Охота на ведьм. Теряя человечность

Люси едва заметно кивнул, соглашаясь с самим собой: он вернётся сюда позже.

— Уходим, — глухо выдохнул он.

Собственный голос показался чужим — ржавым, сорванным, будто говорила остывающая глина под сапогами.

Люси не сдвинулся с места сразу. Взгляд зацепился за плечо Рано и скользнул дальше — вглубь вымершего лагеря. Словно издеваясь, вязкий молочный туман у самой земли дрогнул, медленно пополз в стороны, открывая то, что скрывал за маслянистой пеленой.

Воздух в груди застыл колом.

Среди провисших шатров и брошенных обозных телег темнели десятки тел. Они лежали в колее, у коновязей, на порогах палаток — скрюченные, завязанные судорогой в неестественные узлы, с лицами, втоптанными в мерзлую жижу. Ни стона. Ни хрипа. Ни единого жеста мольбы о помощи. Мёртвые не зовут живых. Весь гарнизон Долины был истреблён задолго до того, как они подошли к распахнутым воротам.

Осознание ударило под дых тупой, глухой болью. Здесь некого было спасать. Оставаться — значило лишь пополнить этот бессмысленный могильник.

Люси заставил себя отвести взгляд. Сквозь влажный лён платка втянул воздух — и тут же поморщился: холодная ткань едва сдерживала смрад, а на кончике языка осел липкий, тошнотворно-сладкий привкус меди и жжёных трав.

Пальцы правой руки онемели до кости, превратившись в негнущиеся деревяшки; золотой ободок перстня жёг кожу мертвенным холодом. Зажав мокрый платок в зубах, юноша свободной левой рукой торопливо вытащил из-за ремня снятую перчатку и с усилием натянул задубевшую от инея кожу на сведённые судорогой пальцы. Плотная подкладка сдавила кисть, скрывая потухший хризолит, но тепла не принесла — мороз и сырость уже пропитали плоть насквозь. Забрав лён обратно в левую ладонь и вновь прижав его к лицу, Люси глубже спрятал подбородок в воротник плаща.

Рано молча развернулась на каблуках, закрывая его своей широкой спиной, и первой двинулась обратно — напрямик по разбитой колее к едва различимому за пеленой чада выходу.

Люси шагнул следом.

Он изо всех сил пытался ступать ровно, твёрдо вбивая каблуки в вязкую грязь, чтобы не выдать напарнице накатывающую дурноту. Но тело отказывалось подчиняться. После бессонной ночи на ледяном ветру мокрая одежда казалась выкованной из чугуна: промёрзшая ткань ледяным панцирем сдавливала ребра, а под кожей бушевал сухой, чудовищный жар. Внутренности горели, словно в брюхо сыпанули тлеющих углей, но снаружи колотила мелкая, неудержимая дрожь.

В голове туман стал даже гуще, чем над Золотым лугом. Мысли ворочались медленно, тяжело, точно сквозь сырую вату. Виски стиснуло тугой стальной лентой; каждый шаг отдавался глухим, молотящим набатом прямо в основание черепа.

Впереди, всего на полшага опережая его, шла Рано. Её бастард тускло резал клубящуюся взвесь, но даже несгибаемая наёмница сдавала: центурион то и дело надсадно кашляла в локоть, низко клоня голову к груди.

Люси неотрывно смотрел на её напряжённую спину и рельефные темнеющие изгибы рогов, венчавших её голову, цепляясь за этот силуэт как за единственный якорь в расплывающемся мире.

Но мир неумолимо терял границы.

Зрение стало выцветать по краям, затягиваясь зернистой чернильной мутью. Серая пелена перед глазами сузилась до дрожащего коридора. Земля под ногами вдруг потеряла твёрдость — раскисшая колея словно вздулась, качнулась под неверным углом, превращаясь в зыбкую, уходящую из-под подошв бездну.

Люси попытался удержать равновесие, судорожно втянул воздух — и тут же подавился.

Колено подломилось. Ноги налились свинцом, веки обожгло слепящей белой вспышкой, и всё вокруг стремительно рухнуло вниз.

Мёрзлая корка с хрустом лопнула под ладонью — правая рука по самое запястье ушла в склизкую, ледяную жижу. Падение наотмашь вышибло воздух из груди. Мокрый лён выбило из онемевших пальцев, и лоскут тут же захлебнулся жирной маслянистой копотью.

Люси не успел даже зажмуриться.

Брызги ударили в губы — во рту осел мерзкий, тошнотворно-сладкий привкус меди, холодной рвоты и мочи.

Чужое лицо застыло в паре дюймов от его носа.

Они срезали путь вдоль обочины, и Люси рухнул прямо к кромке придорожной рытвины, которую до этого надёжно прятала вязкая белёсая взвесь. Юноша инстинктивно дёрнулся назад, но ноги завязли, а собственное сбитое дыхание уже шевелило заиндевевшие, перепачканные сукровицей пряди на мертвом виске. Мальчишка. Безусый паренёк с белой, как мел, кожей, по которой серыми разводами расползались трупные пятна.

Его мутные, выкаченные глаза уставились прямо на Люси. Белки налились вишнёвой кровью, и в этих лопнувших сосудах криво отражался затянутый гарью частокол. Пасть мертвеца перекосило — челюсти схлестнулись с такой силой, что намертво перекусили синюшный, распухший язык, и сквозь сжатые зубы толчками лезла бурая пена, стекая на мёрзлую глину прямо под щеку Люси.

В нос ударила волна удушливой вони распоротого спазмом нутра.

А под подбородком мальчишки шевелились лохмотья кожи. Она висела серой бахромой, изодранная в кровавую кашу его собственными сломанными ногтями. Скрюченные пальцы паренька так и закоченели, намертво впившись в разорванную трахею — он пытался выдрать себе горло, чтобы затолкать внутрь хоть глоток воздуха.

От этого чужого, остывающего оскала в лицо Люси пахнуло могильным склепом.

И прямо под ключицами у него заскребло.

Сухой, колючий шип продрал гортань снизу вверх, выжигая дыхательные пути, будто туда плеснули кипящей смолы. Пальцы левой руки Люси дернулись сами — слепо, в животном ужасе рванули воротник, сдирая ткань и впиваясь собственными ногтями в горящую кожу под челюстью.

Рядом чавкнула раскисшая глина, металл со звоном скрежетнул о камни.

— Чёрт возьми!

Широкий клинок Рано со стуком вошёл в мерзлоту. В следующее мгновение её сильные руки рывком подхватили Люси под мышки, не дав уткнуться лицом в грязь и плоть погибшего юноши. Опустившись на одно колено и приняв его обмякший вес на своё бедро и грудь, центурион перехватила его руку и железным рывком сорвала пальцы с разодранного горла.

Шершавая, промёрзшая кожа её боевой перчатки стальным замком сдавила запястье юноши, выбивая вспышку отрезвляющей боли:

— Не смей... кха!.. не смей драть шею! Руки убрал, Люси! — её командирский рявк сорвался на надрывный, булькающий хрип.

Люси запрокинул голову, сквозь мутную пелену пытаясь удержать ускользающий свет. Лицо Рано оказалось в считаных сантиметрах от него, перекрывая лагерь, небо и трупы. Но зрение безжалостно двоилось: тёплая тёмная медь её кожи плыла, исчерченная серыми потёками въевшейся сажи. Знакомые, вопреки боевым шрамам и тяжести венчающей лоб костяной короны, мягкие черты смазывались, таяли в тумане. Только сиреневые глаза — налитые сплошной багровой сеткой лопнувших капилляров — лихорадочно метались по его лицу, требуя подчинения.

— Дыши носом... — просипела она, свободной рукой торопливо стирая мокрым платком кровавую нитку с его подбородка. — Смотри на меня и дыши!

«Смотри на меня…»

Он попытался. Собрал последние крохи распадающейся воли, заставил себя втянуть воздух носом — и череп изнутри прошило раскалённой иглой. Трахею замкнуло намертво. Пальцы слепо сжались на мокром наплечнике Рано, но судорога оказалась сильнее: с влажным хрипом из глотки выплеснулся тяжёлый сгусток тёмной крови.

Хватка разжалась. Рука безвольно соскользнула с её доспеха в грязь.

Звуки стали стремительно отдаляться, точно между ним и миром опустили толщу ледяной воды. Отчаянные окрики Рано доносились глухо, словно из глубокой ямы — чужие, смазанные, тонущие в нарастающем гуле его собственной закипающей крови.

Тьма в голове сомкнулась с чёрным чадом лагеря. Боль и удушье начали притупляться, растворяясь в тягучей, спасительной пустоте, пока последние обрывки хриплого женского голоса окончательно не потонули в глухом безмолвии.