Лис
– Игорь Анисимович, разрешите поздравить, вот это радость, прямо то, что России и надо. Мать твою, такой, …(Шкрядов не тратил времени на замену ужасных слов плохими), человек, вот именно как вы. Уж вы там наведете порядок.
Игорь Анисимович хотел было спросить, откуда у Шкрядова такие сведения, но тот не по-военному взвыл:
– Игорь Анисимович, отец родной, заберите меня с собой, прошу как человека! Один раз спасли мою эту, не оставляйте, не могу я здесь! Будем дела делать, вопросы решать, вернее меня вам человечка не найти, я этот зоопарк наизусть знаю, каждую гадюку, каждого, мать его, червяка в погонах. Я вам буду, как говорится, глаза и уши и что хотите. Только не оставляйте меня здесь!
– Как, Константин Иваныч? Я думал, вам у нас нравится, – ректор говорил с улыбкой, но с участливостью не спешил.
Понятно, что при новом руководстве из замов Шкрядова могут и сковырнуть, если никто не вступится.
– Нравится, да! – горящие под лохматыми бровями глаза напоминали, что не бывает дыма без огня. – С вами, Игорь Анисимович, нравится. А без вас – куда мне? Спустят с карьерной лестницы, и что мне, на пенсию? В банк ВОХРой командовать?
– Да погоди ты, Константин Иваныч, плач Ярославны разводить. Бабушка надвое сказала.
– Глазами буду! Ушами! Всю черную работу делать! Отделавшись от Шкрядова, ректор закурил и поднял трубку внутреннего телефона, чтобы узнать, кто ждет в приемной. Секретарь ответил условной фразой: «Нужно обсудить документ». Это означало: разрешите доложить лично. «Нужно обсудить документ» говорили, когда в приемной складывалась сложная ситуация. Например, когда непонятен был приоритет неожиданных посетителей и невозможно было обсуждать все при них. Через мгновение секретарь Паша со спокойно-сосредоточенным лицом докладывал, что в приемной бок о бок дожидаются префект ЦАО и народный артист СССР Лев Резун. Ни с кем из них Водовзводнов не договаривался о встрече. Понятно, что первым пойдет префект, но и с народным артистом нужно обойтись деликатно. Вздохнув, Игорь Анисимович поднялся из-за стола и шагнул в приемную, привычно надев самую солнечную улыбку из арсенала дипломатических.
* * *Использовать оружие против безоружных невозможно. Недостойно. Юрий Савич обнажил шпагу в присутствии посторонних всего дважды. Первый раз это произошло в одиннадцатой аудитории, куда Савич явился к своему бывшему преподавателю Сергею Генриховичу. Дело в том, что под самой гардой на металле клинка были выгравированы то ли слова, то ли части слов, притом каждая буква щетинилась шипами, словно терновыми колючками. Савич тщательно срисовал линию за линией, штрих за штрихом и многократно пытался расшифровать рисунок, но всегда выходила абракадабра. Поразмыслив, Юрий решил, что подпись непременно должна быть на латыни – благородном языке королей, монахов и рыцарей.
Увидев мушкетера, который входил в аудиторию с приветливой улыбкой, Тагерт вздрогнул, но потом вспомнил и поздоровался. Вместе со всеми он давно привык к преображению студента, они то и дело встречались по дороге к метро или в коридорах. И всякий раз латинист хотел расспросить Савича о его метаморфозе, но так и не насмелился.
По аудитории гуляло тепло дыханий и тел, словно люди все еще частью оставались здесь. Поздоровавшись, Савич сказал:
– Сергей Генрихович. У меня на оружии надпись, думаю, латинская. Вы не поможете разобраться?
Оглядевшись, мушкетер вернулся к двери и притворил ее. Тагерт заметил, что по пути Савич придерживает рукой плащ, стараясь не зацепиться за столы. Пока Савич шагал между рядами, латинист успел подумать, сколько неудобств выбрал себе этот молодой человек. Большинство благ, которых он добровольно лишил себя, собирались в единое и вроде никем сознательно не ценимое свойство: он утратил незаметность. Выходило, что способность не слишком выделяться из окружения дает человеку множество преимуществ частного лица, а то и невидимки. Отрываясь от слитности, одиночка бросается в глаза и выставляет себя на всеобщий суд, причем суд заведомо пристрастный, а стало быть, несправедливый. Словно десятки, сотни прожекторов стреляют в одиночку, и он проходит через толпу, словно через галерею кривых зеркал, с той лишь разницей, что людские зеркала часто еще и вмешиваются в судьбу того, кого отражают. На театральной сцене, на экране кинотеатра, на живописном полотне яркость и неслиянность образа простительны и даже желанны. Но, предположим, в электричке или маршрутном такси мы встретили персонажа Ван Дейка, Рубенса или Матисса. Хорошо, если им хотя бы позволят добраться до пункта назначения. А то ведь и не позволят. Так может и шпага пригодиться, подумал Тагерт.
Встав в шаге от Сергея Генриховича, студент со скользящим лязгом вынул шпагу из ножен. Тагерт, подставив клинку ладони, невольно повторил почтительный полупоклон Савича. Шпага была тяжелая, металл холодил кожу. Это была вещь, которая внушала к себе уважение именно своими физическими свойствами. Латинист взял шпагу за рукоять. Отполированные неровности обмотки приятно отзывались в ладони – оружие продолжало руку, узнавало ее, оказывало почтение, точно верный вассал. Сергей Генрихович поднял глаза на студента-мушкетера. Он хотел было сказать, что теперь лучше его понимает, но замешкался и не сказал.
– Вот, гляньте здесь, под гардой, – Савич ткнул пальцем в тень над металлической канавкой. – Только осторожно с лезвием.
Конечно, Тагерт сначала провел лезвием по ногтю. Шпага оказалась отточена, как сапожный нож. Не сразу можно было угадать, что узор под гардой – хищный, с острыми засечками – это буквы. Но замедлив движение зрачков, Тагерт постепенно разобрал сплетение знакомых символов: honorserv и fortundomina.
Две эти строки, перепутываясь, сцеплялись в общий вензель, уж и вовсе перекрученный, в котором не без труда угадывались буквы N и S. Сначала Тагерт решил, что это инициалы первого владельца шпаги. Но приглядевшись, обнаружил, что это единое завершение обеих строк:
На лбу и на губе у него проступили капли пота.
– Кажется, я понял. «Фортуну» он сократил или в узорах запутал. А еще эти N и S… Сначала подумал, небось начальные буквы имени. Кстати, может быть, это тоже правда. Он мог девиз под свое имя подогонать. Honori serviens – fortunae dominans.
Савич аккуратно переписал буквы в блокнот, попросил Сергея Генриховича не переводить: хотел вспомнить сам.
– Эн-эс… эн-эс. Это причастие, да? Я правильно помню?
– Хорошая память.
– А оно́ри? Что-то знакомое. Похоже на оно́рис кауза[10].
Порывшись в словаре, который протянул ему Тагерт, Савич воскликнул: «Служащий чести господствует над удачей»!
– Можно и проще: «Слуга чести – господин судьбы». Оба разом взглянули на шпагу, словно она только что появилась перед ними.
По дороге к метро Сергей Генрихович все-таки осмелился задать вопрос, кто пошил Савичу мушкетерское платье.
– Одна женщина, – коротко ответил Савич, потом неохотно прибавил: – Моя жена.
Про шпагу сказал, что получил ее от отца, хотя Тагерт об этом не спрашивал.
В вагоне половина ламп светила вполнакала, читать было невозможно. Всю дорогу доцент думал об удивительном человеке, который решил избрать другой век, другой кодекс поведения, другие правила жизни, не покидая своего настоящего места, то есть ходя на службу, посещая институт, содержа семью. Еще более странно было то, что при всей наружной экзотике от Юрия Савича по-прежнему тянуло скукой, в его бледных глазах не было ни страсти, ни бойкого интереса, ни грусти, ни даже безумия. Такой взгляд не мог принадлежать ни рыцарю, ни чудаку – разве что счетоводу, надолго нависшему над платежной ведомостью. Всех неисчислимых испытаний, неудобств и столкновений оказалось недостаточно, чтобы придать истинному романтику романтический образ.
* * *Садясь в машину, Водовзводнов попросил водителя приоткрыть окно. Тот удивился – в салоне было нежарко, – но просьбу выполнил, не переспрашивая. Автомобиль набирал скорость, и холодный воздух через широкую щель залопотал, зашумел на радостях, бросился с объятьями. Водовзводнов, нахмурившись, застегнул пальто на все пуговицы. И холод, и шум помогали хоть немного отвлечься от встречи с президентом, которая только что закончилась. Чем? Не ничем, нет. Для вежливого отказа не зовут в Барвиху. В то же время девяносто шансов из ста, что министерская должность пролетела мимо него, точнее – он мимо нее. По дороге в Барвиху и накануне ночью Игорь Анисимович несчетное число раз раскладывал свои неоспоримые козыри: он юрист, а не военный, а сейчас эпоха юристов; работа ректора, по сути, министерская работа, где нужно наблюдать и координировать жизнь тысяч людей, которые выполняют разноплановые задачи, в том числе в других городах… У него огромный организаторский опыт, и он делом доказал лояльность президенту.
Именно после победы в Конституционном суде, где Водовзводнов с Арбузовым защищали интересы президента, он и стал на Старой площади своим человеком – во второй раз, уже при новой власти.
На встрече президент был хмур, тяжелое усталое лицо казалось неподвижным и злым. Вместо того чтобы задавать вопросы кандидату в министры, которого он сам же предложил, глава государства сиплым голосом рассуждал о конфликте с Грозным, о коррупции в регионах и о том, что все низшие и средние чины в МВД против реформ. Он даже не спросил Игоря Анисимовича, что тот планирует с этим делать.
Водовзводнов был недоволен собой. Почему? Да потому что нельзя победить там, где боишься собственной победы. Тихий голос твердил Водовзводнову, что должность расстрельная, после нее на пенсию, а то и с позором, и что тогда? Как смотреть в глаза дочерям? С другой стороны, с такими настроениями надо не во власть стремиться, а на печи сидеть. Потому что первая расстрельная должность в государстве – президентская, особенно в наше время.
Зачем же было звать его в Барвиху? Может, он с бодуна, потому и говорил невпопад? Может, завтра-послезавтра придет какой-то вразумительный ответ? Хотя чего уж вразумительнее. Но тогда, знаете ли, должна быть какая-то компенсация и этим ложным надеждам, и подножке, которую кто-то поставил его государственной карьере, и этой бессмысленной поездке. Пробросаетесь, господин товарищ! Мысль о том, что глава государства у него в должниках, немного успокоила Игоря Анисимовича, и тут он почувствовал, какой холод в салоне «Волги».
– Алеша, закройте окно, – попросил он слабым голосом. – А то простудитесь, кто тогда меня возить будет?
* * *Второй раз Юрий Савич вынул шпагу из ножен двадцать седьмого ноября. Судьбе было угодно, чтобы второй раз оказался и последним.
Уже смирились с мушкетерским нарядом в институте. Уже пришлось пошить новые панталоны, так как первая пара пришла в негодность. Уже и в службе судебных приставов на Савича косились только новенькие, тогда как остальные, пусть и с неудовольствием, принимали рыцаря как неизбежное, зато фирменное зло. Начальство при каждом удобном случае ставило на вид, но скорее по инерции, без особой настойчивости.
Разумеется, ожидать повышения по службе Юрию Савичу не приходилось, да и куда прикажете повышать мушкетера – в капитаны королевской гвардии? Не появилось у него и последователей, хотя байки про пристава со шпагой давно гуляли по Москве. Савичем гордились как корпоративной диковинкой и символом сумасшедшей эпохи.
Утром двадцать седьмого ноября выпал пышный снег. Видимость в городе упала, и сквозь праздничное мельтешение там и здесь слышались гудки машин и плоский поскреб лопат по припорошенному асфальту. В этот день Савич с помощником Тураевым в присутствии понятых описывал имущество в коттедже Владимира Васильевича Брякова, бывшего владельца сети игровых автоматов.
Поначалу все шло чинно и печально: хозяин с красными пятнами на лице следил, как приставы заносят в список люстры, картины, компьютер, пылесос, антикварную горку и польский тостер. Иногда Владимир Васильевич пересекал комнату, не обращая внимания на понятых, которые так и сидели, не сняв пальто. То кому-то звонил, то кидался в кресло и замирал, уронив в ладони бедовую круглую голову. Видно было, что визит приставов он считает признаком временного невезения. Покончили с комнатами, кухней, ванной и прихожей. Тут стало заметно, что Бряков нервничает сильнее.
– Все пометили, кровососы? – просипел он. – Можете освободить помещение?
– У нас имеются сведения о двух автомобилях. Вы их, Владимир Васильевич, где держите? – сдержанно спросил Савич.
– Моя машина в автомастерской. А вторая не моя, а матери моей.
– Давайте осмотрим гараж?
Вот именно в гараж пускать посетителей Бряков почему-то не хотел. Возможно, в последующих событиях сыграло роль и то, что напарник Савича, Альберт Тураев, юноша двадцати лет, проявлял к собственности Владимира Васильевича неслужебное любопытство, давая вслух оценки и комментарии. Мол, у его друга такой же музыкальный центр, «вот понимаю, стату́я так стату́я!». Это было непрофессионально и бестактно. Савич негромко сделал Тураеву замечание, тот притих, но ненадолго.
Когда зашла речь о гараже, Бряков принялся увиливать. Говорил, что можно отложить до другого раза, когда отремонтируют его машину. Что в гараже проблемы со светом. Приставы были непреклонны, и в конце концов он подчинился, повторяя без конца, что его машины там нет. В просторном подземном гараже оказалось три авто и мотоцикл «сузуки». Лампы светили исправно. Разумеется, Савич знал процедуру: описать и сфотографировать само транспортное средство, регистрационный номер, номер двигателя. Потом при необходимости просить владельца открыть салон и багажник. Зачем Тураев самовольно полез в салон «ниссана санни»? Впрочем, даже это неразумное поведение не объясняло вопиющего поведения Брякова.
– Куда ты лезешь, щенок! Руки! Руки, я сказал! – крик прозвучал в гараже, как в пустой бочке.
Никто не успел опомниться, как Бряков отбросил помощника пристава от машины, выхватил из-за пояса пистолет и, ухватив Тураева за плечо, потащил его из гаража, тыча дулом между ребер.
Дальнейшее произошло еще стремительнее. В мгновенье ока у горла Брякова очутилось острие приставленной шпаги.
– Господин Бряков. Будьте любезны отпустить господина Тураева и немедленно положите пистолет на пол, – бесцветно проговорил Савич.
Бряков – мужчина бывалый и решительный, преимуществ у мушкетера не было вовсе. Кроме разве что одного: от ряженого клоуна никто не ждал такой прыти.
– Юр, а пистолет в опись включать будем? – раздался в драматической тишине, прерываемой только яростным дыханием Брякова, голос Тураева.
И все присутствующие – мушкетер, хозяин и понятые – поняли, что Тураев из тех людей, которых жизнь ничему не учит.
* * *На другой день Юрия пригласили к старшему судебному приставу. Следовало отчитаться о работе стажера, о котором Савич решил высказаться как о человеке пусть неопытном, но инициативном. Это «но» вроде выставляло Тураева в приятном и выгодном свете, притом что сама по себе инициативность в работе судебных приставов не приветствуется. Пристав не конферансье, а экспромты приводят к эксцессам.
И все же Савич не хотел подводить младшего товарища: поработает – пообтешется.
– Значит так, – сказал, не поздоровавшись, старший пристав Зибунов, советник юстиции первого класса, усталый мужчина, который был бы похож на генерала, если бы не старшинские усы. – Поступила жалоба от гражданина Брякова. Не ожидал от тебя такой выходки, Юрий. Раньше весь этот твой маскарад был вроде наше внутреннее дело. Сейчас все вылезет наружу, могут назначить прокурорскую проверку, придется рапортовать высшему начальству.
– Анатолий Максимович, я все могу объяснить, – запротестовал Савич.
– Да чего объяснять! Судебным приставам применять холодное или иное оружие не положено.
– Но Бряков же был вооружен. Была реальная угроза применения огнестрельного оружия!
– Не имеет значения.
– А если бы он застрелил Тураева или в понятых пальнул?
– Похоронили бы с почестями, – усы Зибунова сердито встопорщились. – Не имеем права. Значит так. До сих пор твою саблю терпели, считали частью костюма. Больше терпеть не будем. Пристав ты первоклассный… Теперь выбирай – закон или сабля.
Ни секунды не колеблясь, бледный Савич снял портупею и медленно протянул шпагу в ножнах Зибунову. Тот замахал руками:
– Да на черта она мне, что прикажешь с ней делать! Убери ее с глаз долой. Объяснительную мне на стол. С завтрашнего дня идешь в отпуск на две недели. Без тебя тут разберемся.
* * *Три черных автомобиля летели по шоссе без остановок, не меняя дистанции, словно эскадрилья истребителей в пасмурном небе. Машины двигались так плавно, что Игорь Анисимович не чувствовал скорости. В городе было то же самое, только перед светофорами первая машина угрожающе стреляла трассирующими звуками спецсигнала. Когда этак едет президент страны, министр обороны или председатель Верховного суда, это имеет смысл: любая остановка означает неоправданный риск, угрожающий главным людям государства, а значит, всей стране в целом. Но для совладельца компании, пусть крупной и богатейшей, это баловство. Впрочем, сейчас эскорт хищных автомобилей транспортирует одного Игоря Анисимовича, что означает высшую степень уважения: его особу приравняли по значимости к самому Караеву, приравнявшему себя, в свою очередь, к министру обороны.
В салоне, отгороженном тонированными пуленепробиваемыми стеклами, вежливо горел мягкий свет, пахло новой кожей, дорогим табаком и немного духами (ох уж эти бизнес-шейхи). Игорь Анисимович удобно расположился на диване, вытянув ноги в новых швейцарских ботинках, снятое пальто было небрежно брошено поверх портфеля, который до этой поездки казался Водовзводнову дорогой вещью, как и его костюм, рубашка, галстук, ботинки. Да, вроде дорогие вещи, но классом пониже, чем обстановка салона. Впрочем, с кем он собрался соревноваться в богатстве? Ректор презрительно улыбнулся, но тотчас подправил улыбку: контроль и доброжелательство.
С Караевым они познакомились на Старой площади через неделю после поездки на дачу к президенту. Унягин, замглавы, подвел к Водовзводнову тучного лысеющего мужчину с неожиданно тонкими чертами персидского лица и сказал:
– Вот тебе, Султан Вагизыч, ответ на все вопросы. Это не то что юрист, а отец всех юристов. Игорь Анисимович, дадите консультацию хорошему человеку?
Караев не скрывал радости от знакомства, причем видно было, что радость его не восточная, а настоящая. Ректор не понимал, чем объясняется это неподдельное счастье. «В первый раз он тут, что ли?» – подумал Водовзводнов. Он вспомнил свое первое появление на Старой площади, этот нервный восторг от близости верховной высоты. Действительно, по неопытности здесь хотелось на радостях угодить всем и принимать каждого присутствующего как своего и как подарок судьбы. Со временем выяснилось, что свои разделены на партии негласно, неявно и непостоянно, и понимание этих партий – одна из сложнейших интеллектуальных игр, в которые Водовзводнову приходилось играть.
– Конечно, поможем, о чем речь. Наша лучшая профессура работает и с Госдумой, и с Верховным судом, и по арбитражу. Сделаем любое заключение. Хотите – новый закон разработаем.
Сложно было поверить, что совладелец компании, ведущей дела по всему миру, имеющей офисы в Лондоне, в Нью-Йорке, в Рио и на Кипре, занимающейся наукой, геологоразведкой, строительством, движением капиталов, обеспечением собственной безопасности и взаимоотношениями с госорганами, нуждается в каких-то дополнительных юристах. Впрочем, почему бы и нет?
* * *На другой день после знакомства с утра тянуло под ребром справа, во рту горчило, и Игорь Анисимович, часто беспокоившийся о своем здоровье, приехал на работу в мрачном расположении духа. Зайдя в кабинет, он позвонил заведующей учебной частью.
– Скажите, Лара, у нас учится кто-нибудь по фамилии Караев?
– Ой, я так сразу не скажу, Игорь Анисимович, – в голосе заведующей слышалась кокетливая робость. – Позвольте, выясню у девочек за пару минуточек.
– Звони сразу, как будут данные. И отчество, не забудь, уточни.
Оказалось, на втором курсе дневного учится Назим Караев, причем именно Султанович. Еще была Карагаева на заочном и Кураев на вечерке, эти ректора не заинтересовали. Декан юрфака в командировке, вызван был заместитель, историк Рядчиков.
– Ну и как учится? – спросил Водовзводнов, стараясь не подсказывать тоном и выражением лица, какой ответ предпочитает услышать.
– Да как сказать, Игорь Анисимович… Учится. Перетащили на второй курс. Знаете ведь, кто его родитель. Неудобно бы вышло, вроде. Хотя какой-то один хвост на нем вроде еще висит. Проверю.
Странно. Мальчик учится на дневном, на бюджетном месте, явно не хватает звезд с неба, значит, полтора года назад кто-то должен был появиться в его кабинете. Почему же он до вчерашнего дня не был знаком с Караевым? Вариантов два: либо за абитуриента просил не отец, либо кое-кто пытается тишком решать за ректора. Караев вполне мог прислать доверенного человека или из Госнафты, или из семьи. Так или иначе, Водовзводнов непременно докопается до истины.
– Какие будут распоряжения? – от напряженного ожидания Рядчиков покраснел.
– Пусть учится, как все, Николай Павлович. Никаких распоряжений, спасибо.
В размышлениях над формулой «учится, как все», разумеется, произнесенной неспроста, перепуганного замдекана выплеснуло за дверь.
Зеленые бархатные шторы были наполовину задернуты. Где-то далеко туманился городской шум, из-за двойных обитых дверей еле-еле слышались звуки пишущей машинки – тихо, как звук секундной стрелки наручных часов. Водовзводнов выдвинул нижний ящик огромного письменного стола. Здесь лежали шесть еженедельников за последние годы. Он хранил все блокноты с важными записями. Прежние еженедельники хранились дома в несгораемом шкафу. Если был визит, он случился летом. Самое раннее – в мае. Приходить в августе по поводу приема могли только августейшие особы. Сосредоточенно посапывая, Игорь Анисимович перелистывал страницы и лишний раз убеждался, что политика института выстроена как положено. Уровень родителей, которые отправляют детей в вуз, показывает уровень самого вуза.
Кто поступал в ОЗФЮИ в первый год его ректорства? Родители на прием не приходили вообще, ведь дневного отделения не существовало. Поступали милиционеры, делопроизводители райисполкомов, сотрудники паспортных столов, бывшие военные, пожарные инспекторы. А кто посещает приемную сейчас? Народные артисты, главы думских фракций, министры, столичные префекты, космонавты, сенаторы, банкиры… Где же Караев? Нет в еженедельнике такой фамилии. Судя по всему, кто-то в приемной комиссии решил этот вопрос без него. Настроение Игоря Анисимовича, воспарившее было после перелистывания блокнота, снова испортилось. «Кто-то» – это кто? Так или иначе, мимо Жильцовой проскочить не могло. Жильцова приносила списки ему. Как она объяснила присутствие в списке Караева? Можно вызвать и спросить. Но он этого делать не станет. Во-первых, она может дернуть за ниточки, о существовании которых он пока не знает. Во-вторых, Жильцову нельзя выгнать, вот в чем главная загвоздка. Муж Жильцовой, Яков Денисович, курирует институт в комитете. Наверняка Жильцова как-то все объясняла, но почему он не помнит этих объяснений?
* * *Доро́гой Водовзводнов думал про дочерей, особенно про Арину, младшую. В пятнадцать лет девочке нелегко учитывать и вкусы одноклассников, и правила отца. Приходится выбирать, и при любом выборе ожидает чье-то разочарование. Игорь Анисимович вздохнул.
За окном черного «мерседеса» проносились кирпичные стены оград, скрывавших от посторонних глаз усадьбы Жуковки, Барвихи, Раздоров. Водовзводнов бывал здесь не раз, так что ровная кладка высоких оград не могла скрыть от его воображения рублевских хором. Именно за городом только и можно понять, насколько поднялся человек и как он представляет себе достойное существование.
Любого обитателя этих мест Водовзводнов уважал и презирал одновременно. Уважал, потому что успех в России мало кому выпадает по наследству, выигрышем в лотерею, без причины. Презирал, потому что все здешние тузы были выскочки, перевертыши, лихоимцы. Лучше прочих Игорь Анисимович относился к артистам и музыкантам – эти талантом наживают, хотя как можно уважать артиста? Для кого он играет и поет? Для того, кто платит деньги, то есть для все тех же выскочек.
Взять хотя бы Султана. Кем бы он стал в прежние времена? Ну трестом бы руководил. Четыреста рублей зарплаты, в Болгарию бы ездил в отпуск раз в два года, никаких яхт, никакой недвижимости на Лазурном берегу, никаких черных «мерседесов». А сколько ему пришлось хребтов сломать, сколько поклонов отбить, да и до сих пор приходится.
Сегодняшняя поездка – в чем ее цель? Зачем этот почетный эскорт, зачем вообще выезжать в загородную резиденцию? Можно было спокойно договориться о встрече в Москве, в ректорском ли кабинете, в кабинете ли совладельца Госнафты или на ничьей земле, в клубе. Нет, Караев решил принять его у себя в доме, то есть поразить богатством и продемонстрировать степень доверия. В чем же причина? Конечно, в том, что у сынка Султана до сих пор долги по весенней сессии.