Жизнь с любовью 2
Глава 36 странный стул
В этой главе есть 18+ контент!!!---## Глава 36. Странный стулВ школе Helsingin ranskalais-suomalainen koulu было немало загадочных историй. Одни рассказывали о старом шкафу в учительской, где, как говорили, обитал дух бывшего директора. Другие шептались о таинственном окне на третьем этаже, которое будто бы само открывалось в ветреные дни. Но самой загадочной и пугающей была история о странном стуле.Этот стул стоял в самом дальнем углу рекреации на втором этаже. Простой на вид, тёмно-коричневый, с чуть облупившейся краской на ножках. Казалось бы, ничего особенного — таких стульев в школе было множество. Но именно о нём ходили самые жуткие слухи.Легенда гласила, что однажды одна из учениц, уставшая после трудного дня, присела на этот стул всего на несколько минут. Никто не знал точно, сколько именно она сидела — все говорили по-разному. Кто-то утверждал, что всего двадцать минут, кто-то — что чуть больше. Но результат был один: после того как она встала, её поведение изменилось навсегда.Сначала всё было тихо. Девушка выглядела совершенно нормально. Но через некоторое время начали замечать, что она стала странно себя вести. Она часто издавала тихие, странные звуки, будто ей было хорошо или даже приятно. Учителя и одноклассники шептались, что она словно находится в другом мире, где-то далеко отсюда.Никто не мог понять, что произошло в те минуты, когда она сидела на стуле. Некоторые говорили, что это было связано с каким-то древним проклятием, другие — что это просто совпадение. Но факт оставался фактом: после того случая она стала другой.Со временем история обросла новыми деталями. Говорили, что если кто-то сядет на этот стул, то начнёт издавать странные звуки, похожие на стоны удовольствия. Некоторые утверждали, что это длится всего несколько минут, другие — что эффект может длиться часами.Никто не знал, верить в это или нет. Но каждый раз, проходя мимо того стула, ученики и учителя невольно бросали на него взгляд, будто ожидая, что он вот-вот проявит свои мистические свойства.Элара, как и многие другие, слышала эту историю. Она не верила в мистику, но всё равно старалась обходить тот стул стороной. Однажды, когда она проходила мимо, её взгляд случайно упал на него. Внезапно она почувствовала странное беспокойство. Что если это правда? Что если этот стул действительно обладает какой-то силой?Но как бы ни пугали эти истории, жизнь в школе шла своим чередом. Ученики учились, учителя преподавали, а странный стул продолжал стоять в углу рекреации, напоминая о таинственных и пугающих событиях, которые когда-то произошли в этих стенах.
Глава 37 два ястреба
Глава 37. Два ястреба
Небо в тот день было таким синим, каким бывает только в Финляндии в середине сентября — глубоким, чистым, без единого облачка, как будто кто-то провёл по нему невидимой тряпкой и стёр всё лишнее. Воздух был прохладным, прозрачным, и в нём пахло хвоей, мокрой землёй и чем-то ещё — чем-то металлическим, тонким, едва уловимым, что появилось в последние недели и никуда не уходило. Запах готовности. Запах напряжения, которое держится в воздухе, как натянутая струна, и ждёт, когда кто-то тронет её пальцем.
Мы стояли на балконе — все вместе, как всегда: я, Киладоша, Элара, Эстелла и Уголёк, который устроился на перилах и делал вид, что ему совершенно неинтересно, но при этом не уходил и не закрывал глаза. Элара ела булочку с корицей, которую Киладоша испекла утром, и крошила на перила, а голуби внизу уже собрались в очередь, ожидая подачки. Эстелла стояла рядом с блокнотом — она рисовала небо, как всегда, тонкими, лёгкими линиями, которые складывались в что-то красивое и непонятное, пока ты не отойдёшь на два шага и не посмотришь издалека.
Киладоша стояла рядом со мной, тихая, спокойная, с чашкой чая в руке, и смотрела на горизонт, где небо встречалось с лесом, и от этой линии встречи шёл такой ровный, такой чистый свет, что хотелось закрыть глаза и просто стоять, впитывая его через кожу.
— Тихо сегодня, — сказала она, и это было правдой: ни сирен, ни выстрелов, ни гула в небе, ни хруста в темноте. Просто тишина. Просто утро. Просто жизнь.
— Тихо — это хорошо, — ответил я.
— Тихо — это страшно, — возразила Эстелла, не отрывая глаз от блокнота. — Потому что когда тихо, значит, что-то готовится.
Киладоша посмотрела на неё, и в её глазах мелькнула тень — не страха, а понимания. Она знала: Эстелла права. Тишина в последние недели стала обманчивой, как тихая вода перед водоворотом. Но она не сказала этого вслух — просто кивнула, отпила чай и продолжила смотреть на небо.
---
И тогда мы их услышали.
Сначала — звук. Далёкий, глухой, как эхо, которое идёт от стен горы. Не гул, не рёв, не свист — а именно эхо, как будто где-то далеко, за горизонтом, кто-то ударил в огромный барабан, и звук пошёл по воздуху, по земле, по воде, по всем поверхностям, которые могли его нести.
Элара подняла голову первой.
— Смотрите! — крикнула она, указывая вверх булочкой, от которой отлетел кусок и упал вниз, к разочарованию голубей. — Вон там! Две точки!
Мы все посмотрели вверх. На фоне синего, безоблачного неба, высоко — очень высоко, так, что различать детали было трудно — летели две точки. Они были маленькими, светлыми, и оставляли за собой тонкие, белые следы, как царапины на голубом холсте. Две линии, параллельные, ровные, как будто кто-то провёл их по линейке.
— Истребители, — сказал я, и мой голос звучал спокойно, но внутри что-то дрогнуло — не от страха, а от предчувствия, от того самого ощущения, которое бывает, когда ты видишь что-то красивое и опасное одновременно.
— Финские? — спросила Элара.
— И финские, и нет, — ответила Киладоша, прищурившись. — Смотри: одна летит слева, другая справа. Одна — наша, другая… возможно, российская.
Она была права. В последние недели, после того как Финляндия и Россия стали действовать как союзники — после ракет, после объекта, после всего — в небе регулярно появлялись пары истребителей, которые проводили совместные учения. Финский и российский, бок о бок, как два ястреба, которые кружат над полем, проверяя, всё ли в порядке, нет ли чужаков, нет ли угрозы.
---
Они летели высоко, но постепенно начали снижаться, и чем ниже они спускались, тем отчётливее становились их очертания. Два истребителя — один финский, светло-серый, с сине-белыми опознавательными знаками на крыльях; другой — российский, чуть темнее, с триколором на хвосте. Они летели рядом, на расстоянии нескольких десятков метров друг от друга, и от этого зрелища захватывало дух: две машины, две страны, два пилота, которые когда-то могли быть врагами, а теперь летели плечом к плечу, как два крыла одной птицы.
— Красиво, — прошептала Эстелла, и её карандаш замер над блокнотом. Она не рисовала — она смотрела, и в её глазах, которые в последние недели стали такими серьёзными, такими взрослыми, на секунду мелькнуло что-то детское, простое, чистое: восхищение.
— А они быстро летят? — спросила Элара.
— Очень, — ответил я. — Быстрее звука. Но сейчас, наверное, медленнее, потому что делают манёвры.
— Манёвры — это что?
— Это когда они делают трюки в воздухе. Повороты, виражи, перевороты. Чтобы показать, что они умеют, и чтобы потренироваться.
Элара кивнула, и её глаза загорелись, как у ребёнка, который увидел аттракцион.
— А они сделают трюк? Ну, пожалуйста, пусть сделают!
---
Будто услышав её, истребители начали.
Первым начал финский. Он резко ушёл вверх, почти вертикально, как ракета, и от его двигателей вырвался огонь — короткий, яркий, как вспышка молнии. Потом он развернулся, перешёл в пикирование и пронёсся вниз, к земле, так быстро, что у нас всех перехватило дыхание. Но он не коснулся земли — за несколько сотен метров выровнялся и пошёл горизонтально, как стрела, и от этого рёва, от этого звука, который догнал его только сейчас, у нас задрожали стёкла.
— Ух! — крикнула Элара и захлопала в ладоши, забыв про булочку, которая едва не улетела с перил.
Российский истребитель не заставил себя ждать. Он тоже пошёл вверх, но не вертикально, а по дуге, и его движение было другим — не таким резким, не таким порывистым, а более плавным, как будто он не торопился, как будто знал, что успеет, что у него хватит времени. На вершине дуги он развернулся — носом вниз — и пошёл вниз, к земле, но не так круто, как финский, а под углом, как орёл, который планирует над полем. И на этом спуске он выпустил тепловые ловушки.
Это было зрелище, от которого невозможно было оторвать глаза.
Тепловые ловушки — это маленькие, яркие заряды, которые вылетают из-под крыльев и горят в воздухе, как фейерверк, как падающие звёзды, как искры от костра, только в сто раз ярче. Они рассыпались позади истребителя, как бисер, как россыпь огней, и каждая горела своим, отдельным пламенем — белым, жёлтым, оранжевым, — и от этого казалось, что самолёт разбрасывает за собой хвост из живого огня.
— О-о-о, — прошептала Элара, и её рот открылся так, что туда мог залететь голубь. — Это… это же… салют!
— Это тепловые ловушки, — объяснил я. — Чтобы обмануть ракеты, если кто-то попытается сбить самолёт. Ракета летит на тепло, а ловушка горячее, чем двигатель, и ракета летит за ловушкой, а не за самолётом.
— Защита, — тихо сказала Эстелла, и в её голосе было не восхищение, а понимание. — Они защищаются. Даже сейчас. Даже на учениях.
Киладоша стояла рядом и молчала, но её глаза — тёмные, внимательные — следили за истребителями с тем выражением, которое бывает у людей, которые видят красоту и одновременно понимают её цену. Красота эта была военной. Опасной. Смертельной. И от этого — ещё более красивой.
---
Финский истребитель тоже выпустил ловушки — но не так, как российский, а серией, одну за другой, как выстрелы, и они рассыпались в воздухе, как стая светлячков, которые зажглись и тут же погасли. Белые, яркие, слепящие, они оставляли в небе тонкие, рассеивающиеся следы, которые медленно таяли, как туман.
Потом два истребителя сошлись — не близко, не опасно, а на расстоянии, которое позволяло им видеть друг друга, лететь рядом, чувствовать присутствие другого. Они прошли параллельно, на одинаковой высоте, на одинаковой скорости, как два брата, которые идут рядом и знают, что ни один не отстанет. И на секунду — на одну, короткую, прекрасную секунду — они выглядели как одно целое: два крыла, два двигателя, два пилота, два ястреба, которые кружат над одной землёй, над одним народом, над одним миром.
— Они дружат? — спросила Элара.
— Они союзники, — ответил я. — Это значит, что они на одной стороне.
— А раньше они не дружали?
— Раньше… — я замолчал, подбирая слова. — Раньше они были на разных сторонах. Но потом мир изменился, и им пришлось стать на одну сторону.
Элара кивнула, не до конца понимая, но принимая, как принимают дети: без вопросов, без споров, просто веря, что если взрослые говорят «они на одной стороне», значит, так и есть.
---
А потом они начали трюки.
Финский истребитель первым сделал вираж — широкий, плавный, как круг, который чертит циркуль на бумаге. Он прошёл по дуге, наклонившись на крыло так, что его силуэт стал тонким, как бритва, и от этого движения по небу прошла волна, как рябь на воде. Потом он выровнялся, качнул крыльями — влево, вправо, как будто машут рукой — и прошёл прямо над нами, так низко, что мы увидели кабину, стекло, тень пилота внутри, и рёв был таким оглушительным, что Элара зажала уши, Эстелла присела, а Уголёк подпрыгнул, выгнул спину и фыркнул так яростно, будто самолёт лично его оскорбил.
Российский истребитель сделал другое: он прошёл низко, но не над нами, а в стороне, вдоль опушки леса, и от его пролёта верхушки деревьев качнулись, как от ветра, а листья сорвались и закружились в воздухе, как осенний снег. Потом он развернулся, пошёл вверх и сделал бочку — полный оборот вокруг собственной оси, как монета, которую подбросили в воздух, и в этом вращении его крылья мелькали на солнце, как лезвия, и блестели так ярко, что приходилось щуриться.
— Они играют, — сказала Элара, и в её голосе было не удивление, а восторг. — Они играют в небе, как птицы!
— Они тренируются, — поправила Эстелла, но без нажима, без строгости — как человек, который знает правду, но не хочет портить чужую радость.
Киладоша улыбнулась.
— Может, и то, и другое, — сказала она. — Может, они и тренируются, и играют. Потому что если ты не умеешь играть — ты не умеешь и воевать.
---
Они летали минут десять, может, больше, и за это время мы видели многое: и пикирование, и набор высоты, и виражи, и бочки, и тепловые ловушки, которые рассыпались в небе, как искры. И каждый раз, когда они выпускали ловушки, небо на секунду становилось другим — живым, горящим, полным света, и от этого было не страшно, а красиво, как будто мир на мгновение забыл о войне, об объектах, о фигурах в темноте, и просто смотрел на двух птиц, которые кружат в небе и бросают огонь.
Люди на улице тоже смотрели. Кто-то стоял, запрокинув голову, кто-то снимал на телефон, кто-то просто шёл и улыбался, потому что в этом зрелище было что-то такое, что поднимало дух, что заставляло чувствовать: мы не одни. Над нами — те, кто умеет. Те, кто готов. Те, кто может.
Снайперы на крышах, как всегда, стояли неподвижно, но я заметил, что один из них чуть повернул голову, следя за истребителями, и в его позе было что-то похожее на гордость. Его коллеги на земле, пилоты в небе — все они были частью одной системы, одного механизма, который работал, как часы, и каждый винтик знал своё место.
---
А потом…
Это произошло так быстро, что я не сразу понял, что случилось. Одно мгновение — и всё изменилось. Одно мгновение — и небо перестало быть красивым и стало страшным.
Финский истребитель шёл на вираже — крутом, быстром, на самом пределе, когда крыло почти вертикально, и центробежная сила давит на пилота, и каждая секунда — это борьба между скоростью и гравитацией. Российский истребитель шёл рядом, параллельно, но чуть выше — может, на пятьдесят метров, может, на сто — и их траектории, которые до этого были параллельными, вдруг начали сходиться.
Не потому что кто-то ошибся в расчётах — нет. Потому что ветер изменился. Или воздушный поток — тот самый невидимый, непредсказуемый поток, который бывает в воздухе, как течение в воде, который может толкнуть, дёрнуть, сместить. И он сместил.
Финский истребитель, который был на вираже, чуть просел — на метр, может, на два — и его правое крыло, которое было опущено, опустилось ещё ниже, и оно оказалось там, где в эту секунду должно было быть левое крыло российского истребителя, который шёл выше.
Столкновение.
---
Звук был таким, какого я никогда не слышал. Не взрыв, не грохот, не удар — а скрежет. Металл по металлу, сталь по стали, как будто два гигантских ножа скрестились в небе, и от этого скрещения родился звук, который резал уши, резал мозг, резал всё. Он был коротким — может, полсекунды — но в эти полсекунды вместилось всё: и треск, и скрежет, и хруст, и рёв, и тишина, которая наступила после.
Я увидел, как правое крыло финского истребителя — кончик, метра полтора, может, два — отломилось. Просто — отломилось, как ветка от дерева, и полетело вниз, вращаясь, кувыркаясь, блестя на солнце, как выброшенный кусок фольги. И левое крыло российского — тоже кончик, чуть меньше — отломилось следом, и полетело в другую сторону, и от него тянулся тонкий, чёрный след, как от карандаша, который провели по бумаге.
Два истребителя — два ястреба, которые секунду назад летели красиво, уверенно, гордо — дёрнулись. Финский качнулся влево, потерял равновесие, как человек, которому подставили подножку, и начал заваливаться на бок. Российский — качнулся вправо, и его нос опустился, и он начал идти вниз, не по прямой, а по дуге, как раненая птица, которая ещё пытается лететь, но уже понимает, что не сможет.
Элара закричала. Коротко, резко, как от боли, и закрыла лицо руками. Булочка упала с перил и полетела вниз, к голубям, но никто не смотрел на булочку. Все смотрели наверх, где два самолёта, которые секунду назад были символом силы и красоты, теперь падали.
---
Киладоша схватила Элару, прижала к себе, закрыла ей глаза ладонью. Эстелла застыла, и блокнот выскользнул из её рук, и листы разлетелись по балкону, как белые птицы, и она не стала их поднимать. Уголёк прижался к ноге Элары и тихо, жалобно мяукнул — не требовательно, не сердито, а так, как мяукают коты, когда чувствуют, что что-то не так.
— Прыгают! — крикнул я, и голос мой был хриплым, сдавленным, как у человека, который кричит сквозь воду. — Смотрите! Прыгают!
И они прыгали.
Сначала — финский пилот. Фонарь кабины отстрелился — вверх, в сторону, как пробка от шампанского — и за ним, через долю секунды, вылетел пилот. Не выпрыгнул, не выбрался — вылетел, как катапультированный, как ракета, и над ним тут же раскрылся парашют — белый, большой, купол, который наполнился воздухом и повис в небе, как цветок, как облако, как ответ на тот ужас, который мы только что видели.
Потом — российский. Тоже фонарь, тоже катапульта, тоже парашют — но его парашют был не белый, а оранжевый, и в этом была какая-то странная, горькая ирония: два пилота, два парашюта, два цвета, как два флага, как две страны, которые секунду назад летели вместе, а теперь падали вместе.
Парашюты раскрылись. Пилоты повисли под ними, как куклы, как марионетки, за которых дёргает невидимая рука неба, и медленно, очень медленно, начали спускаться. Один — чуть левее, к лесу. Другой — чуть правее, к полю, за которым начиналась окраина города.
А истребители — два изуродованных, обрубленных, лишённых крыльев куска металла — падали. Не медленно, как парашюты, а быстро, круто, как камни, как метеориты, как два ястреба, которым подбили крылья. Они падали, и от них валил дым — не чёрный, как от пожара, а серый, густой, как от костра, который только что залили водой. И звук — рёв двигателей, который ещё работал, но уже не мог удержать машину в воздухе, и этот рёв был таким отчаянным, таким страшным, таким живым, будто самолёты кричали, как раненые звери.
---
Финский истребитель упал первым. Он упал в лес — не в наш парк, а дальше, за дорогу, за тот лес, который тянулся вдоль берега озера. Мы увидели вспышку — ярко-оранжевую, как закат, — и через секунду звук: глухой, тяжёлый, как удар кулака по столу. И столб дыма — тёмный, густой — поднялся над деревьями, как змея, которая встала на хвост.
Российский упал следом — через три секунды, может, через пять. Он упал в поле, за окраиной, на пустую, болотистую землю, которая не была засажена, не была застроена, не была ничьей. Удар был мощнее — может, потому что упал под большим углом, может, потому что топливо ещё оставалось. Вспышка — белая, ослепительная. Звук — резкий, как выстрел, и за ним — эхо, которое покатилось по небу, как гром, и ещё, и ещё, пока не затихло где-то за горизонтом.
И тогда — тишина.
Не та тишина, которая бывает утром, когда всё спит. И не та, которая бывает после музыки, когда последняя нота ещё висит в воздухе. А та, которая бывает после удара, после катастрофы, после момента, когда мир трескается и ты не знаешь, что будет дальше. Тишина, которая давит на уши, на грудь, на сердце, и от которой хочется кричать, но не можешь.
---
Элара плакала. Не громко, не истерично — тихо, всхлипывая, уткнувшись в Киладошу, и её маленькие плечи вздрагивали. Киладоша держала её, гладила по голове, шептала что-то тихое, спокойное, как колыбельную, и в её голосе не было страха — только нежность, только тепло, только обещание: «Я здесь, я никуда не уйду».
Эстелла стояла у перил, бледная, как бумага, и смотрела на два столба дыма, которые поднимались над лесом и над полем, как два пальца, указывающие в небо. Её руки дрожали, но она не отворачивалась. Она смотрела — прямо, жёстко, с тем выражением, которое бывает у людей, которые видят беду и не могут отвести глаз, потому что должны видеть, должны знать, должны понимать.
— Они... они живы? — прошептала она, и голос её был таким тихим, что я едва расслышал.
— Они прыгнули, — ответил я. — Они катапультировались. Парашюты раскрылись. Значит — да. Живы.
— Но... они могли раниться? При катапультировании?
— Могли, — честно ответил я. — Катапульта — это не мягкая посадка. Это удар, перегрузка, риск. Пилоты часто получают травмы: позвоночник, рёбра, руки, ноги. Но они живы. Парашюты раскрылись — значит, они живы.
Эстелла кивнула, но не отрывала глаз от дыма. И я знал, что она думает о том же, о чём думал я: два пилота. Два человека. Два ястреба, которые упали. И то, что они живы — это чудо. Маленькое, тихое чудо, которое произошло посреди большого, громкого ужаса.
---
Через несколько минут небо наполнилось звуками. Сирены — далёкие, приближающиеся, со всех сторон. Вертолёты — два, может, три, которые появились из-за леса и пошли кругами над местом падения, как большие, шумные птицы. Машины скорой помощи — их было видно с балкона, как маленькие белые точки, которые мчались по дорогам к лесу и к полю. Пожарные — красные, яркие, с мигалками, которые вспыхивали на солнце, как пульс.
Город реагировал. Быстро, чётко, слаженно — как всегда. Как тогда, с объектом. Как тогда, с фигурой. Финляндия не теряла ни секунды: когда случалась беда, она не спрашивала, не обсуждала, не ждала — она действовала.
Уголёк, который всё это время стоял у ноги Элары, прижавшись к ней, вдруг поднял голову, посмотрел на небо, на вертолёты, на дым, и тихо, жалобно мяукнул. Не как обычно — требовательно, сердито, — а тихо, как будто спрашивал: «Это что? Зачем? Кому это было нужно?»
Элара, не открывая глаз, опустила руку и погладила его. Он мурлыкнул — тихо, неуверенно, как будто сам не верил, что мурлычет, но не мог не мурлыкать, потому что от этого становилось чуть легче.
---
Через час по телевизору передали краткое сообщение. Я включил новости, и мы все сидели на диване — Элара, которая перестала плакать, но всё ещё была тихой и бледной; Эстелла, которая больше не смотрела в окно, но держала блокнот в руках и не открывала его; Киладоша, которая сидела рядом со мной, и её пальцы были переплетены с моими; и Уголёк, который устроился у Элары на коленях и делал вид, что спит, но его уши поворачивались к каждому звуку.
Диктор — спокойная, серьёзная женщина с короткими волосами и круглыми очками — говорила на финском, и я переводил:
«Во время совместных учебных манёвров Воздушных сил Финляндии и России произошло столкновение двух истребителей. Оба пилота катапультировались и были найдены спасательными службами. Состояние обоих пилотов оценивается как тяжёлое, но стабильное. Один из пилотов — финский — получил переломы рёбер и повреждение позвоночника. Второй — российский — получил переломы обеих ног и сотрясение мозга. Оба пилота находятся в больницах — один в Хельсинки, другой в военном госпитале на российской территории. Жизни их вне опасности. Причина столкновения — воздушная турбулентность, которая привела к смещению одного из самолётов. Расследование продолжается».
Я замолчал. Элара подняла голову.
— Они... выживут? — спросила она.
— Да, — ответил я. — Тяжёлые травмы, но они выживут.
— Сломанные рёбра... — прошептала Эстелла. — И позвоночник. И ноги. Это... надолго?
— Да, — честно сказал я. — Это надолго. Переломы заживают неделями, месяцами. Позвоночник — дольше. Но они выживут. Они будут ходить. Они будут летать — если захотят.
— А если не захотят? — тихо спросила Элара.
Я посмотрел на неё. Она была маленькой, с помпоном на шапке, с красными глазами и крошками булочки на щеке, и её вопрос — «а если не захотят?» — был таким взрослым, таким серьёзным, таким не по-детски точным, что мне стало больно.
— Тогда они не будут, — сказал я. — И это их право. Потому что они уже сделали достаточно. Они уже полетели. Они уже рисковали. И если после этого они решат не летать — это не слабость. Это мудрость.
Элара кивала, но я видел, что она не до конца понимает. Для неё мир всё ещё делился на простых и сложных, на смелых и трусливых, на тех, кто летает, и тех, кто не летает. Она ещё не знала, что между этими полюсами — целый мир, целый океан, целая жизнь, в которой можно быть смелым и осторожным одновременно, и это не противоречие, а правда.
---
Киладоша встала, пошла на кухню и через несколько минут вернулась с подносом: чашки с тёплым какао, булочки, тарелка с нарезанным яблоком. Она поставила поднос на стол, раздала чашки, и мы сели — все вместе, на диване, с какао в руках и котом на коленях.
— Вы знаете, что они — герои? — сказала Киладоша, и голос её был тихим, но твёрдым. — Не потому что они упали. А потому что они полетели. Потому что они были там, наверху, делали то, что умеют, защищали небо, которое над нами. И они заплатили за это. Сломанными рёбрами, сломанными ногами, сломанным позвоночником. Они заплатили — за то, чтобы мы могли стоять на балконе, пить какао и смотреть на небо.