Венец из Пяти Ветвей

«Им бы с тенями Первозданных пообщаться, те им такого понарассказывают», – мысленно хмыкнула Асгетт.

Свернув с главного маршрута, принцесса углубилась в дальний конец храмового комплекса. Здесь, в пыльном сумраке глухих коридоров, не было ни единой живой души, – по крайней мере, так ей казалось.

Она двигалась совершенно бесшумно, лишь сырая ткань халата под плащом едва слышно шуршала, то и дело распахиваясь при каждом шаге.

Из темноты за спиной донеслось:

– Служанка.

В другой ситуации Асгетт бы и ухом не повела, проигнорировав оклик. Но прислуги в этих чертогах отродясь не водилось – это во-первых. Храм находился под присмотром исключительно сестёр Вита'е Арбрис и ордена Хранителей. Ей стало уж очень любопытно, какая ещё, к Бездне, служанка ухитрилась тут нарисоваться. А во-вторых, – почему она чужака не учуяла?

– За мной, – говор был неприятный, привыкший повелевать.

Крупный мужчина сделал шаг вперёд, уставившись на неё в упор сквозь прорези своей маски. Он явно обращался к принцессе.

Асгетт на всякий случай оглянулась через плечо. «Он что, ослеп?»

– Ты! – незнакомец раздраженно рявкнул, нарушая гробовую тишину коридора. – Видишь здесь кого-то ещё?

Озадаченно проморгавшись, она рассматривала массивную тушу наглеца. В его облике крылось что-то неправильное, и это «что-то» выходило далеко за рамки обычной невоспитанности.

Асгетт в который раз прокляла неуемное любопытство – и в очередной раз перед ним капитулировала. Ладно, служанка так служанка. В такие игры она ещё не играла.

Шагнуть в неизвестность оказалось делом пары секунд – идти пришлось недалеко. Когда массивные двери за спиной с глухим стуком захлопнулись на тяжёлый засов, а дорогу назад моментально перегородили двое рослых мужчин, Асгетт даже бровью не повела под маской.

Лишь сухо и ёмко подытожила у себя в голове: «Вот и помолилась».

Глядя на женщину, склонившуюся у ног развалившегося на диване внушительного незнакомца в самом конце тёмного помещения, Асгетт уже мысленно присоединялась к этой неистовой безмолвной исповеди. И делать это она будет до самого начала Великого Совета, – смиренно на коленях и ни в коем случае не поднимая головы.

Вот только под этим таинством она подразумевала нечто совсем иное.

В отрезанном от посторонних глаз помещении стоял удушливый, тошнотворный смрад. Запах дорогого хмеля мешался здесь с тяжёлыми выпарами пота. На глубоких, обитых тёмной кожей диванах вальяжно расположились гости из чужих земель со скрытыми лицами.

Судя по надменному поведению, Асгетт выпало сомнительное удовольствие созерцать элиту могущественного рода - боги разбери какого государства. Невоспитанные аристократы даже не соизволили представиться. Наплевав на нерушимые каноны, добрая половина этих чужаков уже предалась разврату.

Там же, на низком длинном столе из резного камня, что стоял посередине зала, трое пьяных господ остервенело, со звериным хрипом овладевали какой-то девицей. Та не сопротивлялась, но и удовольствия явно не получала – лишь тихо хныкала под одобрительный гогот собравшихся.

Мужчина на мягкой обивке праздно наблюдал за происходящим хаосом, пока какая-то шлюха покорно доставляла ему наслаждение, судорожно вцепившись пальцами в его колени. Асгетт кожей ощутила, как из-под тёмной маски на неё, точно на свежее мясо, уставился скучающий взор.

Он сделал едва заметный жест.

– Пусть развлечёт нас, – обратился он к подвластному стражу. – Прежние уже поднадоели.

Прикидываться дурой Асгетт искренне любила – а может и являлась ею, поди разбери, где кончается притворство и начинается истинная глупость. С дурочек в этом мире спрос меньше. Поэтому она изо всех сил старалась сохранить самообладание.

Этот низкий, скрежещущий голос она узнала сразу. Жнец из Ям. Ей сегодня везло, как никогда в жизни. Осталось только о саму Бездну споткнуться, чтобы завершить этот идеальный день.

Жест ладони, обтянутой чёрной кожей, заставил оболочку марионетки прийти в действие. Тот, кто привёл девушку, подошёл и одним движением расстегнул её плащ – ткань тихо сползла на пол. А в следующий миг он грубо схватил её за горло и швырнул на столешницу. Словно прорезая пространство, он тут же навис сверху, прижимая пленницу спиной к холодному камню.

Раздались мерзкие смешки – голодные взоры собравшихся, скрытые под литым металлом, жаждали зрелища.

Что-то эта игра переставала быть забавной. Проклиная в душе себя и бабку с её прозрачными одеяниями, Асгетт пыталась понять, что ей делать.

Закричать, подобно безумной? Сквозь массивные двери её никто не услышит. Позволить себя опорочить? Ну нет, на такое она не подписывалась. Наплевать на все запреты, поддаться гневу и попросту поджечь тут всё? Была вероятность спалить за компанию половину святилища. Вместе с гостями – со всеми высокородными гостями! – и служителями.

Но когда покрытая жёсткими мозолями ладонь громилы бесцеремонно скользнула под тонкий, струящийся шёлк халата, Асгетт обдало приливом брезгливости. Злость всё же хлынула по венам раскалённой лавой, мгновенно выжигая остатки контроля. Этот первобытный порыв вмиг смел всё лишнее, расплавил сомнения, и в висках запульсировала кристально чистая мысль, грохочущая знакомым, скорым на расправу отцовским голосом:

«Вот видишь, как замечательно! Все померли – и никаких проблем».

И тут же поверх этого гула скользнуло иное предостережение. Остужающее. Отозвавшееся мягким тоном любимого дяди:

«Ты – клинок в бархатных ножнах, девочка. Не хочешь пачкать лезвие – бей плашмя».

Нельзя из-за гнева выпускать то, что таится в ней. Для всех собравшихся здесь у неё припасено кое-что другое. Из её горла, вибрируя от сдерживаемой мощи, вырвался первый напев – тихий, зловещий, балансирующий на грани глухого, утробного рыка.

Слово в слово, как когда-то учила матушка Кула:

Черной реченьки водаИ темна, и глубокаУнесло тебя течениеДалеко от берега...

Громила замер. Песню он не услышал, хоть и звучала она рядом с его мордой. Но хорошо почувствовал. Правда, Асгетт рассчитывала на куда более впечатляющий исход – как минимум на конвульсии или кровавую пену у рта.

Окружающие притихли, отрываясь от своих непотребств. Жнец остался неподвижен, но едва ли теперь испытывал прежний покой. Сила её магии, словно когтями, проскреблась в его черепе. Он явно сообразил, что служанка послала ему ментальный удар.

Воспользовавшись секундной заминкой, Асгетт приподнялась на локтях и резким движением сорвала маску с нападавшего. Белки его глаз полностью затопил густой, маслянисто-чёрный туман, напрочь стирая зрачки. Вот оно что. В чужой плоти уже прочно обосновалась знакомая паскуда – этот жнец в любой бочке затычка.

– Мечта, а не вечер. Всё в точности как отец и пророчил, – прошептала Асгетт.

Пухлые губы дрогнули и растянулись в оскал. Она сняла свою личину, отбросив её на стол, сделала глубокий вдох и запела вновь. Голос набрал чудовищную силу – воздух в комнате зазвенел, наливаясь давящим, осязаемым гулом.

Бездонный яд в её глазахЛунный сад на сияющей кожеШепчут губы не уходиПрильни головой к моей груди...

Освобождённый гипнотический взгляд мгновенно пригвоздил марионетку к месту, окончательно подчиняя тело власти её колдовского взора. Асгетт зарылась пальцами в жёсткие, сальные волосы на затылке воина, ощутив всю тяжесть его покорно склонившейся головы. Она продолжала петь баюкающим полушёпотом, в котором сквозила опасная нежность:

В сладкий сон он уйдет без следаО супруге забыв навсегдаХолод пальцев ее как ледПоцелуй искушенье и мёд...

Подавшись вперёд, она навалилась на воина всем телом и силой заставила его колени подогнуться. Громила тяжело, словно набитая песком тряпичная кукла, сел на холодные плиты пола, увлекая Асгетт за собой. Эта близость не имела ничего общего с нежностью. Её учили совсем иному искусству: ласкать любой слух сладкими речами, а не дарить ласки телу. Физический контакт был лишь мостом. Настоящая битва развернулась внутри.

Что Асгетт действительно хорошо умела, так это перекраивать чужой разум, наводя там собственный порядок. В глубине пленённого сознания магия жнеца мгновенно ощетинилась в ответ, сопротивляясь вторжению. Две чуждые, несоизмеримые силы столкнулись в безмолвном поединке, но исход был предрешён: в этом разуме мог остаться только один победитель.

Опустошенная оболочка окончательно обмякла. Массивное тело с глухим стуком рухнуло на пол, а остекленевший взор уставился в потолок.

В этот же миг по залу прокатилась волна судорог. Порочная знать разом задергалась, хрипя и отчаянно пытаясь вернуть контроль над собой. Каково это – чувствовать, как внутри черепной коробки закипает и плавится собственный мозг, превращая связные мысли, гордыню и воспоминания в серую кашу?

Цина резко мотнул головой. Сука не просто вышвырнула его из тела марионетки, а нагло забила острые раскалённые иглы прямо в его разум. Прошедшая минута казалась целой вечностью, а каждое мгновение отзывалось в висках тяжелым пульсирующим молотом.

Помутневшим взором он прошелся по залу. Имперская свита и привезенные ими куртизанки, словно разом прибитые обухом по голове, повалились на пол – с диванов, столов и с постов у дверей. Все до единого. По всей видимости, подниматься сегодня они больше не планировали.

Грубым движением Цина оттолкнул обмякшую между его ног шлюху, так и не принесшую никакой пользы. Не спеша запахнув полы одеяния и скрыв обнаженную плоть, он начал подниматься. Расправились широкие плечи, и могучая фигура, окутанная осязаемыми тёмными волнами поднимающегося гнева, начала стремительно заполнять собой всё пространство.

Но в глазах всё по-прежнему плыло.

«Неплохо сходил в гости к имперцам скуку развеять, – мрачно подумал он. – Тебя разнесли на твоей же территории. Прими поражение».

Только в последнее время его слишком часто щёлкали по носу в его же играх. Терпение, копившееся веками, окончательно иссякло. Плевать на правила. Эту дерзкую служанку он собирался разорвать на куски.

– А ну-ка иди сюда, – угрожающе прорычал Цина.

Асгетт нарочито медленно повернулась к жнецу, попутно скользя взглядом по помещению: сборище бесстыдно раскидалось по полу в самых нелепых позах.

«Пить меньше нужно. Словно неразумные дети, ей-богу»

Её глаза запылали, а на губах блуждала одержимая улыбка. Молниеносным движением она выхватила стилет из ножен лежащего на полу воина, легко вскочила на стол и пошла по каменной столешнице навстречу жнецу, размеренно сокращая дистанцию под его почти слепым ликом. Она ещё не закончила песню:

Он всё борется, но тонет в ней...

Она ступала вперёд, глядя сквозь влажные пряди волос. Её взгляд был прикован к его высокой фигуре. Тонкие пальцы медленно, ласково поглаживали шероховатую рукоять оружия.

Переступив через тело голой женщины, бесчувственно растянувшейся на столе, Асгетт раздражённо подумала: «Ну ты посмотри на него... Стоит как каменный, хоть бы пошатнулся!»

Внутренние резервы, увы, были не бесконечны. Нужно было подойти ближе. Ещё ближе. Прикоснуться к нему.

Голос разума кричитДавай убей...

Плавно, словно змейка, соскользнув со стола, она приблизилась к одурманенному противнику. Упёрлась ладонью в его широкую грудь и со сконцентрированной силой толкнула назад, заставляя опуститься на мягкий диван. Он тяжело дышал, до скрежета сжимая челюсти под маской и отчаянно борясь с волнами наваждения, которое Асгетт непрерывно посылала в его сознание.

Силён, выродок. Внутренне ругая себя за то, что так плохо постигала дар Древа, она понимала: подчинить его не удастся. В этой закалённой боями голове порядок не навести – её явно слишком усердно и долго крушили ещё до её появления на свет.

«Ну ничего, и пустая голова может болеть», – эта мысль заставила ухмыльнуться.

Оседлав жнеца, Асгетт грациозно опустилась и крепко сжала его колени. Нарочито медленно, дразняще, она запустила ладонь под ткань: тонкие пальцы скользнули по шее, огладили тугие канаты вен и оттянули ворот тёмного одеяния, чтобы оголить кожу.

Цина, уже почти покорившийся непреодолимому велению её колдовства, что сквозь саму кожу овладевало его волей, взвился. В нём боролись ярость и вынужденное наслаждение. Его вело, словно под узду. Пальцы стальной хваткой впились в девичьи бёдра. Он грубо притянул её к себе, лишая малейшей возможности отстраниться. Швы жёстких перчаток безжалостно врезались в её нежную плоть, оставляя горящие красные борозды.

Асгетт лишь скривила губы, чувствуя, как поводок слабеет. Погрузив весь зал в ночной сон, она не могла справиться всего с одним наглецом. Приходилось греть себя мыслью, что жнец делал именно то, что она милостиво ему позволяла. От досады тем временем захотелось вцепиться в его глотку.

А кто, собственно, запрещает?

Песня продолжилась:

Клыки блеснулиИ вонзились с болью...

В один миг Асгетт отпустила его волю, и со всей яростью, по-звериному, вгрызлась в шею. Цина утробно зарычал от неожиданной вспышки боли. Схватив эту дикарку за длинные волосы, он рванул их назад, пытаясь оторвать её от себя, но та присосалась намертво. Казалось, эта безумная планировала сожрать его заживо, упиваясь вкусом крови.

Утолив эту мимолётную жестокость, Асгетт наконец перестала терзать израненную плоть и приставила к горлу жнеца стилет. На её губах остался металлический привкус, а по татуированной шее прижатого к дивану мужчины медленно потекла багровая струйка, исчезая под воротом одеяния. Сталь холодила кожу у самого кадыка, заставляя его замереть и ловить каждое её движение.

Прильнув к уху жнеца, едва касаясь устами мочки, она тихо, ласково и пугающе интимно прошептала последние строки:

Смешался вкусСтрасти с нежной больюВ глухой реке чужих не примет дноОн станет прахом под зловещей властьюОставив кости там, где так темно...

Таковы были правила. Песню всегда нужно доводить до конца.

В огромном помещении, где недавно гремел пьяный хохот, висела оглушительная тишина. Они остались вдвоём. Ну и эти — там, на полу.

Асгетт больше не пыталась призывать свою магию – притомилась. Но жнецу об этом знать вовсе не обязательно. С него на сегодня хватит, а то ещё чего доброго войдёт во вкус.

Тело под ней содрогнулось. Грудь мужчины загнанно вздымалась, пока он сжимал в кулаке намотанные волосы и по-прежнему придерживал её другой рукой снизу – даже почти бережно.

«Фу, какая дрянь, – Асгетт изо всех сил боролась с искушением сплюнуть на пол. – Говорил же мне отец: не бери в рот всякую скверну».

Поборов этот позыв и слегка наклонив голову набок, она посмотрела сверху вниз на тяжело дышащего жнеца в маске и поинтересовалась:

– На ком я сижу, позвольте узнать?

– На наследнике Каменной Долины, госпожа–а… – прошипел Цина с сочащейся издёвкой, разумеется, и близко не признавая за ней этого статуса.

Он без колебаний назвал свой титул, прекрасно понимая: служанка отсюда своими ногами уже не выйдет.

Демонстративно, неохотно Цина убрал забытую ладонь с её задницы. Следом разжал пальцы, выпуская серебряные волосы, но напоследок резко дёрнул руку, вырывая с корнем несколько прядей. Девка даже не пискнула.

Он отчаянно боролся с закипающим гневом. Его тело всё ещё мелко потряхивало, а взор никак не желал фокусироваться. Цина пытался разглядеть её лицо сквозь прорези своей тёмной маски, уставившись в эти медные, хитрые омуты.

Желание убивать рвалось наружу, готовое окутать его чёрным мраком, но ледяная сталь, прижатая к горлу, успокаивающе советовала не дёргаться.

Он мог бы без особого труда перехватить её запястье и выбить оружие. Вот только с подобными фокусами ему ещё не доводилось сталкиваться за все три столетия жизни. И потому оставалось лишь выжидать, чтобы успеть заткнуть рот этой суке до того, как она вновь завоет свою проклятую песню.

Слишком много сил ушло на битву за оболочку марионетки. А теперь приходилось воевать со своим собственным рассудком, возвращая ему контроль и ясность. На самом дне оскверненного разума едва теплилось чуждое, вязкое влечение к женскому теплу – слепой позыв, словно занесённый извне. Мысли казались истерзанными, будто по ним глубокими бороздами прошелся тяжелый, безжалостный плуг.

– Какая честь, – ядовито протянула Асгетт, ни на толику не отводя лезвие стилета от его горла. – И как же быстро его устами я была вознесена до госпожи. Глядишь, ещё немного тут посижу, и сама дочерью какого-нибудь царя стану.

Она тихо, дразняще рассмеялась, и этот мягкий смех прозвучал в замершем пространстве как откровенная пощёчина.

Асгетт искусно держала лицо, но внутри всё встрепенулось. Осознание того, на ком именно она сейчас восседает, ледяной спицей прошило череп, едва не выдав её внезапную тревогу.

Наследник Долины.

«Вот же дерьмо!» – мысленно выругалась она, сильнее сжав рукоять стилета, чтобы пальцы не задрожали.

– Не знаю, как насчёт дочери царя, но если вы, госпожа-а, – Цина вновь выплюнул это обращение с показным почтением, – ещё немного поёрзаете на моём члене, то точно в скором времени станете женой преемника Шаха.

Под литой личиной спряталась улыбка, и едва ли она была нежной. Взор его наконец начал проясняться, прогоняя туман, и перед ним предстало поистине занимательное зрелище.

Эта бестия была красива. Эдакая запретная реликвия, обитающая в стенах храма. «Знал бы раньше – давно посетил бы эту святыню. Пожалуй, даже уверовал бы. Кому они там вообще молятся? Каким-то богиням? Дайте две».

Его взгляд, жадно и словно вопреки воле ведомый чужим призывом, скользнул по её гибкому стану. Он очертил тонкую талию и замер на высокой груди, почти полностью обнажившейся после их недавнего, отчаянного столкновения у его шеи. И в этот момент догадка наконец озарила его потрёпанный рассудок – на нём сидела вовсе не служанка.

– Ух. Жена самого преемника, – Асгетт коварно сощурила глаза и подалась вперёд.

Она бесстыдно и плотно прижалась к жнецу. Раз уж увязла по уши в болоте и упорно продолжала идти на дно, стесняться было поздно. А терять уже нечего.

– Какие же чудеса ваше естество умеет творить. Однако дозволено ли будет узнать: пробудилось ли в будущем властителе Каменной Долины что-то столь же выдающееся, как и его пресловутое, подобное камню достоинство?

А размеры противника действительно поражали.

– Точно не каменное терпение, – ответил Цина, и его низкий голос завибрировал, – всякое видел, но чтобы столь прекрасная девица скрывала такое изящество под маской – впервые. Все служанки тут настолько хороши?

– Сходи ещё полови, – предложила Асгетт, наклонившись ближе к его непроницаемому лику, ничуть не заботясь о халате, уже сползшем на манер юбки. – Доселе не доводилось созерцать, чтобы высокородный наследник трусливо скрывался в чужом теле. По красивому личику выбирал, потому что твоё красоты никогда не знало, жнец?

Приговор она подписала себе ещё в тот момент, когда вошла в эти двери, так что теперь можно со спокойной совестью развлекаться.

– Так сними мою маску, девочка, взгляни. Может, тебе и это, далёкое от прекрасного лицо понравится? – он завёл ладонь между лезвием и своим горлом.

«Уже оценила, премного благодарна», — мысленно фыркнула Асгетт, с огромным трудом подавив желание закатить глаза. Этот напыщенный индюк даже не подозревал, что свою квоту на созерцание его физиономии она уже исчерпала в трущобах.

Цина медленно отводил сталь в сторону. Его логика была проста и, как ему казалось, безупречна. Если бы эта девчонка действительно могла, она бы уже давно выжгла ему мозг или отделила его голову от плеч. Но она медлила. Значит, - попросту не могла. Это приятное открытие невольно разожгло в нём тёмное, порочное желание проверить пределы её внезапной беспомощности.

Можно было бы попробовать овладеть ей тенями, подавив волю и превратив в послушную куклу, но это лишало процесс всякой услады. Цина предпочитал, чтобы жертва оставалась в ясном уме, чувствовала каждый оттенок страха, каждую каплю боли и отчётливо помнила, кто именно был в ней. Физически он превосходил её в разы, а ломать чужое сопротивление по старинке, вручную, всегда было его излюбленной забавой.

Вторая ладонь скользнула выше, нагло и уверенно исследуя каждый изгиб её тела. Пальцы по-хозяйски сомкнулись на груди, сильно сжимая её обнажённое, податливое тепло. Бёдра чуть приподнялись, намеренно, и он сильнее толкнулся навстречу, заставляя кожей почувствовать, как сильно она на него действует.

– К чему же калечить будущего Шаха, милая, если мы можем подарить друг другу наслаждение? – вкрадчиво прошептал он.

– О, поверьте, господи-ин, – процедила сквозь зубы Асгетт, напрягая руку, которая сжимала стилет. – Вам уже более чем достаточно.

Лишь коротко усмехнувшись, Цина перехватил свободную руку Асгетт, что всё это время упиралась ему в грудь, и зафиксировал в стальной замок. Не оставляя девчонке ни единого шанса на сопротивление, он силой принудил её ладонь опуститься вниз и прикоснуться к плотной ткани, которая опасно натянулась от бешеного желания.

– Разве может плоть того, кому достаточно, быть такой твёрдой? – за маской Цины расцвела ухмылка.

Не дожидаясь ответа, он вырвал оружие и швырнул его прочь. Железо в отместку скользнуло по шву перчатки, прорезав кожу и оставив на ней тонкую алую линию.

– Поосторожнее, великий Шах, не стоит кусать то, что не сможешь проглотить, – голос Асгетт стал ниже, почти бархатным, - Потом сплёвывать придётся.

Она попыталась высвободить перехваченное запястье, но куда уж там.

Кисть, заключённая в его волчьей хватке, сжалась вокруг пульсирующего средоточия с такой отчаянной яростью, будто она действительно хотела оставить в его памяти самые незабываемые ощущения.

Оставила. Жнец издал низкий, протяжный стон, от которого по её спине медленно прокатилась волна холодных мурашек. Этот звук был настолько сытым, порочным и откровенным, что Асгетт едва удержала бесстрастную мину, хотя внутри всё перевернулось.

«Он совсем одуревший», – мелькнуло у неё в мыслях. Её дар, по всей видимости, по своему усмотрению подействовал на этого змея, и теперь у неё решительно всё шло как-то не так.

– Как бы тебе не пришлось сплёвывать, девочка, – хрипло пообещал Цина.

Он быстро, словно терпения больше не осталось, откинул маску в сторону и тут же впился в её губы. Зубы с силой ударились друг о друга, а дыхание смешалось в рваном, судорожном ритме, став общим.

Обычно он брезговал прикасаться к чужим устам, но сейчас желание оказалось сильнее привычки. Цина жёстко направлял девичью руку, полностью подчинив её движения. Он заставлял ласкать и удерживать себя через ткань, одновременно сминая её губы и зарываясь ладонью в волосы, пока она отчаянно пыталась отстраниться, упираясь свободной рукой в его грудь.

Острая боль расцвела во рту, мгновенно наполнив его солоноватой жидкостью. Цина отпрянул, сильнее сжимая девичье запястье на своей плоти.

Эта дикарка прикусила ему язык.

Тёмные капли стекали по его волевому подбородку, оставляя неровные полосы. Выдержав паузу, она плавно провела ноготком по его нижней губе, собирая багровую росу.

«Даже жалко несчастного, – мелькнула мысль. – Видимо, ему настолько редко греют постель, что бедняга совсем потерял голову от моего скромного дара. Никакой выдержки».

– Вот так сплёвывать, господин? Или… всё же лучше глотать? – склонив голову к плечу, совершенно невинно поинтересовалась Асгетт, похлопав длинными ресницами.

Вместо ожидаемой вспышки ярости последовало нечто куда более некомфортное. Цина перехватил её кисть так крепко, что хрустнули суставы. Не разрывая зрительного контакта, он медленно провёл кровоточащим языком по перепачканной подушечке её пальца. Эта почти греховная нежность, с которой он смаковал собственную кровь, ясно давала понять: пугать его болью было так же бессмысленно, как пытаться утопить рыбу.

Цину эти попытки борьбы возбуждали. Любая другая на её месте уже давно корчилась бы на полу со свёрнутой шеей. Но эта… эта так легко не отделается. Смерть в её случае стала бы актом величайшего милосердия, а жнецы милосердием отродясь не страдали.

Он насильно перехватил оба тонких запястья одной широкой ладонью, намертво сжимая их.

– Глотай, – его низкий голос вибрировал, а коварная улыбка обнажила ряд ровных, испачканных кровью белоснежных зубов.