Гетто (политический техно-триллер/антиутопия)
Наконец, придя в себя, Дессалин прервал, наступившее, вместе с сумерками за окном, молчание:
«Я могу только позавидовать тебе, Отто!»
Ленц, удивлённый, не сдерживая себя, выкрикнул:
«Неужели это всё правда?! И неужели ты во всё это веришь?!»
Ухмылка Жака Дессалина, была грустна. И Ленцу даже показалось, чем-то, неуловимо похожей на ухмылку Барона Субботы.
«Отто, ты даже не представляешь, насколько мне это обидно! — наконец грустно произнёс Жак Дессалин. — Обидно, что видел это всё ты, человек для Гаити чужой, и в вуду не верящий! Да, и скажем прямо, вообще ни во что не верящий! Прости меня, Господи, атеист ты, одним словом! Пойми, ты! То, что ты видел — это редкое чудо! Редкое даже для истинных адептов вуду! А для тебя, человека для Гаити чужого, ни во что не верующего — это не просто удача! Это — знак свыше! Знак того, что ты в этом мире, что-то, значишь! Не каждому богиня Эрзули явиться во всей своей красе! И не всякого она будет защищать вот так, как защищала тебя! Видно, Отто, для чего-то ты в этом мире ещё нужен!»
«Богиня Эрзули?!» — растерянно переспросил Ленц.
Он вспомнил, что так Барон Суббота обращался к мамбо Мари! Но, он также вспомнил, что это имя в своём рассказе он не произносил! Почему не произносил — вспомнить не смог. Или он о нём, попросту, забыл, или, постеснялся ещё одной несуразности и нелепости.
Теперь же, уставившись горящими глазами на Дессалина, он торопливо, но шёпотом, затараторил:
“Да-да! Так Барон Суббота называл мамбо Мари — Эрзули! — и, ещё тише шёпота, спросил: — А кто это — Эрзули?!”
Жак Дессалин не ответил. А только мечтательно прикрыл глаза, и, также мечтательно, покачал головой. Затем, откинулся на спинку кресла, и, открыв глаза, отсутствующим взглядом уставился в потолок.
Ленцу было видно, что в данный момент Дессалин не находиться с ним в комнате, а «летает» где-то в облаках. Причём, в облаках таких, которые отразились на лице Жака Дессалина сладостной улыбкой, и блестящими от возбуждения глазами!
Наконец, вдоволь «налетавшись», он «вернулся» в комнату, к Ленцу. И, удивлённо обнаружив того на прежнем месте, снизошёл к тому с объяснениями:
«Эрзули, дорогой мой Отто, это богиня! Это идеал любви, и символ совершенной женщины! Эрзули, Отто, — это сама красота, это сама роскошь! Это чувственность в самых её крайних формах — страсть, похоть, секс, разнузданный до неприличия!
Но, не смотря на то, что Эрзули сама женщина – к женщинам и их желаниям она может быть ужасно жестокой! Это она стоит за семейными разногласиями, ревностью и местью!
Но, Эрзули это также способность мыслить, мечтать и творчески создавать! Эрзули — это и семейный очаг! Она жена Папы Легбы! Знаешь, кто такой Папа Легба? — увидев отрицательный кивок головой Ленца, Дессалин, улыбаясь, упрекнул: — А ещё снимал фильм о Гаити — а кто такой Папа Легба не знаешь! Это, святой Пётр религии вуду! Можно сказать, что главный Лоа в вуду! Он обладает неимоверной духовной силой и неограниченными возможностями! Это посредник между миром живых и мёртвых! Так вот, Эрзули имеет от него сына!»
Последнюю фразу Дессалин произнёс с интонацией, едва скрывающей, какой-то, намёк. Но на что намекал Дессалин — Ленц сообразить не смог! В его голове всё смешалось и перепуталось! Ему было не до разгадки логических ребусов!
Поняв это, Дессалин, начал медленно и доступно «разжёвывать»:
“И мамбо Мари, Отто, имеет сына! И зовут его — Дэниэль Массена! И этот Дэниэль Массена имеет непосредственное отношение к нашей истории! Именно он, по просьбе Курта Волкнера, «обрабатывал» Главного Ревизора Бронштейна, чтобы тот стал «мягкий, как воск, и болтливый, как попугай»! Он очень талантливый, этот Даниэль Массена! И был замечательным бокорами — жрецом белой магии вуду! Как его мать — мамбо Мари!”
«А разве белый жрец может воздействовать на людей так, как Даниэль воздействовал на Ревизора?» — с детской наивностью и интонацией спросил Отто Ленц, так же по-детски смотря на Жака Дессалина.
«Конечно же нет! — с грустной улыбкой ответил Дессалин. — Но, в один прекрасный момент вместо белого бокорами Даниэля на свет вышел унгана Даниэль — колдун чёрной магии вуду! Вообще, в том, что белый маг становиться чёрным колдуном — нет ничего удивительного и необычного! Это вуду! И в этой религии всё относительно! Впрочем, как и во всех других религиях… Всё зависит от точки зрения того, кто оценивает! И от того, на какой стороне в данный момент находиться тот, кто оценивает! И я думаю, что Даниэль Массена, совершенно не задумывался на какой стороне вуду он находиться — для него вопрос определения стороны не существует! Он всегда был не от мира сего! А, тем более, если об этом его попросил хороший человек – Курт Волкнер!»
«Хороший человек Курт Волкнер?» — попугаем повторил Ленц с вопросительной интонацией.
— Да, «хороший человек Курт Волкнер» по мнению Даниэля! И тот ещё колдун! Он, зараза, знал, как переманить на свою сторону молодого бокорами! Даниэль всегда страдал комплексом отцовской неполноценности! Мамбо Мари, по каким-то, своим причинам не посвящала Даниэля в тайну его рождения. А Курт Волкнер открыл ему эту тайну! Причём, в самой что ни на есть презентабельном виде! И поведал Даниэлю историю его рождения! И рассказал ему кто был его отцом, и каким великим человеком он был! Естественно, что после этого, сын, возжелал быть похожим на своего отца!
«А кто же был отцом Даниэля Массены?» — почему-то шёпотом спросил Ленц.
«А отцом Даниэля Массены был Эжен Массена — возлюбленный мамбо Мари, любимый чёрный колдун вуду Папы Дока! А, также, по совместительству, одни из руководителей тонтон-макута!»
Ленц от удивления только открыл рот. Но Дессалин не дал ему опомниться.
«А знаешь, Отто, откуда Курт Волкнер узнал об Эжене Массене?»
«Откуда?» — потеряно спросил Ленц, окончательно теряясь в дебрях гаитянских тайн.
— От полковника Пьера Раббена!
«А полковник…?» — начал было Отто Ленц.
Но Жак Дессалин его опередил:
«Да-да-да, дорогой мой Отто! Полковник Пьер Раббен последний на свете настоящий тонтон-макута!»
«Полковник был тонтон-макута?» — еле «выдавил» из себя Ленц.
«Да был! — подтвердил спокойно Дессалин. И спокойно смотря в глаза Ленца, добавил: — В эту, так сказать, организацию его приняли по рекомендации его старшего брата — который был руководителем одного из самых многочисленных и влиятельных отрядов тонтон-макута!»
«Его брат был руководителем тонтон-макут?» — глаза и рот Ленца снова открылись от удивления.
«Да! — с тем же спокойствием ответил Дессалин. — Причём, один из самых влиятельных! Он мне сам рассказывал, как привёл молодого, шестнадцатилетнего паренька Пьера на базу тонтон-макута! Кстати, это, то место, где держали тебя и Ревизора!»
«Рассказывал тебе?! Кто рассказывал?!» — едва дыша, едва не шёпотом, снова спросил Ленц. Казалось, что глаза его от удивления скоро вылезут на лоб.
Дессалин торжественно произнёс:
«Максимилиан Раббен! Руководитель отряда личной охраны президента Дювалье! Старший брат Пьера Раббена, — и интригующе подмигнув Ленцу правым глазом, Дессалин, с улыбкой, добавил: — мой родной отец!»
«Кто?!» — вскричал Ленц так, что, спустя секунду в номер испуганно заглянул сидящий в коридоре охранник. Дессалин сделал тому успокоительное движение рукой — и охранник в форме гвардейца ДепОсТера снова исчез за закрытой дверью.
«Мой отец! — всё с той же торжественностью ответил профессор Дессалин. — Максимилиан Раббен, начальник отряда личной охраны Папы Дока. Ему было почти шестьдесят, когда он встретил мою мать — Марселу Дессалин, восемнадцатилетнюю девушку. И представь — у них была любовь! Вот я и есть результат той любви!»
«А где же сейчас твой отец?» — совершенно обескуражено спросил Ленц.
«Погиб… — тихо ответил Дессалин. — Вернее, его убили!»
— Как? Кто?
— При очередной попытке государственного переворота! Мой отец, Максимилиан Раббен был одним из руководителей «Революционного фронта сопротивления Артибонита», который поднял на Гаити восстание в 2004 году. Многими руководителями и членами этого «фронта» были бывшие тонтон-макута. Восстание было удачное! Восставшие даже смогли занять столицу Порт-о-Пренс! Но, вмешались Соединённые Штаты, вместе с французами и чилийцами. В страну прибыла миссия ООН по стабилизации в Гаити под руководством Бразилии. Согласно Резолюции Совета безопасности в Гаити ввели 6700 военнослужащих и 1622 гражданских полицейских. Вот этих полицейских и возглавлял Пьер Раббен! То есть, возникла классическая драма гражданской войны — брат пошёл на брата! В финале этой драмы младший брат Пьер убил старшего — Максимилиана! А затем, в 2006 году, Пьер при новом президенте возглавил криминальную полицию Гаити!
— А ты?
— А я стал его приёмным сыном!
«Кем? — едва „выдавил“ из себя Ленц: — Сыном?!»
«Ну да! — как само собой разумеющееся подтвердил Дессалин. Удивлённо переспросил: — А кем же ещё я должен был стать? Не дочкой же! Он мой родной дядя, который убил своего родного брата, который был моим отцом! Естественно, что он меня усыновил! Тем более, что своих сыновей у него не было — одни дочки»!
«Ну да… Ну да…» — только и смог произнести Отто.
От этой информации, а ещё от полученных при падении в горах ушибов, у него буквально кружилась голова! Он попытался о чём-то спросить Дессалина. Но тот, вдруг поднялся с кресла, и направился через комнату к барной стойке, уставленной алкогольным разнообразием.
Приблизившись к ней, минутку осматривал с задумчивым видом ценителя! После раздумий выбрал бутылку пятнадцатилетнего гаитянского рома «Barbarkourt». Открыл его. Понюхал. Удовлетворённо крякнул.
Сняв с подвесной полки два коньячных бокала, поставил их на столешницу из бакаута. По очереди наполнил каждый, наполовину. Открыл, стоящий, тут же в баре, кедровый хьюмидор. Вынул из него сигару «Cohiba». Потянув большим и указательным пальцами, за, висящую на ремне, тонкую цепочку из медицинской стали, извлёк из маленько кармана джинсов «гильотинку». Аккуратно обрезал сигарный кончик. Уже с кармана джинсовой куртки достал «Zippo». Взяв сигару в зубы, открыл крышку зажигалки, и, повернув большим пальцем колёсико, добыл огонь.
Прикуривая, несколько раз смачно «пыхнул» дымом словно среднего размера, паровоз! Раскурив сигару, удовлетворённый, вернулся к кровати, на которой лежал Ленц. Вручил ему один из бокалов. Снова усевшись в кресло, отпил приличный глоток рома. Смакуя напиток, «покатал» его от одной щеки к другой, и от избытка чувств закатил глаза!
С наслаждением пустил ром в своё огромное нутро, открыл ярко заблестевшие глаза! Затянулся сигарой. Протянул свой бокал к бокалу, который держал Ленц. Чокнулся с ним. Снова отпил. В этот раз ром проглотил быстро, без изысков.
Уставился на Ленца с довольным видом, «расплылся» в улыбке.
«Ни дать ни взять Барон Суббота!» — подумал Отто Ленц.
«Так вот! — без предисловий вернулся Дессалин к прерванному им же рассказу. — Когда пришло письмо с требованиями от некой, ранее никому не известной организации, — полковник сразу заподозрил неладное! Кому, как не ему было знать, что на свете есть только один живой, настоящий тонтон-макута! И этот тонтон-макута — лично он, полковник Пьер Раббен! А лично он ничего никому не писал, и никакой организации не создавал!
Пьер Раббен сразу догадался, кто стоит за этим письмом! Он сразу определил, что это Курт Волкнер! Только ему полковник Пьер Раббен рассказал историю нашей семьи — о старшем брате Максимилиане, о себе, о тонтон-макута. Ранее к полковнику дошли слухи о том, что Волкнер создал некий отряд, состоящий исключительно из молодых гаитян в количестве двадцати человек. Что содержаться они на заброшенной базе. Что с ними проводят специальную подготовку. Раббен, несмотря на свой устрашающий и, скажем так, «недалёкий» вид — человек тонкий и очень умный! Он сообразил, что, если Волкнер не рассказал ему об этом отряде — значит не стоит и спрашивать! А когда начали исчезать люди — Раббен, так же, понял, чьих это рук дело. И начал следить и за базой, и за отрядом, и за Волкнером.
Курт Волкнер, то же парень не промах и палец ему в рот класть не надо! Как-то я попросил дядю коротко охарактеризовать Курта Волкнера. Полковник, ответил, что Волкнер хитрый и чувствующий опасность как ягуар! И сам опасен как ягуар!
Волкнер, со временем, наблюдение и слежку за собой обнаружил. И, естественно, просчитал, кто его «пасёт»! Но мешать этому не стал! Стратег! К тому времени он уже всё «расписал», и слежки за собой не опасался. Он знал, что Раббену никто не поверит, даже если тот и пойдёт к кому-то со своими подозрениями. Тем более, что к тому времени у Волкнера уже было всё готово, чтобы свалить всю вину на полковника! Пьер Раббен, совершенно не участвуя в похищениях, был аккуратно к ним Волкнером «примазан»!»
«Ну да! — согласился Ленц. — Первым, на кого я подумал — был Раббен! Я видел, как полковник следил за мной, и за моей группой! И Главный ревизор замечал за собой слежку Раббена и его людей!»
— Всё верно! Раббен действительно следил и за тобой, и за твоими людьми, и за Главным Ревизором Бронштейном! А также за многими, кто позже исчез. Но делал он это по заданию Волкнера! И, только, позже догадался, зачем всё это было ему Волкнером поручено! Это Волкнер приказал Раббену организовать слежение. И обосновал это, как мероприятия по охране всех этих лиц! А также, посоветовал Раббену, чтобы его люди и он сам, Пьер Раббен не сильно прятались — пусть их все видят! Это, типа, придаст уверенности охраняемым, и отпугнёт возможных похитителей! Но, когда люди стали исчезать, и когда полковник догадался, что за этими похищениями стоит отряд, созданный Волкнером, то он сразу понял, зачем надо было Волкнеру, чтобы его, полковника Раббена и его людей все видели! На него первого падало подозрение в похищениях! Именно это и задумал Курт Волкнер с самого начала! Бывший тонтон-макута полковник Пьер Раббен, родной брат командира отряда личной охраны Папы Дока, организовал «Организацию освобождения Гаити» и похищает людей! А финалом всей этой истории должно было стать похищение Главного ревизора Исаака Бронштейна по дороге в аэропорт! Только ради этого и задумывалась вся эта хитромудрая комбинация! Волкнер планировал разместить в машинах сопровождения людей со своей тайной группы, переодев их в форму Охраны ДепОсТера…»
— Но ведь полковник на это не пошёл бы!
— Конечно! Поэтому Волкнер должен был за день до отъезда Главного ревизора в тайне ото всех арестовать Раббена. Затем похитить Главного Ревизора. Привезти того на секретную базу тонтон-макута. Допросить его там, и убить! А затем, там же, убить Раббена и его людей. И оформить это всё так, как, будто, Раббен похитил и убил Ревизора! А уже самого полковника Раббена убил бы лично Курт Волкнер при попытке освобождения Ревизора. Вот такая должна была быть комбинация! Только мой дядя и приёмный отец полковник Раббен тоже не деревенский дурачок! Тоже «считать» умеет! И Волкнера «просчитал»! И успел уйти до того, как за ним пришли «макуты» Волкнера! Он тайно пробрался на базу, которую знал, как свои пять пальцев, и сумел освободить и тебя и Ревизора!
— Да! А ещё мамбо Мари! Если бы не она… Как странно! Ты говоришь, что она слепая…
— Да! Совершенно слепая! Вместо глаз бельма!
«Странно, — задумчиво, заметил Ленц, — я её видел совсем по-другому!»
— Все видят мамбо Мари «по-другому»! Вот как ты думаешь сколько лет мамбо Мари?
— Не знаю! Лет тридцать пять-сорок!
— А мне позавчера ночью показалась что ей уже далеко за шестьдесят! Все мамбо Мари видят по-разному! Впрочем, не так — «по-разному» это не правильное определение! Основная масса людей видит её так, как вижу её я! Но есть некоторые…
Её мужу, Эжену Массене, отцу Даниэля, было за пятьдесят, когда в горной деревушке на границе с Доминиканой, он увидел мамбо Мари! Он один из предводителей тонтон-макута и «Армии Каннибалов», влиятельнейший в Гаити человек, унган и бокор вуду! А ей всего семнадцать! Практически с рождения слепая! Но уже посвящена в мамбо, потому что Духи призвали её рано! Это было наследственное! В роду Мари были и унганы и мамбо! Ты знаешь, что если духи вуду призывают тебя к себе «на службу», а ты отказываешься стать унганом (если мужчина), или мамбо (если ты женщина), то твоя жизнь уже ничего не стоит! Не знаешь?! А ну да! Откуда тебе знать! А ещё фильм о Гаити снимал! Ладно! В общем, Эжен влюбился в эту девчонку так, как влюбляются последний раз в жизни! Он звал её Эрзули! И не зря! Я, Отто, один раз видел, как она правила Сантарию! Это было что-то! От её танца я испытал животный восторг на грани оргазма! Многие говорили, что Мари околдовала Эжена Массена! А я видел, что она просто его любила! И он её любил! И видел её так, как может быть видел её и ты — богиней Эрзули!
Когда Эжена убили при очередном нашем перевороте — она ушла из богатого дома Массены в ту горную хижины, в которой я оставил тебя и Ревизора! Ушла сама, и забрала с собой Даниэля! И Даниэля духи призвали рано! А что ты хочешь — кровь! Отец и мать священники вуду!
— А где мамбо и Даниэль сейчас?
Жак Дессалин расстроено пожал плечами.
«Не знаю, — ответил он, — может быть где-то в горах! Но, думаю, что с нею ты ещё встретишься! Богиня Эрзули просто так людям не открывается! А открывшись, просто так не отпускает! Что-то в тебе она увидела! Видно, нужен ты для чего-то этому миру, Отто!»
[1] Мамбо — женщина-жрец в религии вуду.
[2] Морион — чёрный кварц, полудрагоценный камень.
Глава 15. Мамбо Мари
23 август 2041 года, пятница, почти вечер
Часть 1Ленц очень хорошо помнил города и городки на Гаити. И если сравнить Карибо-Африканский сектор с небольшим гаитянским городком — то в этом городке всё было «нетакое», как на Карибах!
Прежде всего, этот городок был гораздо чище, и «ухоженней» своих островных собратьев! Здесь, почти не было развалин и заброшенных домов! И конечно не было мусорных свалок между этими домами! И не было нищеты и бедности, нагло лезущих в глаза на гаитянских улицах! И не было детей-попрошаек, «клянчащих» мелочь у каждого встречного иностранца! Не бросались в глаза проститутки, стоящие вдоль тротуаров, и, лежащие на этих же тротуарах, наркоманы! Не было видно праздношатающихся молодых людей бандитского вида, с намерением «кого бы ограбить?»!
Всё в этом городке было благопристойно и прилично! Но, вся эта «благопристойность», и всё это «приличие» были настолько неестественными, и, показались Ленцу, настолько искусственными, а в чём-то даже карикатурными, что у того появилось отчётливое ощущение, будто он попал на съёмки художественного фильма о Гаити, но который, по прихоти какого-то модернового режиссёра, почему-то, начали снимать в одном из городских районов Сталлино! А для этого к массивным «сталинкам» и «облагороженным» «хрущёвкам» этого района, специально выстроили новенькие европейские дома социального жилья, с выкрашенными в «весёлые» цвета, стенами! Но для большей колоритности, и большего сходства с карибскими оригиналами, эти стены разукрасили «сочными» граффити!
И с этих граффити на новый, им доселе незнакомый мир, удивлённо посмотрели наглые глазные провалы черепа Барона Субботы, и вечно печальные очи чёрной девы Марии! А, пляшущие на стенах ритуальные человечки с квадратными пёстрыми головами и туловищами, всматривались спиралевидными глазами в, нарисованные рядом фигуры незатейливых животных — настоящих и фантастических!
А ещё надписи! Много надписей! На разных языках и на разные темы! От самых скверных ругательств, заимствованных в трущобных кабаках Порт-о-Пренса, до цитат из Библии, речей Мартина Лютера Кинга, и песен Боба Марли!
И уж очень в этот «городок» не «вписывалась» человеческая «массовка», задействованная для этого фильма! Да, это были те же люди, что и на Гаити! Негры и креолы, худые и полные, броские и не очень, грустные и весёлые – все очень разные, все колоритные, одетые в яркие одежды несмотря на то, что все эти «одежды» были отобраны из «секондхендовской гуманитарки»! Но! Все они, почему-то, показались Ленцу похожими на зверей, живущих в хорошем зоопарке! Было видно, что они не голодают — у них хорошая кормёжка! И было видно, что за ними хороший присмотр! И у них замечательное обслуживание! И им, как будто, есть где гулять – вольер построили просторный! И ограждения по периметру вольера находятся так далеко, что их почти не видно! Но, они-то есть! И, как ты не крути, но это — вольер! Обустроенный, комфортабельный, но вольер! И строителям этого вольера, при всём их старании, никак не удалось, хоть немного воссоздать «родную» среду обитания «животных»!
Всё «не вязалось» здесь с населявшими этот «вольер» людьми! И эти аккуратные дома, и эти прямые улицы, и эти детские площадки, и эти магазины, и эти церкви! И даже эти ухоженность, чистота и порядок! Всё диссонировало! Было видно, что эти люди здесь чужие! И если у малышей, родившихся уже здесь, на Сталлинбассе, при особом желании можно было увидеть выражение искренней радости на лицах, то у всех «понаехавших», и помнивших свой родной остров, любая мимика накладывалась на выражение унылой тоски.
Не имело значения, улыбались эти лица, или грустили, смеялись эти лица, или молча глядели, куда-то, в пространство, принадлежали ли эти лица людям, идущим, куда-то, по своим делам, или это были лица людей просто, слоняющихся по улицам от безделья, были ли это морщинистые лица стариков, сидящих на скамейках у подъездов своих домов, или лица подростков, бросающих мяч в корзину баскетбольного кольца — везде одно и тоже — тоска, тоска, тоска, вместе с ожиданием «чего-то нехорошего»!
И только лицо женщины, сидящей сейчас перед Ленцем в этой двухкомнатной квартирке на первом этаже сталлиновской «хрущёвки», кричаще диссонировало со всеми лицами, увиденными в сегодняшнем путешествии по Карибскому сектору!
Да, оно было такого же тёмного цвета, как и остальные лица этого сектора, но, почему-то, совершенно органично вписывалось в стены этой «малогабаритки», как будто вокруг были горы и джунгли, а самих стен словно и не было вовсе!
В этом лице совершенно отсутствовала тревога. Оно было спокойным и умиротворенным. Оно было добрым. И на фоне остальных казалось, что было оно не от мира сего! Вроде как произведение искусства, созданное руками великого мастера, но находящееся в лачуге нищего! Но именно своим присутствием это произведение превращало эту самую лачугу в изысканную для себя оправу!
…Это было то же лицо, что и на Гаити! Ни на секунду не постаревшее лицо абиссинской принцессы с огромными чёрными жемчужинами вместо глаз!
Каждый раз, мысленно возвращаясь к своей миссии на Гаити, Отто, так и не смог детально вспомнить всё, что произошло с ним в хижине мамбо Мари! Словно, кто-то специально «подтёр» его память о тех событиях! Они «вылиняли», «побледнели», стали, едва видимыми тенями размытых образов и «оглохших» звуков.
И с каждым прошедшим днём всё труднее становилось Ленцу, определиться, было ли с ним наяву все-то, что иногда, словно издёвки ради, «подбрасывала» ему изменчивая память, или только приснилось под действием зелья, которым напоила его жрица вуду. И тогда тихая радость, навеянная этими воспоминаниями, сменялась тревогой и страхом!
А ещё, когда за окнами шумел ночной ливень, когда гремел гром и сверкали молнии, Ленц «окунался» в сон! В сон цветной, яркий! В сон, где он лежит посредине хижины в сумерках керосиновой лампы, а возле него сидит женщина с пронзительно чёрными глазами, одетая в белую блузу, цветастую юбку, с белым тюрбаном на голове, под которым «спрятались» чёрные волнистые волосы, высокая, стройная и изящная даже в своих «балахонистых» нарядах! И всё также неудержимо стремительная даже в своей неподвижности!
Она кладёт ему на голову свою чёрную руку с розовой ладошкой. И в этот момент яркая искра слепит Ленца, обжигая его спящее сознание! Обжигая так, что он снова, обугливается, превращаясь в пепел, и снова исчезает из этого мира, «как будто его и не было никогда»! И, последнее, что он видит, обращаясь «в ничто», это огромную туманность, похожую на, ухмыляющийся, под огромным цилиндром, череп с толстой, дымящейся сигарой в «голых» зубах!
Каждый раз, именно в эту секунду он хочет проснуться! И каждый раз в отчаянии понимает, что проснуться невозможно! Потому что во Вселенной нет силы, которая смогла бы его сейчас разбудить! Потому, как и его самого сейчас нет. А есть только горка, оставшегося от него, пепла…