания пяти склонений, местоимения и неправильные глаголы ради таких переводов казалось – и было! – пустой тратой времени. Тагерт чувствовал себя торговцем сломанными часами, который изо всех сил доказывает, что они ходят или вот-вот пойдут.
Наконец, вернулась староста с тремя брусками белого мела, и Тагерт вернулся к прилагательным. Через несколько минут группа воодушевленно склоняла слово pubes[7], семинар снова тек ладно и весело, но только не для Сергея Генриховича.
«Так продолжаться не может. Срочно, немедленно что-то изменить. Или ищи другую работу».
Пройдя по коридору, освещенному неживым светом ламп, он остановился на пустой лестничной площадке и нажал кнопку лифта. Теплую куртку, захваченную из преподавательской, Тагерт перебросил через локоть, и по дороге та уже дважды соскальзывала и едва не падала на пол. Вдруг за спиной раздался радостный голос:
– Сергей Генрихович? Вас-то мне и не хватало. Давненько искал случая…
Створки лифта со скрежетом разъехались. Обернувшись, Тагерт увидел человека лет сорока в начальственном синем костюме, казалось, купленном на вырост. На свободно повязанном галстуке поблескивала серебряная булавка в виде крошечной Фемиды. Круглое лицо, украшенное утиным носом, очками в золотой оправе и пушистыми ефрейторскими усами, светилось благожелательством. Пшеничные волосы по берегам чистой лысины усиливали свечение.
– Петурин Юрий Сергеевич, доцент кафедры гражданского права и волею судеб, – тут мужчина в веселом недоумении развел руками, – директор издательства «Судебник». Один из учредителей издательства – наш институт. Так вот, ректор на прошлой неделе вызывал меня и Бусоведова, проректора по науке. Задачу поставил: сколько можно на чужих лугах пастись – пора своими силами создавать учебную литературу. Это не обязаловка, конечно. Скажем, долг патриота, который издательство прилично оплачивает. Вам это интересно?
Что-то сомнительное было и в коммерческом радушии Петурина, и в его усах, и в золотых пуговицах синего пиджака, и в ссылке на ректора. Но Тагерт взволновался так, как волнуются при поступлении на первую в жизни работу.
– Вообще говоря, Юрий Сергеевич, я много лет делал выписки из Гая, из Павла, из Дигест. Целая папка. Предложения, целые тексты. Красиво, точно, глубоко, о самой сути юриспруденции, понимаете? Студенты могли бы их переводить и одновременно осваивать римское право.
Тагерт едва удерживался, чтобы не начать цитировать Ульпиана. Петурин важно и одобрительно кивал, точно разделял все взгляды и чувства латиниста. Расстегнув кожаную борсетку, вынул скользкую визитку, где золотой вязью начертано было его имя, как бы уже вошедшее в предание. Сбоку блестел логотип издательства «Судебник»: слепая богиня, взвешивая на весах книги, угрожала кому-то мечом, похожим на задравшийся к небу галстук.
– Приходите без церемоний, дорогой Сергей Генрихович, скажите девушке в приемной, кто вы, и все вопросики утрясем за пять минут.
Снова разъехались створки лифта, и на Тагерта наскочили третьекурсницы Мизина и Ремнева, которые немедленно и безо всякой причины захохотали. Откуда-то из сияющей дали донесся голос Петурина: «Так я вас жду». Тагерт шагнул в лифт, слегка оглушенный одновременностью стольких событий и мыслей. В лифте пахло, как во флаконе изпод духов.
* * *Прошло три дня. Стоя у окна на лестничной площадке, Сергей Генрихович покачивался с пятки на носок в глубокой задумчивости. Капало с зубчатых сосулек, снизу из припаркованной машины слышались обрывки новостей: «Виктор Черномырдин поручил своему заместителю Александру Заверюхе разобраться с “ножками Буша”. Очевидно, в конкурентной борьбе американских фермеров и российских производителей правительство без колебаний выбирает своих». Издательство «Судебник» располагалось в свежеотремонтированном двухэтажном особнячке на Ладожской улице, который прятался посреди домов, домишек, гаражей, служб, пасшихся вокруг станции метро. Где-то далеко плескались детские голоса. Тагерт паниковал: «Почему он решил, что я смогу написать хорошую книгу? Откуда у него эта уверенность, если даже у меня ее нет? Вот возьму да насочиняю такой галиматьи, что страницы начнут в трубочку скручиваться. Как он поймет, хорошо это или плохо? Это же латынь!» Мысли неслись озорными тенями одна за другой. Издатель Петурин готов покупать котов в мешке. Выбор кота – за автором. Попав в петуринскую приемную, Тагерт обнаружил еще одного институтского преподавателя по фамилии Агейко. Поправляя двумя пальцами поповскую прическу, Агейко пытался пригласить на свидание хорошенькую секретаршу Петурина:
– Вы, Верочка, даже вообразить себе не можете. В центре Москвы – настоящий затерянный мир. Никто о нем не проведал, а я вам по дружбе покажу.
– А вдруг я боюсь затеряться? – хихикала Верочка, стараясь отказом не подвести издательство.
– Вы же там будете не одна! – петушился Агейко.
Латинист подумал: что если Петурин предлагает издать учебные пособия всем преподавателям? Вдруг качество написанного вообще не имеет значения, и его, Тагерта, выбрали не из-за его гипотетических качеств, а вслепую?
Кабинет Петурина казался изнутри темной шкатулкой красного дерева. Окон не было видно за зарослями растений. Цветы в кадках, горшках, кашпо стояли и нависали всюду, тянули листья к письменному столу и обитому клюквенным бархатом креслу. Кресло же, в свою очередь, совершало подлокотниками какой-то непрекращающийся жест, точно всплескивало на радостях бархатными руками. В красно-зеленоватом полумраке усы и шевелюрные берега лысины Петурина продолжали мистически светиться. Внезапно в углу что-то полилось, заверещало, запело, цыкая, щелкая, частя в спертом воздухе песенным узором. Приглядевшись, Тагерт заметил в листве клетку, похожую на небольшую башню из золотых прутьев. Свист канарейки, вероятно, призван был содействовать успеху переговоров: где так гладко поется, и говориться должно как по маслу. Сергей Генрихович рассеянно слушал Петурина и на вопросы о коллегах по кафедре отвечал невпопад. Наконец, набрав в легкие красно-зеленого воздуха, Тагерт спросил:
– Юрий Сергеевич. Меня несколько дней терзает одна мысль…
Радушное лицо Петурина сделалось предупредительным.
– …Поймите меня правильно… – продолжал Тагерт. – Я верю в лучшие чувства, в интуицию и тому подобное. Но как, Юрий Сергеевич… То есть откуда вам известно, что я напишу хорошую книгу?
– Но вы же напишете, правда? – тонко улыбаясь, произнес Петурин.
– Вероятно. Однако же вы моих книг не читали, хотя бы потому, что их у меня нет.
«Зачем я это говорю? Он сейчас просто откажется – и поминай как звали», – подумал Тагерт. Однако доводы латиниста Петурина не смутили:
– Смотрите, Сергей Генрихович, все предельно просто. Вы будете использовать свое пособие на семинарах?
– Разумеется.
– Вот вам и ответ. Если книга будет достаточно хороша для ваших занятий, то есть для института, значит, никто не прогадал. Давайте теперь обсудим приятную сторону. Вы как хотели бы получать гонорар – проценты с тиража или с листа, но однократно?
Тагерт не знал. Петурин пустился в разъяснения. В его рассказе потиражные разливались золотой рекой, а разовый гонорар был до обидного скучен, точно золотинка от съеденной конфеты. Но чем больше он говорил, тем сомнительнее выглядело золото будущих процентов.
– Вы, Сергей Генрихович, после третьего тиража локти начнете кусать: дурак, мол, был, такую синюю птицу прохлопал.
Канарейка журчала из своей позолоченной башни. Щебетал и Петурин:
– Другие авторы – что ни год, так миллион. Раз – миллион, два – миллион. Плохо ли?
Как бы отмахиваясь от канареечного журчания, Тагерт промямлил, мол, инфляция, Юрий Сергеевич, ситуация в стране шаткая, и он долгие планы, по совету Горация, на краткие отрезки рассекает (Петурин мелко закивал, точно голова его присоединилась к процессу рассекания), таАк что пускай бы уж все, но сразу. То есть один раз, но чтоб уж потом не обижаться.
Юрий Сергеевич – вот же славный человек! – обрадовался и этому, да так мастерски! Когда же названа была сумма гонорара – за кота в мешке, – Тагерту захотелось зажмуриться и ущипнуть себя: не сон ли все происходящее? За каждый авторский лист – всего-то с десяток печатных страничек – Петурин предлагал трехмесячный преподавательский оклад. «Уйду в писатели, – подумал Тагерт. – Видит бог, литература – мой золотой крест».
– Вот мы сейчас попросим Верочку подготовить договорчик. Только тут такой момент. Вы ведь современный человек, Сергей Генрихович, в ногу со временем ходите?
– А то как же! Каждый день, при любой погоде.
– Издательство принимает тексты в электронном виде. Или набор за счет автора, как хотите. Редактор «Лексикон», а еще лучше «Ворд».
Золотые лучи отрезало тучей, и Тагерт растерянно выдавил: «Разумеется». Что значит «электронный вид»? Кто это – редакторы Лексикон и Ворд? Расспрашивать Петурина глупо: можно себя выдать. Вдруг Петурин решит, что с таким неотесанным автором нельзя иметь дело? Бледно улыбаясь, Тагерт жал теплые пальцы Петурина, тихо прощался и плыл из кабинета покосившимся дымком.
В приемной отшитый Верочкой доцент Агейко бесформенно кемарил над развалинами своей затерянной мечты (почему-то Тагерт почувствовал мрачное удовлетворение). Улыбка на Верочкином личике, выхолостившаяся было до голливудской стерильности, снова потеплела, когда запищал телефон.
– Хорошо, Юрий Сергеевич, конечно, Юрий Сергеевич, – не переставая улыбаться, пропела в трубку секретарша и обратилась к Тагерту: – Паспорт у вас при себе? Отлично, сейчас мы вам договор распечатаем.
Пощелкав по клавишам клубничными коготками, Верочка нажала какую-то кнопку, и на тумбе рядом с Тагертом дрогнул округлым боком серый прибор. Аппарат пискнул, кашлянул и поднял стрекочущий визг, всем своим серым телом страдая от производимой работы. Наконец из неулыбчивого рта толчками выполз бумажный лист, на котором было подробно расписано, за что Автор несет ответственность, в чем обязуется и чем готов поплатиться в суде.
* * *Огромная триумфальная арка, одинокие парочки под мокрым снегом, хоровод золотых дев, выстроившихся вокруг мертвого фонтана. Тагерт с Гошей Полдиным идут по ВДНХ.
– Эх ты, неандерталец, – сочувственно смеется Полдин, – старовер-безлошадник.
– Хочешь сказать, что с рождения знаешь, что такое компьютер и «Лексикон»?
– Ну, не с рождения. Да ты не пугайся. Ничего сложного там нет. Через неделю разучишься ручкой в тетрадке писать.
– Тоже мне утешил! – возражал Тагерт. – Техника меня ненавидит. Компьютер меня убьет. Или я его. «Одному из нас погибнуть от другого!»
В каком-то павильоне на задворках, пропахших углем и шашлыками, покупают целый городок, который почему-то называется одним словом – компьютер… Обратную дорогу хочется сократить до нескольких секунд.
Дома новый жилец немедленно превращает комнату в собрание древностей. Разве такие шторы должны быть рядом с компьютером? Разве на таком столе должен стоять монитор? Все равно, что космический корабль на Хитровке.
Рядом со столом на коленях стоит Гоша Полдин с красным, злым от напряжения лицом, подключает невиданные штекеры к диковинным разъемам. На все вопросы Гоша только мотает кудлатой головой. Если аппарат упрямится, Полдин бормочет строки из какой-то странной песни:
Ты мне в душу плюнул, соловей,Маленький волшебник белой рощи.Тагерт бродит по комнате, заламывая руки. Наконец Гоша поднимается с пола, отряхивает колени и говорит:
– Надо бы бутылкой шампанского его жахнуть перед отплытием. Давай, старче, жми на пуск.
О мистическое кудахтанье разгоняющегося винчестера! О мигающие лампочки, о писк и первые буквы на черном экране! О ночной кобальт «Нортон коммандера», нездешний, межгалактический! О первый всхлип черного флоппи в щели дисковода!
– Гоша, ну посиди еще! Ты уйдешь, и я все забуду, перепутаю и сожгу!
– Пусть! – отвечает повеселевший Полдин. – Купим новый, несгораемый.
И уходит, нахлобучив лыжную шапочку.
За всю ночь Тагерт не сомкнул глаз. Он включал компьютер, завороженно следил за тем, как сменяют друг друга таинственные слова и строки, дожидался появления в синем небе стройных каталогов. Названия директорий казались остановками по дороге в непостижимо прекрасное будущее. Клавиш было слишком много, пальцы попадали впросак, и при каждом промахе Тагерт приходил то в ярость, то в отчаяние. Он не готов к прекрасному будущему. Потом компьютер выключался, «чтобы не перегреться», но через час бессонница вновь гнала Сергея Генриховича, накинувшего на плечи одеяло, к синему кобальту светящегося экрана.
* * *Второй лекционный зал заполнен на треть: на старших курсах вечерки посещение лекций свободное. Студенты садились подальше от кафедры, и в последних рядах не оставалось ни одного свободного места. По мере приближения к лектору зал пустел, а в первом ряду сидел один-единственный человек. На столе перед ним лежали учебник, раскрытая амбарная книга, шариковая ручка и шляпа с белым плюмажем. То и дело в зал входили, осторожно оглядываясь на кафедру, вновь прибывшие студенты. Ни на шляпу, ни на плащ, отливающий синим электричеством, ни на хозяина в карнавальном платье никто не обращал внимания.
Юрий Савич приобрел репутацию чудака задолго до того, как облачился в мушкетерский плащ. С первого дня занятий он вникал в учебу с рвением, которое для его товарищей по группе казалось раздражающе чрезмерным. Он был безупречно готов к семинарам, тянул руку для ответа даже после того, как уже получил оценку, задавал преподавателям вопросы сверх программы и требовал список дополнительной литературы.
Половина студентов вечернего отделения – люди работающие, а то и семейные. Умаявшись за восьмичасовой рабочий день (неважно, чем он был наполнен – беготней или бездеятельным сидением), они приходят на занятия в надежде поскорее проскочить через две пары и бежать домой, к позднему ужину, домашним заботам, недолгому сну. Ожидать от таких вечерников рьяной тяги к знаниям смешно. Поэтому неистовая любознательность Юрия Савича в сочетании с его необаянием быстро очертили вокруг него зону недовольного вакуума.
Нет, Савич не пытался выделиться и обойти остальных – он искренне хотел учиться. Но когда его рука взметалась к потолку еще до того, как отзвучал вопрос преподавателя, на него смотрели с насмешкой не только ученики, но и многие наставники. Именно поэтому, когда однажды он явился в институт при шпаге, в синем плаще с золотыми крестами, в шелковых панталонах с подвязками, это мало что переменило в отношении к нему соучеников. Можно сказать, костюм мушкетера расставил все по местам: мы, дескать, давно подозревали, что парень не в себе, вот и подтвердилось.
Смешки отцвели за месяц, и вскоре на белобрысого мушкетера со шпагой смотрели с тем же снисходительным равнодушием, что и на кота, живущего при институтском буфете. В глазах студентов Савич выглядел чудаком-чужаком, но никаких страстей не вызывал. Преподаватели же никак не могли успокоиться. Для них Савич был, с одной стороны, раздражающе-ярким нарушителем заведенного порядка, с другой – одним из самых усердных и дисциплинированных учеников. Преподаватели старой закалки пытались разделить две эти стороны, превратив отличника-мушкетера в просто отличника. Однако Юрий Савич, вдумчивый слушатель, беспрекословный исполнитель учебных заданий, в вопросах дресс-кода являл себя упрямым вольнодумцем. Он не только отказывался сменить мушкетерский камзол на деловой костюм, но втягивал педагогов в продолжительные публичные дискуссии, причем делал это безо всякой дерзости, а почтительно и учтиво, как и подобает образцовому ученику.
– Хороший ты студент, Савич, – назидательно выговаривал Лисицын, профессор кафедры политологии. – Одно плохо: товарищей своих не уважаешь. Про нас, профессорско-преподавательский состав, я и не говорю.
– Почему, Вячеслав Петрович? – приветливо удивлялся Юрий.
– Потому что своим нарядом ты показываешь, что у нас здесь балаган. Отвлекаешь внимание. Ты на девушек хочешь воздействовать шелками своими?
– Позвольте с вами не согласиться, Вячеслав Петрович. На мне неполная форма мускетер дю руа[8], и меня можно было бы обвинить только в том, что на кресте не вышиты королевские лилии, а на перекрестьях – трилистники. Форму для разных родов войск придумывают не зря. Известно, что в сочинении формы уланов, драгунов, гусаров принимал участие император Александр Первый.
– Да ты-то тут причем? – кипятился Лисицын.
– Никто не считает форму военных, пожарных, милиционеров маскарадным костюмом, – спокойно продолжал Савич. – Она символизирует род службы, которому человек посвятил свою жизнь. Когда он ее надевает, все понимают, что мужчина на службе и на какой именно службе.
– Ну и на какой ты сейчас службе?
– Я изучаю право и служу закону.
В сердцах Лисицын махал рукой, отворачивался, но в конце концов адресовался к Савичу, потому что остальные студенты не проявляли ни малейшего интереса ни к самому Лисицыну, ни к его политологии. Доцент Агейко при виде Савича начинал выводить вялым тенорком: «Судьбе не раз шепнем мерси боку», а Марта Густавовна с кафедры уголовного процесса, вызывая мушкетера к доске, каждый раз норовила изучить те или иные детали его наряда наощупь.
Лектор по основам бухучета, который обычно старался выставить Савича на смех, на сей раз опоздал на добрых пятнадцать минут и читал лекцию, как псаломщик над гробом, стараясь не вступать в контакт с аудиторией. Второй парой был семинар по уголовному праву.
Во время переклички Юрий Савич, услышав свое имя, единственный из группы поднялся из-за стола, потому что считал это проявлением надлежащего уважения к преподавателю. Сегодня, задумавшись, Савич забыл придержать шпагу. Шпага задела каркас скамьи и издала сквозь ножны твердый сухой стук.
– Какая удача, что мсье Савич принес на семинар наглядное пособие, – провозгласил не без злорадства профессор Тучаев. – Сегодня наша тема – пределы необходимой самообороны.
– Мсье Савич сам наглядное пособие, – раздался с заднего ряда насмешливый девичий голос.
И мушкетер, и профессор оставили обидное хихиканье без внимания.
Широко шагая прочь от обгорелой автобусной остановки через дворы, Юрий Савич с усталым вдохновением слушал, как мокрый ветер ночи лепит из складок плаща легкие временные скульптуры. Сейчас, вдали от сослуживцев и соучеников, Савич ловил на себе иные, возможные взгляды. Он видел себя этими гордыми, одобрительными, восхищенными глазами и был счастлив. Вера ждала его. Отец смотрел на него.
* * *Белошвейка, прекрасная дама, сотрудница ателье «Московский портняжка» Вера Халетдинова дорогу к дому и из дому недолюбливала. Дома и на работе было куда спокойнее. Некрашенских хулиганов и алконавтов она не боялась. Вот если бы порубить в щепу все лавочки возле подъездов! Если бы прямо с железнодорожной платформы можно было шагнуть в подъезд!
Даже если кто-то из досужих соседок, часами сидящих у подъездов, раз в год улыбнется, то при появлении Веры улыбка моментально складывается вчетверо и захлопывается в потайном ящике черствого лица. Еще одно удивительное – общий, точно по камертону настроенный взгляд: внимательный, недовольный, сторожевой.
Каждый раз, выходя из дому или возвращаясь домой, Вера оказывалась на ненавистном уроке, где ей ставят двойку не за плохой ответ, а просто за то, что она – это она. Но ставят не раз в год, а день за днем заново, причем навсегда. Так было с детства, всю жизнь, задолго до того, как появился Юра. Но теперь проходить сквозь строй этих взглядов стало невыносимо. Хуже того, с появлением Юры эти горгоны стали с ней еще и заговаривать.
– Стеша видела твоего утром. Он что у тебя, из театра? Вера мычала, стиснув зубы и пытаясь изготовить вежливую улыбку.
– У Пыльевых из девятнадцатой дочка тоже в театре юного зрителя работает. Говорят, сплошь гоморра в театрах этих.
– Небось, по деньгам хорошо выходит, Вер?
Она извинялась, говорила, что спешит, ждет срочного звонка.
– Беги, беги, – охотно отпускали ее соседки.
Ясно было, что без нее им судачить ловчее, но ее появление подливало масла в огонь их любопытства. «Ведьмы! Старухи! Уродины!» – мысленно кричала Вера. Она люто ненавидела сплетниц, но при этом понимала, что не замечать и не обсуждать молодого мужчину в шелках, ботфортах и при шпаге, который ежедневно является на глаза, категорически невозможно.
Юра, мальчик верный, добрый, отважный, начитанный, который ее по-настоящему любил и к которому она сама привязалась, оказывался ее невольным мучителем и отказывался прервать наказание. Вера умоляла его сменить костюм, который сама для него построила. Она просила по крайней мере брать его с собой в Москву как сменную одежду. Он не соглашался, пускался в длинные разъяснения, которые она не могла понять и только досадовала на уклончивое многословие. «Дурак! Чучело! Альбинос!» – кричала она про себя, как в другое время кричала на предподъездных баб.
Он носил ей розы и лилии, помогал клеить обои, мыл полы, читал для нее вслух. Однажды утром в воскресенье, когда Вера решила нежиться в постели вдосталь, она проснулась поздно и увидела, что олух-мушкетер усыпал ее одеяло белыми розами и в ненавистном облачении стоит рядом с постелью на коленях, держа на весу поднос с бутербродами и чашкой какао. Не успела она целиком прийти в себя, как Юра закурлыкал – вроде бы по-французски. Потом умолк и бросал на нее взгляды любящие и вопросительные. Оказывается, она должна была ответить «уи», потому что он сделал ей предложение. Французских слов Вера не знала, а потому не сказала вовремя «уи», но все поняла. Обиды, страхи, недовольства, страдания всей ее жизни, сложенные в высокий курган, вспыхнули с разных сторон, занялись веселыми огнями и взметнулись из глубины сердца до самых дальних глубин неба жаром внезапного счастья. Вера чувствовала и не могла объяснить, почему именно пережитые страдания и обманутые надежды так расцвечивают и поднимают языки разгорающейся радости. А еще – почему этот мальчик с блеклыми глазами и белесыми ресницами превратился в рыцаря, которому она доверяет, кем восторгается, кому принадлежит вся целиком. В это мгновение она, приподнявшись в постели над подносом с теплым какао, увидела и себя, и жениха-мушкетера его глазами, и увиденное было прекрасно до слез.