Жизнь с любовью 2

— Что планирует Москва?

Пауза. Длинная. Такая длинная, что я услышал, как он дышит — неровно, с задержкой, как человек, который решает, сказать или нет.

— Москва планирует то, чего не планируют при обычных операциях. Это всё, что я могу сказать.

Связь оборвалась. Я стоял с телефоном и думал: «то, чего не планируют при обычных операциях». Что это значит? Что такое «необычная операция»? Что может быть необычнее, чем бомбардировка колонны на трассе?

Многое. Как выяснилось — многое.

---

Киладоша выслушала молча.

Она сидела на кухне, руки сложены на столе, пальцы переплетены — жест, который я знал: так она делала, когда внутри всё кипело, а снаружи нужно было оставаться ровной. Пять лет я видел этот жест, и пять лет знал, что за ним стоит, и пять лет не мог ничего сделать, кроме одного — быть рядом.

— «Необычная операция», — повторила она. — Что это может быть?

— Не знаю. Может, десант. Может, спецоперация. Может, что-то крупнее.

— Крупнее, чем бомбардировка?

— Крупнее.

Она посмотрела на меня. Долго. С тем взглядом, который читал меня насквозь, от которого нельзя спрятаться, который видит то, что я прячусь даже от себя.

— Ты знаешь, — сказала она. — Ты догадываешься.

— Догадываюсь.

— Скажи.

— Если «Пантирь» работает и авиация не подходит — остаются ракеты. Дальнего действия. Не те, что били по колонне на трассе. Другие. Тяжелее.

— Настолько тяжёлые, что это «необычная операция»?

— Настолько тяжёлые, что их не применяют против колонн. Их применяют против целей, которые нельзя уничтожить иначе. Бункеры, штабы, укреплённые позиции. Городские кварталы, если нужно.

— Грозный.

— Да.

Киладоша закрыла глаза. Открыла. В них не было страха — было понимание. Понимание того, что означает удар по Грозному. Город, в котором живут люди. Люди, которые не Марченко. Люди, которые просто живут, ходят на работу, кормят детей, заплетают косы, рисуют в блокнотах. И по городу, в котором они живут, может ударить ракета, которая предназначена не для них, но не различает — для кого.

— Гражданские, — сказала она.

— Да.

— И Москва это понимает?

— Понимает.

— И всё равно?

— И всё равно. Потому что Марченко — не маленькая проблема. Это вам не маленькая страна, где можно решить всё полицейской операцией. Он взял танки и пошёл на столицу. Он обстреливал города. Он убил людей. Если его не остановить сейчас — он вернётся, и вернётся сильнее. Москва это знает. И готова заплатить.

— Заплатить кем?

— Теми, кто окажется рядом.

Тишина. Тяжёлая, как бетонная плита, которая легла на стол между нами. Киладоша не плакала. Не кричала. Не спорила. Она молчала, и в этом молчании было всё: и гнев, и боль, и понимание, и бессилие, и — глубоко, так глубоко, что нужно было нырнуть на самое дно, чтобы найти — согласие. Не с ударом. С необходимостью. А между этими двумя вещами — пропасть, которую невозможно перешагнуть, но которую она, как жена, как мать, как человек, который знал, что такое защита, — приняла.

---

Наступил четвёртый день.

Небо над Москвой было чистым — впервые за неделю. Голубое, высокое, с тонкими перистыми облаками, которые тянулись с запада, как нити, и в этих нитях не было ничего зловещего, только красота, и от этой красоты было больно, потому что небо, которое красиво, — это небо, которое не знает, что готовится под ним.

Я получил сообщение в шестнадцать тридцать. От того же знакомого, из штаба. Два слова:

«Сегодня ночью.»

Я перечитал. Удалил. Посмотрел на Киладошу, которая развешивала бельё на балконе — майки Элары, свои футболки, Эстеллину кофту, — и бельё развевалось на ветру, чистое, белое, как флаги, которых никто не видел.

— Киладоша.

Она обернулась. Увидела моё лицо. Не сказала ничего — просто кивнула, как будто я подтвердил то, что она уже знала. Бельё осталось на верёвке, и она вошла в дом, и закрыла балконную дверь, и села на стул, и сложила руки.

— Когда?

— Ночью.

— Что?

— Не знаю точно. Но ночью.

— Мы должны уехать?

— Нет. Удар будет не здесь. Далеко. Мы в безопасности.

— «В безопасности» — это слова. Не состояние.

— Знаю. Но сегодня — да, в безопасности. Удар будет на юге.

Она кивнула. Потом встала, пошла наверх, и я слышал, как она ходит по комнатам — проверяет Элару, которая делала уроки, проверяет Эстеллу, которая рисовала, проверяет Уголька, который спал на кровати Элары, занимая подушку. Она проверяла, как командир проверяет позиции перед боем — молча, быстро, касаясь каждого, убеждаясь, что все на месте, что все живы, что все здесь.

---

Вечер был обычным.

Ужин — картошка с курицей, которую Киладоша приготовила с той же аккуратностью, с какой готовила всегда, и которая была вкусной, и от этой вкусности хотелось плакать, потому что вкусная еда в доме, который может в любой момент перестать быть нужным, — это парадокс, который сломает мозг, если думать слишком долго.

Элара рассказывала про школу — что-то про Машу, которая подралась с Дашей из-за ластика, и про учителя математики, который рассказал шутку, и никто не понял, и Элара объяснила, и все засмеялись, и она была горда собой, и её глаза горели тем огнём, который горит только у детей — живым, чистым, незнакомым с тьмой.

Эстелла молчала. Ела медленно, тщательно, как делала всё — тщательно. Она не смотрела на нас, но я знал, что она слушает. Эстелла всегда слушала, даже когда казалось, что нет. Она впитывала всё, как губка, и блокнот в её кармане был полон того, что она впитала, и я боялся думать, что в этом блокноте.

Киладоша улыбалась. Улыбка была натянутой, как струна, но Элара не замечала, и это было главное. Эстелла замечала, но не подавала вида, и это было второе главное. А я — я замечал и натянутость, и то, как Эстелла не подаёт вида, и от этого двойного замечания мне было тяжело, как от груза, который лежит не на плечах, а на сердце.

После ужина Киладоша уложила Элару. Поздно — в десять, а не в девять, как обычно, потому что Элара просила «ещё пять минут», и Киладоша дала не пять, а тридцать, потому что сегодня можно было. Эстелла ушла сама, без слов, с блокнотом, и я слышал, как она легла на свой матрас на полу, и тишина, которая пришла после, была тишиной человека, который не спит, но притворяется.

---

В половину первого ночи я стоял у окна.

Москва спала. По-настоящему — не как в дни обстрелов, когда сон был притворством, а сейчас — по-настоящему. Фонари горели, окна темнели, улицы пустели, и город дышал ровно, медленно, как спящий зверь, которому снится что-то тёплое и далёкое.

Киладоша не спала. Сидела на кровати, в своей серой кофте, с телефоном на коленях, и экран не горел — она не смотрела, просто держала, как держат руку близкого человека, не ради слов, а ради присутствия.

— Скоро? — спросила она.

— Скоро.

— Ты нервничаешь.

— Да.

— Я тоже. Но не из-за удара. Из-за того, что будет после.

— После?

— После. Когда всё закончится. Когда Марченко не станет. Что будет с теми, кто шёл за ним? С теми, кто был рядом? С городом, по которому ударят? С теми, кто выживет и будет помнить?

— Не знаю.

— Вот. Ты не знаешь. Никто не знает. Все думают об ударе. Никто не думает о после.

Она была права. Она всегда была права в том, что касалось не техники, не стратегии, а людей. Я думал о ракетах, о траекториях, о целях, о времени подлёта. Она думала о женщинах в Грозном, которые будут стоять у окон и ждать мужей, которые не вернутся. О детях, которые будут спать, когда небо загорится. О стариках, которые помнят прежние войны и думали, что больше не увидят.

— Это вам не маленькая страна, — сказал я. — Это большая страна, и в ней большие проблемы, и большие решения, и большие жертвы.

— Жертвы — не большие и не маленькие. Жертвы — это жертвы. Для той матери, которая потеряет ребёнка, не имеет значения, большая страна или маленькая.

Я молчал. Потому что возразить было нечем. Потому что она говорила правду, и правда не нуждалась в подтверждении, и не терпела возражений, и оставалась правдой, даже когда молчала.

---

В два часа ночи началось.

Я не видел. Не слышал. Но знал — чувствовал, как чувствуют приближение грозы, когда ещё нет ни молнии, ни грома, но воздух уже наэлектризован, и волосы на руках встают, и кожа покрывается мурашками, и ты знаешь: сейчас.

Где-то далеко — за тысячи километров — открывались пусковые установки. Шахтовые, на тяжёлых машинах, которые стояли в лесу, в полях, на базах, рассредоточенных по стране, и каждая машина была неприметной, серой, как асфальт, и никто бы не подумал, глядя на неё, что внутри — смерть, упакованная в металл, ждущая команды.

Команда пришла в два тридцать.

Кодированный сигнал, прошедший через спутники, через защищённые каналы, через те провода, которые не значились ни на одной схеме, и дошёл до каждой машины, до каждого расчёта, до каждого человека, который сидел у пусковой установки и ждал. Ждал, как ждут всю жизнь — не зная, дождутся ли, и надеясь, что не дождутся.

В две тридцать пять — первый залп.

Ракеты «Калибр». Крылатые, дозвуковые на маршевом участке, с ядерной боевой частью — нет, не ядерной. Обычной, но мощной, с зарядом в четыреста килограммов, которого достаточно, чтобы превратить укреплённый бункер в кратер. Они стартовали с пусковых установок в Краснодарском крае — не с кораблей, с береговых комплексов, и старт был виден за десятки километров: столб огня, затем — точка, поднимающаяся в небо, оставляя за собой белый след, как карандаш, который провёл линию по чёрной бумаге.

Шесть ракет. Шесть белых следов, которые поднялись в ночное небо и ушли на юго-восток, к Грозному, к тому месту, где Марченко думал, что безопасен. Где он привёл технику в порядок, где пополнил ряды, где починил «Пантирь» и развернул радар, и радар вращался, и небо было закрыто, и он думал: «Я готов».

Он не был готов.

Потому что «Калибр» — не самолёт. «Калибр» летит низко, на высоте пятидесяти метров, огибая рельеф, прячась за холмами и лесами, и радар «Пантиря», как бы ни был он хорош, не видит цель, которая летит за холмом на высоте пятиэтажного дома. «Калибр» — это змея, которая ползёт по земле, и змею не видно, пока не укусит.

«Пантирь» засёк первую ракету за тридцать километров — слишком поздно, слишком низко. Ракета шла на малой высоте, и радар, настроенный на средние и высокие цели, пропустил её. Перехватчик ушёл вверх, развернулся, пошёл вниз — и промахнулся. Ракета проскочила зону поражения и пошла дальше, к цели, и «Пантирь» не успел — три секунды, вечность, и ракета прошла.

Вторая. Третья. Четвёртая. «Пантирь» работал — радар вращался, ракеты уходили, но «Калибры» шли низко, и одни перехватывались, а другие нет, и те, что не перехватывались, шли вперёд, неумолимо, точно, к целям, которые были заданы заранее — штаб Марченко, позиция «Пантиря», склад боеприпасов, казарма, где спали люди.

---

В два сорок пять — основной удар.

Время, которое потом войдёт в учебники, в хроники, в память тех, кто был жив в эту ночь и кто не спал, и кто слышал, или видел, или знал.

В два сорок пять ночи были запущены ракеты другого типа. Не «Калибр» — другое. Тяжелее. Страшнее. То, о чём говорят шёпотом, что упоминают только в связи с крайними случаями, когда цель не может быть уничтожена ничем иным, когда обычное оружие бессильно, когда нужно не поразить, а стереть.

Система «Орешник».

Ракеты, которые шли на гиперзвуковой скорости — не тысячи километров в час, а больше, намного больше, скорости, при которой воздух перед ракетой превращается в плазму, и ракета горит, но не сгорает, потому что горение — это её защита, её броня, её право пройти сквозь любую систему ПВО, сквозь любой «Пантирь», сквозь любую оборону, потому что нет системы, которая способна перехватить объект, летящий со скоростью, недоступной человеческому восприятию.

«Орешник» — не имя. Это приговор. Приговор, который не обжалуется, не отменяется, не отсрочивается. Ракета, которая не предупреждает, не пугает, не демонстрирует. Она приходит — и всё.

Три ракеты «Орешник». Запущенные с позиции, которая не значилась на картах, с базы, которая не имела названия, людьми, которые не имели имён — только номера и коды.

Первая — по штабу Марченко.

Штаб был в Грозном, в здании бывшего административного центра, переоборудованном, укреплённом, с подвалом, который Марченко считал надёжным. Он был там. В эту ночь — в два сорок пять — он был там, в подвале, за столом, с картой, с телефоном, с тем спокойным выражением лица, которое не покидало его ни в атаке, ни в отступлении, ни здесь. Он был там, и он думал, что безопасен. Что «Пантирь» закрывает небо. Что стены держат. Что подвал — глубокий. Что он — Марченко, полковник, человек, который прошёл войну и остался жив, — неуязвим.

Ракета «Орешник» пробила крышу здания, как игла пробивает фольгу. Не разрушила — пробила, прошла сквозь перекрытия, сквозь бетон, сквозь арматуру, как будто их не было, и вошла в подвал, и там, в подвале, в замкнутом пространстве, в который не проникал свет и не выходил звук, — взорвалась.

Взрыв в замкнутом пространстве — это не взрыв на открытом воздухе. На открытом воздухе волна уходит во все стороны, рассеивается, слабеет. В замкнутом — она идёт по стенам, отражается, складывается, усиливается, и давление подскакивает до значений, при которых бетон крошится, как печенье, а человек перестаёт быть человеком.

Подвал перестал существовать. Не разрушался — перестал, как перестаёт существовать пузырь, который лопнул. Стены сложились внутрь, потолок упал, и всё, что было внутри — стол, карта, телефон, человек, который сидел за столом и смотрел на карту, — всё это стало частью обломков, неразличимым, неделимым, необратимым.

Вторая — по «Пантирю».

Ракета нашла его по тепловому следу радара, который работал, который вращался, который излучал, и который был маяком — ярким, горячим, видимым издалека. «Пантирь» попытался перехватить — ракета перехватчика ушла вверх, развернулась, пошла на цель, но цель шла так быстро, что система наведения не успела — не хватило долей секунды, и «Пантирь», который держал небо два дня и две ночи, который сбил самолёты и вертолёты, который был щитом и мечом, — перестал быть.

Третья — по складу боеприпасов.

Склад был на окраине Грозного, в старом здании, которое пережило две войны и должно было пережить третью, но не пережило. Ракета «Орешник» вошла в склад, и детонация пошла — не один взрыв, а серия, десятки, сотни, боеприпасы рвались один за другим, как попкорн на сковороде, только каждый «попкорн» был размером с машину, и каждый — смерть, и столб огня поднялся над Грозным, и этот столб был виден за десятки километров, и люди, которые стояли у окон и смотрели на небо, видели его — оранжевый, ревущий, рвущийся к облакам, — и понимали, что это не гроза, не зарево, не пожар. Это — конец.

---

Я не видел этого.

Я был в Москве, в своём доме, у своего окна, и смотрел на своё небо — чистое, звёздное, безмятежное. Но я знал. Чувствовал. Телефон молчал — все молчали, все ждали, и ожидание было тяжелее знания, потому что знание — это точка, а ожидание — это растянутая бесконечность, в которой можно想象ить всё что угодно, и всё что угодно — мало.

Киладоша сидела рядом. Не спрашивала. Не говорила. Держала мою руку — крепко, как держат якорь, и я не знал, кто из нас якорь, а кто корабль, и, может быть, мы были оба и тем, и другим, и это было правильно.

В три часа ночи телефон ожил.

Голос — тот же, из штаба, — был другим. Не тихим, не быстрым, не осторожным. Пустым. Голос человека, который видел то, что не предназначено для глаз, и теперь говорил, потому что говорить — это единственное, что осталось, чтобы не сойти с ума.

— Всё. Конец.

— Что — всё?

— Всё. Марченко. Штаб. «Пантирь». Склад. Всё.

— Он…

— Его нет. Понимаешь? Его нет. Не ранен, не схвачен, не в бегах. Нет. Подвал… от подвала ничего не осталось. Ничего. Ни тела, ни мебели, ни стены. Кратер. Просто кратер.

Я молчал. Телефон молчал. Мир молчал.

— «Орешник»? — спросил я.

— Да. И «Калибры». И «Орешник». Вместе. Сначала «Калибры» пробили ПВО, потом «Орешник»… «Орешник» — это не оружие. Это — конец. Для всего, что стоит на пути.

Связь оборвалась. Или не оборвалась — просто говорить было нечего.

Киладоша смотрела на меня. Не спрашивала — ждала. Ждала, когда я скажу, потому что по моему лицу она уже читала ответ, но хотела услышать, потому что слова — даже страшные — делают страшное реальным, а реальное — переносимым. Иногда. Не всегда. Но иногда.

— Его нет, — сказал я. — Марченко. Убит.

Она закрыла глаза. Не от боли — от чего-то другого. Облегчения? Нет, не облегчения. От понимания, что это — конец одной главы и начало другой, и что конец одной угрозы не означает конец страха, а означает, что страх меняет форму, переходит из одного в другое, из одного человека в многих, из одной ночи в годы.

— Гражданские? — спросила она.

— Не знаю. Наверное, есть. Грозный — город, и по городу… Наверное, есть.

— Наверное, — повторила она. И в этом «наверное» было столько боли, что хватило бы на сто домов, на сто семей, на сто ночей.

---

Утром выступил президент.

Не сразу — в десять, после того как информация была проверена, перепроверена, подтверждена теми, кто имел право подтверждать, и подготовлена для тех, кто имел право знать.

Киладоша включила телевизор. Мы сидели на диване — Киладоша, я, и между нами — Элара, которая не понимала, зачем мы смотрим новости вместо мультиков, но не возражала, потому что чувствовала: это важно. Эстелла стояла у стены, с блокнотом, и рисовала — не огонь, не дом. Линию. Прямую, горизонтальную, через весь лист. Линию, которая делила лист пополам: верх и низ. До и после.

Президент говорил. Лицо — спокойное, усталое, с тем выражением, которое бывает у людей, которые приняли решение и живут с ним, и решение тяжёлое, и жить тяжело, но решение принято, и назад дороги нет.

«Дорогие соотечественники. Граждане России.

В ночь на четырнадцатое сентября вооружённые силы Российской Федерации нанесли точечный удар по позициям незаконного вооружённого формирования, действовавшего под командованием бывшего полковника Алексея Николаевича Марченко. Удар был нанесён после исчерпания всех иных возможностей нейтрализации угрозы, которую представляло данное формирование для безопасности Российской Федерации.

В результате удара командный пункт формирования уничтожен. Личный состав, находившийся в пункте, — уничтожен. Зенитный комплекс, прикрывавший позиции, — выведен из строя. Склад боеприпасов — уничтожен.

Командующий формированием, Алексей Николаевич Марченко, находился в командном пункте в момент удара. Его гибель подтверждена.»

Пауза. Президент поднял глаза от бумаги и посмотрел в камеру, и в этом взгляде не было триумфа, не было радости — была тяжесть. Тяжесть человека, который отдал приказ, за который будут платить. Не он — другие. Не сегодня — всегда.

«Я понимаю, что любое применение силы, особенно силы такого масштаба, вызывает вопросы. Я понимаю, что за каждым ударом стоят не только военные цели, но и человеческие жизни. Это решение было самым трудным за всё время моего нахождения на посту. Оно было принято не потому, что было лёгким, а потому, что не принять его было невозможно. Марченко и его формирования представляли прямую угрозу суверенитету и территориальной целостности Российской Федерации. Угроза была подтверждена неоднократно: обстрел Ростова, удары по Подольску, Бронницам, Коломне, Домодедову, попытка наступления на Москву. Оставлять эту угрозу — означало бы ждать нового удара. Ждать — значило бы предать тех, кто уже пострадал. Мы не стали ждать.

Гражданские потери — к сожалению, есть. Точная информация уточняется. Каждый случай будет расследован. Каждая семья получит помощь. Это — мой приказ, и он будет исполнен.

Российская Федерация — большая страна. Это вам не маленькая страна, где конфликты решаются полицейскими операциями и точечными арестами. В большой стране — большие проблемы. Большие проблемы требуют больших решений. Большие решения — большая ответственность. Я принимаю эту ответственность. На себя. Полностью.»

Экран погас. Киладоша выключила телевизор — не сразу, через несколько секунд, будто давая словам дойти, впитаться, занять место в воздухе, в стенах, в нас.

Элара сидела молча. Не понимала — не всё, не до конца. Но чувствовала, что случилось что-то большое, что-то, что изменило мир, в котором она жила, и этот мир стал другим, и обратной дороги нет. Она не спрашивала. Не плакала. Прижалась к Киладоше и молчала, и Киладоша обняла её, и они сидели — мать и дочь, — и молчали, и молчание было разговором, который вёлся на языке, старшем слов.

Эстелла рисовала. Линия — прямая, горизонтальная — была готова. Теперь она рисовала над ней. Не дом. Не огонь. Солнце. Маленькое, в верхнем углу листа, неумело нарисованное, с прямыми лучами, как рисуют дети. Солнце — над линией. Над тем, что было «до». Над тем, что будет «после».

— Эстелла, — позвала Киладоша. — Это солнце?

— Да, — ответила она. — Оно ещё не взошло. Но оно есть.

---

Я встал. Подошёл к окну. Москва была за стеклом — живая, тёплая, шумная, обычная. Машины, люди, фонари, птицы на проводах. Город, который не знал, что в эту ночь, в тысяче километров, три ракеты, выпущенные из безымянного леса, положили конец человеку, который хотел этот город взять. Город не знал — и продолжал жить, и в этом продолжении было всё: и забвение, и память, и жизнь, и смерть, и всё, что между ними.

Киладоша подошла. Встала рядом. Обняла — не руками, плечом, просто прижалась, как прижимаются к стене, когда устали стоять, и стена держит.

— Кончилось, — сказала она.

— Да.

— Нет. Не кончилось. Марченко — кончился. А то, что он начал, — нет. Люди, которые шли за ним, — они остались. Не все погибли. Те, кто был на складе, в казарме, — их выжившие. И те, кто был в городе, кто принимал его, кто помогал, — они остались. И они помнят. И они будут помнить.

— Я знаю.

— И что?

— И ничего. Мы живём дальше. С этим знанием. С этой памятью. С этим страхом, который не уходит, а прячется. Мы живём — потому что нет другого выбора. Потому что жить — это единственное, что мы можем делать хорошо. Я — не военный. Ты — не военный. Элара — не военный. Эстелла — не военный. Уголёк — не военный. Мы — семья. И семья не воюет. Семья — ждёт, растит, кормит, заплетает косы, рисует солнце, которое ещё не взошло.

— «Оно ещё не взошло. Но оно есть», — повторила Киладоша слова Эстеллы, и голос её дрогнул — не от слёз, от чего-то другого, что не имеет названия, что стоит между слезами и улыбкой, между концом и началом, между ночью и утром.

— Оно есть, — сказал я. — Всегда есть.

---

Днём пришли подробности.

Гражданские потери в Грозном — одиннадцать человек. Одиннадцать жизней, которые не были Марченко, не были его солдатами, не были его целью, не были ничем, кроме жизней, которые жили в городе, в котором Марченко выбрал свой штаб, и город за это заплатил.

Одиннадцать. Из них — трое детей.

Я не стал говорить это вслух. Киладоша знала — она читала новости, пока Элара была наверху, пока Эстелла рисовала. Она знала и молчала, и в этом молчании было всё: и гнев на Марченко, который выбрал город, зная, что город может пострадать, и гнев на тех, кто нанёс удар, зная, что город пострадает, и гнев на себя, за то, что не может ничего изменить, и гнев на мир, который устроен так, что одиннадцать человек умирают, потому что один человек решил, что имеет право решать за всех.

— Одиннадцать, — сказала она мне, когда мы остались одни. — Трое детей.

— Да.

— И президент сказал, что «каждая семья получит помощь».

— Сказал.

— Помощь. Что такое помощь для матери, у которой нет ребёнка? Что ей дадут? Деньги? Квартиру? Психолога? Что?

— Не знаю.

— Никто не знает. И никто не даст ей то единственное, что ей нужно — вернуть. И поэтому «помощь» — это слово, которое ничего не значит, и которое говорят, чтобы казаться человечными после того, как были бесчеловечны.

Я молчал. Она была права. Она всегда была права в том, что касалось боли. И от этой правоты было тяжело, как от камня, который нельзя убрать, потому что он — правда, и правда тяжелее всего.

---

Вечером мы сидели на кухне.

Яичница. Кривая, подгоревшая, с изюмом, который Элара снова подбросила, и Киладоша снова не заметила, и никто не жаловался, потому что это была яичница, и она была дома, и дом был цел, и мы были вместе, и за окном была не война, а вечер, и вечер был тёплым, и Москва шумела, и шум был живым, и жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Элара ела и рассказывала про школу. Эстелла рисовала солнце. Киладоша сидела рядом со мной, и её рука лежала на моей руке, и рука была тёплая — всегда тёплая, даже сейчас, даже после всего.