Неупокоенная любовь

— Эх, молодая душа, — произнесла женщина. — Не знать таких вещей должно быть стыдно, — неодобрительно добавила она, словно один только вопрос оскорбил её.

У Аграфены аж глаза округлились.

К её чести, она даже промолчала.

Целых две минуты.

— Вот когда и меня от земли будет отделять лишь упрямство, я тоже буду иметь знания, что накопила за сотню лет! — почти прошипела она.

Щёки девушки покраснели от вспыхнувшего раздражения.

На этом Аграфена остановилась и с наигранным интересом принялась рассматривать собственные пальцы, решив, что непременно спросит о причинах у кого-нибудь другого. Желательно — у кого-нибудь, кто, по её мнению, был не столь злобным.

— Ворота нельзя закрывать целых семь дней после смерти, — вдруг произнесла женщина, закончив кормить девочку.

Она осторожно покачивала малышку на руках, помогая ей успокоиться после молока.

— Дабы душа не затерялась в углах дома. Тем более нельзя называть покойного по имени в разговоре с кем-то целую неделю, чтобы, упаси нас хранитель Белой Звезды, не окликнуть его, пока душа ищет путь в Навь. Иначе она может потеряться.

Аграфена ни за что не призналась бы в этом вслух, но по её спине пробежал холодок.

Смерть и разговоры о ней давались ей тяжело. Именно поэтому она не хотела приезжать сюда помощницей бабы Марфы — той самой женщины, которая служила няней покойной госпожи и которую лично позвал боярин.

Румянец, вызванный вспыльчивостью, быстро сошёл с лица девушки.

— …В Навь, — лишь пробормотала она.

Однако Аграфена быстро пришла в себя.

— А вот в нашей столице так не делают. И правильно! Хорошенькое дело — летом комаров в дом пускать, а зимой мёрзнуть, дабы вслед за усопшим от холода не откинуться!

Баба Марфа прикрыла глаза и снова неодобрительно покачала головой.

Тяжело поднявшись, она передала девочку Аграфене, чтобы та немного походила с ней по комнате.

Девушка снова подошла к окну, возможно, надеясь увидеть что-то интересное, ибо ей было скучно. Однако она лишь заметила, как люди что-то копают, пока не начался дождь. Даже дети гуляли во дворе.

Аграфена посмотрела на девочку.

До чего же тихая.

Самая тихая из детей, которых она когда-либо видела.

— Ах, до чего некрасивая, — вдруг прошептала она. — Носик крупный, ресниц почти нет, да и брови совсем светлые.

— Она пока ещё маленькая! — На этот раз недовольство бабы Марфы было куда сильнее. Слова девушки она воспринимала почти как личное оскорбление.

— Моя девочка была красивейшей. А какая статная! Вот и дочь будет на неё похожа.

Аграфена видела госпожу лишь однажды.

Действительно, очень статная женщина. Её лицо не поражало какой-то необыкновенной красотой, но черты были аккуратными и правильными. В ней не было ничего, о чём можно было бы нелестно отозваться. Чистоплотная, знатная, а как вышивала и готовила! А волосы доходили почти до самых колен, да и рост у неё был такой, что боярин при своих семи вершках был ниже на полголовы.

Аграфена помнила ту встречу, хотя с тех пор прошло десять лет.

Тогда её, шестилетнюю девочку, только привезли в столицу. Госпожа, которую незадолго до этого засватали, проходила мимо и заметила, что лицо ребёнка испачкано.

Она не поморщилась, не отстранилась и не позвала служанку.

Просто достала белый платочек, осторожно вытерла Аграфене лицо, а заодно поправила кофточку, выбившуюся из-под платья и оставившую живот открытым.

Закончив, женщина аккуратно сложила испачканный платочек и забрала его с собой. Не выкинула с отвращением.

Возможно, маленькая девочка тогда не до конца поняла, почему этот простой жест так её тронул и почему воспоминание о нём столько лет отзывалось теплотой в душе.

Ведь годы прошли, а воспоминание осталось.

Когда госпожа наклонилась, от неё приятно пахло. Возможно, розой или ромашкой. Её одежда всегда была опрятной, хорошо сшитой, а в собственных покоях она требовала безупречного порядка. Служанки нередко получали выговор, если вдруг на её столе не так клали сундучок, в котором она хранила мешочки с сушёными травами. Особенно сильно госпожа любила лепестки роз. И потому даже её кубышка-травница была наполнена сухими розовыми лепестками. Были у неё и мешочки с мятой, а также с листьями смородины и малины.

Радислава не была столь сильно озабочена хранителями, но всё же на её столе всегда стояла солевая фигура Белой Звезды.

Стоило какой-нибудь вещи оказаться не на своём месте, как служанка непременно получала выговор.

И Аграфена, сама того не замечая, сохранила в памяти не титул госпожи и не её благоухание, которое тогда так её поразило.

Она помнила белый платочек.

Помнила бережное движение руки. Но самое несправедливое, что не давало ей покоя, заключалось в том, что дочери не дали времени, чтобы образ матери остался в её памяти.

Уголки глаз девушки вдруг защипало.

Она поспешно опустила взгляд на малышку, словно та могла заметить её слабость.

— Вот поспорим, Славушка будет как отец, — произнесла Аграфена.