Гетто (политический техно-триллер/антиутопия)
Но ругал он себя не сильно и не долго! Через метра три спуск закончился. И Ленц попал в бетонный коридор, метра полтора в ширину, и высотой в пару метров. На его полу, едва слышно, хлюпала вода. Небольшие остеклённые фонари, заподлицо вмонтированные в потолок, горели тускло, пробиваясь сквозь те же пыль, паутину и плесень желтоватым светом старинных ламп накаливания. Этого света едва хватало на то, чтобы определить направление движения. Больше ничего видно не было.
Ленц сделал шаг и почувствовал под ногами, какую-то, не известно, из чего состоящую, «чавкающую» жижу. Стены были влажные, склизкие и противно тёплые. Ленц касался их оголёнными руками и, поминутно, вздрагивал от брезгливости. Но долго придаваться этому чувству времени не было. Привыкнув к полумраку и осмотревшись, Отто заметил впереди себя, спустя два или три фонаря, контуры огромной фигуры.
Это был полковник Раббен. Было слышно, что двигается тот быстро и уверенно. Ленц увидел, как перед полковником мечется, разрывая полумрак, толстый направленный луч электрического фонаря.
Отто направился в сторону полковника. Пройдя по коридору пару минут, он ощутил, что чавканье застойного болота под ногами, закончилось. А по бетонному полу, едва слышно, журчала вода. Ленц понял, что коридор пошёл на подъём. Спустя метров пятьдесят, Отто определил это, считая пройденные фонари, пол снова выровнялся, и стало, даже, относительно сухо. Правда, стены, всё равно были покрыты обильной плесенью, свисавшей к низу длинными космами.
За всё время движения по тоннелю полковник пару раз оборачивался, «ударяя» Ленца по глазам, казалось, отвердевшим лучом фонаря. Обнаружив, что Ленц, идёт за ним не останавливаясь, он снова, не задерживаясь ни на секунду, продолжал движение.
Вспоминая позже этот пятиминутный переход по подземному тоннелю, Отто Ленц не мог вспомнить думал ли он тогда о чём-либо. Скорее всего, что думал. Но о чём именно думал — не вспомнил!
Помнил только, что «тупо» шёл, переставляя ноги. И только когда внезапно на него «навалились» своим диким криком джунгли, когда он на полную грудь вдохнул влажный, тёплый, но такой свежий, воздух, когда его волосы, лицо и тело в секунду стали мокрыми от ливня — Ленц пришёл в себя и осознал, что он жив, и что он вышел наружу!
Также он увидел, что стоит на каменистой площадке не более трёх квадратных метров, а, за его спиной, поднимается крутой холм, густо покрытый непролазным кустарником, со светящимся, еле видимым светом, отверстием.
Это была горловина тоннеля, по которому они с полковником только что вышли наружу. Чуть поодаль стоял сам полковник. Он светил своим фонарём куда-то вниз по склону. Луч фонаря метался по близлежащим джунглям, что-то выискивая и высматривая.
Вдруг его метания прекратились, и луч замер. И в метрах пятидесяти по склону Ленц увидел, едва заметную, блестящую поверхность. Судя по всему, это было именно то, что выискивал фонарь полковника.
«За мной! — резко и отрывисто скомандовал Раббен, и начал спускаться в, только ему одному известное, направление. На секунду он обернулся к Ленцу и предупредил: — Ступенек здесь нет! Если упадёте — падайте на задницу! Если подняться не сможете — спускайтесь ползком на спине! Камней здесь нет – только молодые побеги и гниющие листья!»
«А закрыть?!» — прокричал Ленц вслед полковнику, показывая рукой на зияющее в горе отверстие коридора.
«Нас это уже не касается! — ответил ему полковник, также криком, пытаясь перекричать, всё более усиливающуюся, непогоду. И, посмотрев своим всевидящим в темноте взглядом в зияющий проход, ещё более громко, добавил: — Да и поздно уже! Бегом вниз!»
Ленц, на мгновенье, тоже повернулся к проходу, и ему показалось, что где-то там, далеко в глубине, движутся, какие-то, тени. А ещё он явственно увидел, как там же, в глубине коридора, ярко и резко вспыхнула короткая искра. И в ту же секунду он ощутил толчок в правом плече, а затем — резкую боль, пронзившую всю правую руку от кончика мизинца до ключицы. Отто качнулся назад. Его ноги на пятках поползли вперёд. И он, рухнул навзничь, на спину.
Мягкая, похожая на густую грязь, подстилка с гниющих листьев, приняла на себя обмякшее тело Ленца, обволакивая приятной прохладой. Ленцу показалось, что он, на некоторое время, потерял сознание. А когда он снова ощутил себя и своё тело, то понял, что скользит вниз по склону. Только не сам по себе — его тянули за ноги! Они торчали вверх. А за щиколотки их держали «лапища» полковника Раббена. Тот огромными шагами бежал вниз, волоком таща за собой Ленца!
Вдруг, Ленц увидел над собой листья и ветки кустов. Сквозь шум дождя, он услышал, как полковник крикнул, кому-то, в темноту «где же ты, чёрт тебя раздери?!»
На этот, прямо скажем, недоброжелательный вопрос полковника, из той же темноты, ему, довольно спокойно, ответили — «я здесь!» Услышав это, полковник снова потащил Ленца, но уже не по гниющим листьям, а по жидкой грязи. Ленц это понял, так как в его рот стала попадать густая жижа, и на зубах захрустела, какая-то, земляная смесь. Судя по тому, как удобно он расположил своё тело на земле — его тащили по какой-то рытвине, возможно, что по глубокой автомобильной колее.
Через полминуты они остановились. Чьи-то руки подхватили Ленца под мышки, и, рывком подняв с земли, поставили на ноги. Перед Ленцем в темноте отблескивал лиловой чернотой ещё один афрогаитянин. Он был огромного роста. Присмотревшись, Отто улыбнулся, и поправил своё определение! Это был не афрогаитянин — это был негроид! А проще говоря негр, профессор, доктор истории и социологии Жак Дессалин.
«Что с ним?» — спросил Дессалин. Вопрос явно адресовался не Ленцу.
На него ответил полковник:
«Не знаю ещё. Но, по-моему, он ранен! В нас стреляли…»
«Вас обнаружили?» — снова задал вопрос Дессалин.
Тревоги в его голосе не было. Вопрос прозвучал чисто познавательно, без истерики.
— Нет. Пока нет. Стреляли с тоннеля наугад, и случайно его задели. Но через минуту они выйдут из тоннеля, посветят фонарями, и нас обнаружат. Поэтому, по-быстрому, грузим его в машину и бегом вниз. У вас есть секунд тридцать.
— А ты?
— А я им приготовлю здесь сюрприз. Что с Ревизором?
— Жив! Но в глубоком трансе! Бокор успел с ним поработать! Боюсь, что вернуть его не удастся…
«Ничего! — успокоил полковник: — Мамбо[1] сумеет его вернуть и привести в чувство!»
Ленц услышал звук открывающейся двери автомобиля. Его снова взяли подмышки и засунули в машину головой вперёд. Острая боль в очередной раз пронзила руку Ленца. Он застонал и, снова, «отключился».
Судя по всему, без сознания он пробыл пару минут. Придя в себя, Ленц услышал голос Дессалина:
«Ранен! — произнёс тот. И уточнил: — В предплечье. На вылет. Кость не задета. Потерял кровь. Но не смертельно. Я перевязал!»
«Ну и отлично! — как, показалось, прогремел полковник. — Всё, вперёд! Ты знаешь, что делать!»
Ленц услышал, как хлопнула закрывшаяся дверь, и вокруг вдруг стало тихо. Только было слышно, как «тарабанит» дождь по, чему-то, металлическому. Ленц подумал, что тот «тарабанит» по крыше автомобиля. Затем появился свет. Ленц за секунду осмотрелся, и определил, что он находиться в заднем отсеке большого внедорожника. А свет идёт от панели приборов.
Завёлся двигатель. По его работе Отто узнал «Ренж-Ровер Дискавери» Дессалина. Автомобиль тронулся, и, начал двигаться. Причём, двигаться под гору, резко набирая скорость.
Ленц попытался поднять голову, чтобы посмотреть, что там впереди. Но света фар за лобовым стеклом не увидел. Он понял, что едут они в полной темноте на ощупь, полагаясь только на зрение Дессалина. Что он мог видеть там, в темноте — Отто придумать не смог! Он обессилено опустил голову на обивку багажника и прикрыл глаза. В этот момент машину сильно тряхнуло, Дессалин смачно выругался на креольском, а Ленц, снова, благополучно потерял сознание.
…Когда Ленц глаза открыл, то его взгляд, сразу же, упёрся в потолок. Он понял, что снова находится в лежачем положении. Только не было ему понятно «на чём» и «где»! Но, несмотря на это, Ленц всё же определил, что потолок над ним не был обивкой крыши автомобиля! Это было похоже на потолок крыши большой хижины, сложенный из бамбуковых стеблей, закреплённых на толстых бамбуковых перемычках.
Снаружи на этой крыше шелестел ливень. Его звук был приятный, неназойливый. И Ленцу пришло в голову, что, возможно, крыша хижины покрыта пальмовыми листьями.
По всему потолку, спиною вниз, висели вездесущие гекконы. Сами ящерицы в темноте видны были плохо. Хорошо были видны, только бусинки их глаз, которые зорко высматривали свою добычу — мошек и мотыльков, что кружились вокруг защитного стекла тусклого керосинового светильника. Только ждать гекконам приходилось долго — светильник стоял внизу, на чём-то, круглом, сплетённом из ротанга, и, очень похожем на журнальный столик! Поэтому к самой крыше насекомые подлетали очень редко.
На столике, рядом со светильником, расположились ёмкости различной величины и объёма из обожженной глины, кокосовой скорлупы и толстых, полых внутри, бамбуковых стеблей. Из некоторых «посудин» шёл пар, и доносились, не совсем приятные, запахи.
Неожиданно для Ленца, из окружающей ложе темноты, появилась тонкая, изящная женская рука — чёрная, но с розоватой ладошкой и длинными «музыкальными» пальцами. Она опустилась в одну из посудин — керамическую, самую большую и объёмную. Отвернув свою голову от светильника, Отто обнаружил, что рядом с ним сидит чёрная женщина с белым тюрбаном на голове и, в белой свободной блузке.
Она не была молода. Но, её нельзя было назвать и старой. На первый взгляд ей было, около, сорока. Хотя, может быть, ей было и за пятьдесят. Но, тогда она просто, хорошо сохранилась.
Ленц сразу отметил, что лицо этой женщины не походило на лица гаитянок, к которым он успел присмотреться на острове. Такие лица, как у этой женщины, встречаются у женщин Абиссинии. Продолговатое, с тонким, чуть курносым, не африканским носом, с довольно пухлыми, красиво очерченными губами. Её широкие скулы со впалыми щеками переходили в округлый, едва выпирающий вперёд, подбородок. Это лицо не было красивое. Оно, скорее всего, было изысканное и волнующее!
Глаз женщины Ленц рассмотреть не сумел — женщина сидела в пол-оборота к нему. Но Ленц сумел рассмотреть, что эти глаза, под густыми бровями, были большие и широко расставленные. В их уголках, на коже была видна сетка мелких морщин. Но, морщин ещё не глубоких, и лицо не портящих.
На длинной шее женщины висело несколько ниток коралловых бус, спадающих в ложбинку полной груди, виднеющейся в глубоком разрезе блузки. Угловатые, слегка обнажённые плечи, были худы, но округлые, как у спортсменки. И вся она несмотря на то, что сидела на чём-то низком, невидимом, из-за свисающей на глиняный пол широкой пёстрой юбки, показалась Ленцу, тонкой, воздушной и стремительной!
Женщина вынула с керамической посудины ладонь. В ней находилась неопределённого цвета тряпочка, с которой потекла бурого цвета жидкость, пахнущая остро чем-то медицинским, пряным, и тиной.
Отжав тряпку двумя руками, женщина не спеша повернулась к Ленцу. Свет от керосиновой лампы полностью осветила её лицо, и Ленц увидел, что веки её огромных глаз были опущены.
Им, Ленцем почему-то, овладело неясное беспокойство! Он напряжённо «втупился» в лицо женщины! И понял, что уже до этого заметил в его чертах, что-то такое, что вызвало в нём подсознательное беспокойство и, пока не понятый им, страх. Только он никак не мог сосредоточиться, и вспомнить, что же такого страшного он увидел!
А женщина приподняла веки…, и чёрная бездна мёртвых глаз посмотрела на Ленца в мерцающем свете керосиновой лампы! Ленцу привиделось, что на него смотрит, ожившая чёрная маска мертвеца с пустыми провалами глазниц!
Отто вскрикнул от изумления и ужаса! Он даже дёрнулся, пытаясь подняться и отползти, опираясь на руки. Но острая боль резко пронзила его предплечье. И от этой боли он обессилено упал на спину, и закрыл глаза.
«Не бойся! — услышал Ленц тихий, чуть хрипловатый голос. Фраза была произнесена женщиной на французском, без креольского акцента. Спустя пару секунд, с интонацией, в которой чувствовалась лёгкая ирония, она добавила: — Это только первый раз страшно. Сейчас привыкнешь!»
Ленц почувствовал, как на его предплечье легла тёплая мокрая ткань, и по руке сразу расплылась пахучая жидкость. Он ощутил, что на коже образовалось жжение. А затем, ему показалось, что это жжение начало медленно проникать в мышцы, одновременно обжигая их, но и, снимая ноющую пульсирующую боль.
Он почувствовал, как сильные, но аккуратные пальцы, ощупали его руку. Затем послышался звук вытаскивания деревянной пробки со стеклянной банки, и в нос Ленцу «ударил» резкий травянистый запах, настоянный на крепком роме.
Через секунду руку обожгло снова. Но уже не так остро, как раньше. Ленц понял, что это и есть та рана, о которой говорил полковник. Он снова ощутил на своей руке те же пальцы. Теперь они начали смазывать рану, какой-то, субстанцией, пахнущей плесенью. Наконец, на смазанное место, был приложен листок неизвестного Ленцу растения, и те же сильные, но изящные руки обмотали его предплечье бинтом.
Ленц, наконец, осмелился открыть глаза.
Светильник горел уже намного ярче. Его пламя на несколько сантиметров поднималось в стеклянной колбе, освещая пространство хижины тёплым светом. И в этом свете Ленц увидел, всё то же изысканных форм лицо под белым тюрбаном. Но, только в этот раз, вместо чёрных провалов маски, на него смотрели живые и тёплые глаза! Только были они чёрные! Чёрные полностью! Без белков! Как будто выточены они были и отшлифованы из чёрного мориона[2]! Или это были две чёрные жемчужины — миндалевидные, огромные, бездонные и очень тёплые от огня лампы, отблеск которого светился в том месте, где должны были быть зрачки.
И это уже не было страшно! Было это упоительно и притягательно! Так упоительно и притягательно, что Ленц уже не мог оторваться от этого лица и от этих глаз! Неожиданно ему стало так легко и радостно на душе, что от этой лёгкости и радости ему просто захотелось заплакать!
«А вот расстраиваться не надо!» — тихо произнесла женщина, заботливо глядя на Ленца.
Она положила ладонь правой руки на его лоб, как бы проверяя, нет ли у Ленца жара. Ленц почувствовал прохладу её кожи. Ему стало спокойно от этого прикосновения. И он пришёл в себя.
Странное это было ощущение смотреть в эти глаза. Страшно не было. Было уже интересно. Ленцу показалось, что он смотрит на инопланетянина.
«Где я?» — наконец сообразил спросить Ленц.
Он произнёс вопрос на французском, так же как до этого говорила женщина.
«У меня в гостях!» — с улыбкой ответила женщина.
«Вы мамбо?» — отчего-то, смущаясь этого слова, снова задал вопрос Ленц.
Женщина опять улыбнулась. И не громко, с волнующей хрипотцой, ответила:
— Меня зовут Мари! И, да, я — мамбо! Мамбо Мари — так меня называют на этом острове!
«Как я к вам попал? — спросил Ленц. И, что-то вспоминая, уточнил: — Меня привёз Дессалин?»
«Да! — ответила мамбо Мари. — Тебя и твоего друга ко мне привёз Жак Дессалин!»
«А где он сам?» — поинтересовался Ленц, пытаясь поднять голову и осмотреть хижину.
«У него, что-то, случилось с машиной. Тебя и твоего товарища он оставил здесь, у меня. А сам отправился вниз, к ближайшему посту Гвардии… — произнеся это, мамбо Мари замолчала на некоторое время. Посмотрев на, что-то, что Ленц не видел и, прислушавшись, к чему-то, чего Ленц не слышал, она добавила: — Трудно ему будет. На улице ночь и ливень. Дороги размыты. Но выбора ни у него, ни у вас нет… Ему надо торопиться… А нам осталось ждать. Поэтому, на вот, выпей и поспи. Тебе надо поспать… А я, пока, займусь твоим другом. Его надо освобождать…»
Женщина поднесла ко рту Ленца небольшую пиалу с душистым отваром. Сделав несколько глотков, Ленц почувствовал, что тело его теряет вес, а его самого накрывает сладкая истома. Но в этот момент к нему дошёл смысл последних слов, сказанных мамбой. И уже едва ворочая языком, Ленц спросил:
«Что значит «освобождать»?»
Мамбо пристально посмотрела в глаза Ленца.
«Телом твоего друга завладел Лоа, — произнесла она, почти шёпотом, — телом и рассудком. Поэтому, его надо освобождать. Освобождать, пока Бокор не сделал его своим зомби!»
Говоря это, мамбо Мари всё также пристально продолжала смотреть в глаза Ленца. Ленц почувствовал, как прозрачная чернота, заслонив собой всё вокруг, обволокла его, вроде кокона. И внутри этого кокона, в прозрачной его глубине, заблестели яркие точки. Сначала одна, затем две, три, десять. А, затем, больше, больше и больше! Они рассыпались в пространстве вокруг него. Одни, казалось, находятся совсем рядом, а другие, где-то, очень далеко и, очень высоко! Среди них были крупные и не очень. Одни переливались всеми цветами радуги как брильянты. Другие светились постоянно и монотонно, как неоновые лампы.
«Это же ночное небо! А в нём звёзды!» — радостно сообразил Ленц.
Когда эта мысль осенила голову Ленца, он сразу увидел над собой карту звёздного неба. И, сразу же, бросились в глаза Юпитер, висящий, прямо над ним в созвездии Водолея, звезда Альтаир, из созвездия Орла, яркая Вега созвездия Лиры, и голубой Денеб в Лебеде. А далеко на Севере расположилась, равнодушная ко всему, Полярная звезда.
К Югу «уплывало» созвездия Южной Рыбы с Фомальгаутом, и Скульптор. Стоящий на одной ноге Журавль, соседствовал с, возродившимся из пепла, Фениксом. А за ними, ещё дальше, расположился Эридан, с, горящим белым светом, Ахернаром!
«Господи! — взмолился Ленц, узнавая увиденное. — Это же всё африканские звёзды и созвездия!»
В этот момент он увидел Землю. Появившееся ранее ощущение, что он перестал чувствовать своё тело, усилилось, и Ленц почувствовал, что он парит в воздухе. Да и само тело перестало, как бы, существовать, а осталось только сознание, которое летело над землёй, обозревая вокруг себя огромные просторы с ночными джунглями.
Эти джунгли были обрамлены высокими предгорьями, с которых скатывались две быстрые реки. Эти реки, сваливались туманными водопадами со рваных отрогов, сливались в одну, большую и плавную реку, что неторопливо текла к океану. И здесь, где заканчивались и река, и джунгли, и где начинался живой и восхитительный океан, Ленц увидел поляну, а на поляне круглые хижины под травяными и соломенными крышами.
Хижин было много! Стояли они вокруг площади, расходясь от цента правильными кольцами, и, последние из них терялись в глубокой темноте африканской ночи и тени от яркого костра, который горел посредине этой площади.
И Ленц, уже сам оказался на этой площади, лежащим возле самого костра! И так близко к нему, что ощутил на себе жар его огня, увидел, как во все стороны от него, с громким треском разлетаются искры, и услышал, как этот треск, вплетается в ночной голос джунглей, звенящий криками, каких-то, животных, ночных птиц и насекомых.
К этим крикам примешался монотонный гул. Равномерный, ритмичный, рокочущий и нарастающий. Гул, рождённый ударами десятков рук о кожу, туго натянутую на полые сухие стволы.
…Бум… Бум… бу-бу-бу-Бум… Бум …бу-бу-бу-Бум… Бум… бу-бу-бу-Бум… Бум…
Десяток чернокожих мужчин, одетых в одни набедренные повязки, стояли вокруг костра, и, синхронно, опускали руки на деревянные барабаны, извлекая из них разно тональные звуки, сливающиеся в завораживающий рваный ритм. Их тела раскачивались в такт этого ритма, и мелодии гортанной песни, сложенной с одних протяжных звуков.
Сполохи огня отражались на потной чёрной коже. Их лица, спрятанные под слоем белой муки, казались лицами мертвецов, что застыли с выражением отрешённости, восторга и обожания! Их невидящие взгляды были устремлены в одну точку в центре круга. И в этом центре, аккуратно высыпанного чем-то белым, Ленц вдруг увидел мамбо Мари…
Ещё секунду назад её здесь не было. Да и Ленца тоже здесь не было! И барабанщиков не было! И круга самого не было! А были только звёзды и джунгли, со своими звуками!
А сейчас он здесь был! Он снова ощутил и себя, и своё тело! И лежал он недалеко от костра, под каким-то навесом, на потолке которого спиною вниз висели всё те же гекконы. И барабанщики лупили со всей силы в свои барабаны. И, невдалеке от себя, он видел мамбо Мари!
Только это уже не была та мамбо Мари, что чуть раньше сидела в хижине, рядом с Ленцем. Это была уже совсем другая мамбо Мари — надменная, неприступная, властная! Но, всё также, изящная, стремительная и восхитительная! А ещё дикая, опасная, и почти что разнузданная! Да, именно разнузданная и развратная!
Она стояла в центре круга возле высокого столба, врытого одним концом в землю, и украшенного разнообразными узорами. Она стояла, покачивая соблазнительно бёдрами, в такт мерного рокота барабанов. Высокая, стройная и почти что голая. Только повязка, сделанная из каких-то листьев, чуть закрывала низ живота.
Тугие, острые груди вызывающе колыхалась при каждом её движении. И, хотя, движения, которые она делала, трудно было назвать танцем — но, всё-таки, это был самый, что ни на есть, танец! И Ленц понял, что ничего сексуальней, чем эти мерные раскачивания бёдер на длинных ногах, он в своей жизни не видел! Казалось, что это раскачивается сама женственность, само желание, и сама чувственность!
Ленц почувствовал, как он начинает задыхаться от навалившейся на него жажды обладания этой женщиной. Он ощутил внизу своего живота сладкую истому, а ещё ниже — такую мучительную эрекцию, которую в своей жизни он ни разу не испытывал!
Ленц попытался подняться со своего ложа и подойти к женщине. Но не смог этого сделать — тело, словно налилось свинцом, и его стало невозможно сдвинуть с места!
Тогда Ленц попытался хотя бы заглянуть в глаза этой женщине. Ему вдруг стало совершенно ясно, что если ему удастся это сделать — то мамбо Мари увидит его, и поймёт, какие мучения он сейчас испытывает! Почувствует, как он желает её! Вот прямо здесь! При всех этих людях! У этого костра! Сорвать с её бёдер эту совершенно ненужную повязку! Впиться своими губами в её губы! Целовать её всю! Всю, не пропуская ни маленькую толику её восхитительного тела! А затем, поднять её руками за ягодицы и насадить на себя, на этот, торчащий маршальским жезлом, член, и замучить её своим желанием до смерти — и её, и своей!
Представляя себе всё это — Ленц едва не «кончил»! Но, взглянуть в глаза мамбо Мари ему так и не удалось, потому, как приблизиться к ней он, так и не смог. Да и просто посмотреть в них не представлялось возможным! Ведь голова её, с туго связанными в большой «конский хвост» курчавыми волосами, была опущена! И чёрные её глаза, как на зло, были закрыты! И только крепкие, тонкие руки, опущенные вдоль её тела с, развёрнутыми вперёд розовыми ладошками, совершали пальцами манящие к себе движения.
И Ленц внезапно понял, что манят они не его! Бешенство накрыло его, мутной пеленой крови заволакивая глаза! Он застонал, сжав зубы! И задёргался в конвульсиях, пытаясь подняться с этого, ставшего ненавистным, ложа!
И ему это удалось! Уперевшись на локти, Ленц всё-таки смог посмотреть, к кому направлены эти движения мамбы. Там на другом конце круга стояло такое же бамбуковое ложе. А на нём распласталось грузное тело Ревизора!
Ленц заорал от осознания несправедливости! По крайней мере, ему показалось, что он именно заорал! Но его крик не возымел никакого действия ни на мамбо Мари, ни на, лежащего тюком, Ревизора. Хотя, в этот миг, Ленц заметил, как мамбо Мари, словно проснулась, и стала медленно поднимать голову. Веки с пушистыми ресницами приоткрылись, и черная бездна её глаз призывно посмотрела на Ревизора. Ленцу показалось, что мамбо Мари сама возбуждена до предела. Она глубоко и взволновано дышала. Крупные тёмные соски на её полной груди набухли. Её рот приоткрылся, обнажив белые зубы. А влажный розовый язычок сладостно облизывал, покрасневшие от прилива крови, губы!
Ритм барабанов ускорился. И движения мамбо тоже ускорилось! Хлипкая набедренная повязка начала метаться во все стороны, открывая упругие ягодицы и курчавую ложбинку внизу её живота. Да и движения бёдер женщины стали быстрее и, уже совсем потеряв остатки целомудрия, стали, совершенно, вызывающими и откровенными!
И здесь, не отрывавший взгляда от этого танца Ленц, краем глаза заметил какое-то движение на ложе Ревизора. Он посмотрел более пристально. И обнаружил, что тело Бронштейна, ещё несколько секунд назад совершенно обездвиженное, начало трястись, как будто через него пропустили высоковольтный ток! Затем приподнялась его голова. Но тут же снова упала на, набитый травами, мешок. За ней дёрнулись руки — сначала правая, а за ней левая. Но то же спустя пару секунд успокоились, приняв своё прежнее положение.