Повод к вызову. Скорая приезжает ко всем

Глава 1. Три ампулы

Костя Лапшин пришёл на подстанцию за сорок минут до начала смены, слишком рано, чтобы оказаться полезным, и вполне вовремя, чтобы успеть испугаться.

Люди в первый рабочий день делятся на две категории. Одни опаздывают и потом месяц доказывают, что это случайность. Другие приходят заранее, садятся под дверью начальства и сорок минут наблюдают, как их надежды на нормальную жизнь медленно портятся без холодильника. Костя принадлежал ко вторым.

Я заметила его из лекарственной комнаты. Он стоял в коридоре в новой синей форме, ещё жёсткой от фабричной пропитки, с фонендоскопом на шее и блокнотом в нагрудном кармане. На плече висел рюкзак, из которого торчал пластиковый контейнер такого размера, словно молодой человек собирался не на суточное дежурство, а в экспедицию на Север. Сам он пока не знал, что прикреплён к тринадцатой бригаде. Я тоже не знала. В тот момент меня гораздо сильнее занимал открытый сейф и две ампулы, которые лежали на верхней полке вместо положенных пяти.

– Трёх нет, – сообщила Нина Аркадьевна голосом человека, который надеялся, что нехватка исчезнет после правильной формулировки.

– Я вижу, – сказала я. – Пытаюсь понять, почему две оставшиеся смотрят на меня, а не пять.

Мутноватая жидкость внутри ампул медленно ползла против наклона. На этикетках мелким ведомственным шрифтом значилось:

AQUA VITA. Для служебного применения. Не замораживать, не кипятить, воскрешение проводить только после согласования главврача.

Эта надпись появилась после истории в Бирюлёве, где практикант решил, что согласование требуется только для кипячения. Практиканта потом перевели в другое учреждение, подальше от сильнодействующих препаратов и мёртвых. Воскрешённого тоже перевели, хотя тот сопротивлялся, ругался и требовал вернуть его на прежнее место работы. Формально он числился умершим, а вакансию уже занял племянник заведующего. Живая вода многое исправляет в организме, но против кадровой политики бессильна.

Нина Аркадьевна держала журнал расхода двумя пальцами, будто боялась заразиться от него административной инфекцией.

– По накладной было пять ампул, Татьяна Сергеевна. Расход не отмечен, пломба цела, а сейф вчера открывался вашим ключом.

– Моим ключом вчера открывали шкаф с бахилами, потому что замок опять сломался. Если продолжить вашу логику, я ещё и бахилы воскресила.

– Замки сами не ломаются.

– Этот не сломался. Он принял решение больше здесь не работать. Я его понимаю.

Она сняла очки и посмотрела на меня с укором. Начальство любит вызывать у подчинённых совесть взглядом, но после двадцати лет на скорой совесть приобретает профессиональный иммунитет и реагирует только на угрозу уголовного дела.

За эти годы я усвоила, что исчезнуть на подстанции может всё: бинты, бахилы, исправный тонометр, премия и надежда закончить смену вовремя. Однажды пропала дверь от кладовой. Не то чтобы её украли, просто утром она была, а после обеда остался проём и записка: «На ремонте». Дверь вернули через полгода, чужую. Но препарат особого учёта, это было другое дело. Вместе с ним почти неизбежно появляются комиссия, служебная записка и человек из управления, задающий вопрос: «Как вы можете это объяснить?».

Объяснить я могла многое. Почему в июле батареи тёплые, а кондиционер дышит мокрой собакой. Почему родственники сначала дают больному все таблетки из домашней аптечки, потом выбрасывают упаковки, а к нашему приезду дружно теряют память. Почему мужчина с болью за грудиной вызывает скорую, после чего сорок минут принимает душ, потому что «в больницу грязным неудобно». Но три пропавшие ампулы живой воды я объяснить не могла. И это раздражало сильнее, чем открытое окно при работающем кондиционере.

За дверью кто-то осторожно зашуршал. В щели сначала показались большие внимательные глаза, уже слегка виноватые, а потом и всё лицо.

– Извините, пожалуйста, – сказал Костя. – Мне велели отметиться у заведующей. Я, наверное, не вовремя?

Нина Аркадьевна захлопнула журнал, я закрыла сейф. Ампулы внутри тихо звякнули. Костя успел заметить этикетку, и в уголке его рта дрогнула улыбка. Он решил, что «живая вода» это местный профессиональный прикол, и хотел показать, что шутку понял.

Хороший мальчик. Совершенно непригодный для нашей бригады.

– Представляйтесь, – сказала Нина Аркадьевна, возвращая на лицо административное выражение.

– Лапшин Константин Игоревич, медбрат. Сегодня первый день.

– Это видно, – заметила я.

Он машинально поправил фонендоскоп. Опытные сотрудники скорой не носят его на шее без необходимости. Во-первых, мешает. Во-вторых, выдаёт надежду. А надежда на работе цепляется за дверные ручки и быстро рвётся.

Костя протянул паспорт, направление и ещё несколько бумаг, аккуратно разложенных по прозрачным файлам. От волнения он, кажется, подготовился даже к проверке военной прокуратуры. Нина Аркадьевна просмотрела верхний лист, нахмурилась и произнесла:

– Тринадцатая бригада.

– Простите, а что с ней? – Костя улыбнулся неуверенно. – Мне говорили, что распределят на линейную.

Я забрала направление. В графе назначения действительно стояло: «Бригада № 13, медбрат». Ниже красовались подпись кадровички и перевёрнутая печать, надёжный признак того, что документ обрёл государственную силу случайно.

– Нет, – сказала я.

– Да, – устало ответила заведующая.

– Он не к нам. У нас должен быть Павлов.

– По документам к вам направлен Лапшин. Если кадры перепутали папки, после проверки разберёмся.

– Пусть разберутся сейчас и перепутают обратно.

Нина Аркадьевна вздохнула. Вера начальства в непогрешимость документов сохраняется ровно до того момента, когда приходится искать виноватого среди людей с таким же окладом.

– Кадровик в отпуске, заместитель на больничном, а в управлении ремонтируют архив. До окончания внутренней проверки переводов не будет.

– Какая связь между пропавшими ампулами и этим хомячком в медицинской форме?

Костя перестал улыбаться и прижал папку к животу. По клиническому состоянию он был здоров, но умеренно тревожен. По степени опасности – бесполезен. А по количеству будущих объяснительных – катастрофа районного масштаба.

– Татьяна Сергеевна, – укоризненно произнесла заведующая. – Не надо называть нового сотрудника хомячком.

– Хорошо. Тогда уточню официально, зачем тринадцатой бригаде человек, который при виде нарушения первым делом спросит, куда сообщать?

Костя покраснел, но не отступил. Это было первым признаком характера. Или он просто не понял, что ему уже предлагают спасаться.

– Я могу работать, – сказал он, стараясь говорить спокойно. – Практику проходил в приёмном отделении, ставлю системы, делаю внутривенные, сердечно-лёгочную реанимацию знаю. Есть характеристика от старшей сестры, очень хорошая.

Он полез в папку, готовый предъявить документальное подтверждение собственной пригодности.

– Не сомневаюсь, – остановила я его. – У вас вообще всё есть, фонендоскоп, блокнот и еда на случай блокады. Наверняка запасные носки и нотариально заверенное желание помогать людям.

Костя замер.

– Носки есть, – признался он после короткой борьбы с честностью. – Но без нотариуса.

Нина Аркадьевна отвернулась к сейфу, потому что заведующей смеяться над подчинёнными положено только на закрытых совещаниях.

Я присмотрелась к новичку внимательнее. Лет двадцать пять. Худой, но не болезненно. Руки чистые, ногти короткие, на правом запястье светлая полоска от часов. Не курит. Ночью почти не спал. В кармане три ручки, одна красная. Красные ручки носят либо начальники, либо люди, которые ещё не знают, что на скорой цвет письменной принадлежности определяется не владельцем, а тем, что удалось украсть у диспетчера.

– Он слишком новый, – сказала я Нине Аркадьевне. – Честный и с блеском в глазах. У него лицо человека, который на допросе начнёт показания с детского сада, чтобы ничего не упустить.

– Я умею хранить врачебную тайну, – возразил Костя. Голос у него стал твёрже, хотя уши всё ещё были красными. – И понимаю ответственность.

– Врачебную тайну хранить несложно. Пациенты обычно сами рассказывают её соседям раньше, чем мы успеваем заполнить карту. Нам иногда приходится хранить такое, после чего диагноз звучит как безобидная сплетня.

Он нахмурился. По лицу было видно, как его разум перебирает объяснения: психиатрический профиль, ВИЧ-бригада, ведомственные пациенты, свидетели под защитой. До правильной версии ему было далеко. Разум вообще очень сложная штука, если человек не готов признать очевидное, копыта он объяснит ортопедической обувью, а отсутствие пульса особенностями тонометра.

Нина Аркадьевна вернулась к журналу и сухо подвела итог:

– До окончания проверки никого из тринадцатой не переводим. Лапшин теперь ваш сотрудник, пусть и очень новый. После проверки решим.

«После проверки» в государственном учреждении означает примерно то же, что «после дождичка в четверг», только дождь иногда действительно идёт.

– А долго она продлится? – спросил Костя.

– Пока не найдутся ампулы.

Он помолчал, посмотрел на сейф и задал вопрос, который всем остальным хватило опыта не произносить:

– А если они не найдутся?

Мы с Ниной Аркадьевной одновременно повернулись к нему. У мальчика обнаружился редкий талант задавать правильные вопросы в обстановке, где за них принято наказывать.

– Тогда, Константин Игоревич, – сказала я, – вы получите бесценный опыт стабильной занятости.

Из коридора донёсся треск рации. Помехи пожевали первые слова, затем голос диспетчера сообщил:

– Тринадцатая, готовность на выезд. Мужчина, пятьдесят восемь лет, боль в груди, первичный вызов. Родственники встретят у подъезда.

– Адрес повторите, – крикнула я.

Рация проглотила половину названия улицы, но номер дома всё-таки отдала.

– Квартиру скажут по прибытии, – добавил диспетчер.

Разумеется. Родственники всегда считают важным сообщить, что больной умирает, но номер квартиры воспринимают как интимную подробность.

Я забрала у Кости направление и кивнула на выход:

– Идёмте, санитарная тревожность. Познакомитесь с коллективом в процессе ишемии.

– Уже на вызов? – переспросил он, вскинув рюкзак. – Мне даже форму не надо где-то зарегистрировать?

– Можете подождать, пока боль за грудиной пройдёт. Если пациент умрёт, форма вызова станет короче, но родственники почему-то редко ценят нашу экономию времени.

Он рванул к двери, зацепил плечом косяк, вернулся за папкой и снова остановился:

– А контейнер с едой куда поставить?

– В холодильник и обязательно подписать. Неподписанная еда после двух часов ночи считается бесхозной и переходит в коллективную собственность. Особенно котлеты.

Костя кивнул с такой серьёзностью, будто услышал выдержку из санитарных правил. Тут я впервые почувствовала к нему слабую жалость. Состояние обычно проходящее, хорошо лечится двумя вызовами на пятый этаж без лифта.

Пока новичок устраивал провизию, я ещё раз осмотрела сейф. Замок был цел, пломба не повреждена, но защитный узел на металле оказался смазан. Не сорван, а именно смазан, словно кто-то провёл по знаку мокрым пальцем и уговорил его забыть о служебных обязанностях. Так мог сделать человек, знакомый с магической защитой. Или сама вода. Живая вода плохо переносит длительное хранение и со временем приобретает характер, обычно тяжёлый.

Я коснулась дверцы. Металл оставался холодным, несмотря на жару. Под пальцами на секунду появилась белёсая линия, сложилась в знак и исчезла.

След чужого вмешательства.

– Ну что, нашли? – спросила Нина Аркадьевна. Она старалась говорить равнодушно, но губы поджала. Ей тоже было страшно, просто должность позволяла называть страх контролем ситуации.

– Пока только ещё одну причину не доверять людям.

– Для этого инвентаризация не нужна.

Она заперла журнал в стол, а ключ убрала в карман халата, где звенели ещё шесть. Половина давно ничего не открывала, но выбросить старый ключ в медицинском учреждении никто не решается, вдруг где-нибудь существует дверь, которую потом заставят предъявить комиссии.

Во дворе ждала наша «Газель», но белая по документам и серо-бурая по жизненному опыту. Июльское солнце раскалило крышу, а под дворником торчала реклама доставки продуктов за пятнадцать минут. Скорая таких обещаний не давала.

Саныч стоял у распахнутой боковой двери, закатав рукава форменной рубашки. Волос на его предплечьях хватило бы на небольшое пушное хозяйство. Сам он объяснял это кавказской наследственностью, хотя родился под Вологдой и Кавказ видел только на упаковке минеральной воды.

– Знакомься, – сказала я. – Костя Лапшин, медбрат. Ошибка отдела кадров в человеческом обличье.

Саныч спокойно оглядел новичка и пожал протянутую руку очень осторожно. Он вообще осторожно обращался с людьми, слишком хорошо их знал.

– Саныч.

– Александр Николаевич? – уточнил Костя.

– Александр Николаевич я, когда провинился или когда премию дают. Премию давно не давали.

Костя улыбнулся, и Саныч ответил ему короткой улыбкой. Они приняли друг друга подозрительно быстро. Мужчины способны выстроить доверие на одном рукопожатии, одинаковом и совместном молчании. Потом пять лет работают рядом и не знают, как зовут жён друг друга.

Я проверила укладку, кислород, крепление баллона и дефибриллятор. Саныч заверил, что всё на месте, включая давление в колёсах.

– «На месте» – это не показатель давления, – напомнила я. – В прошлый раз оно тоже было на месте, пока колесо не стало квадратным.

Он вздохнул и полез за путевым листом. Костя тем временем поставил рюкзак на сиденье, перенёс на пол, увидел грязь и поднял обратно. Я не вмешивалась. Первые минуты в машине показывают человека лучше любой характеристики. Новичок пристегнул укладку, проверил фиксатор кислородного баллона и убрал ноги из прохода.

Шансы дожить до конца смены у него заметно выросли.

Саныч уже собирался закрывать дверь, когда вдруг замер. Втянул воздух чуть глубже обычного, провёл ладонью по обивке и заглянул под каталку. Лицо у него стало неподвижным. Такое выражение появлялось в двух случаях, если рядом была кровь или если кто-то трогал машину без разрешения. Второе он иногда переживал тяжелее.

– Ночью здесь кто-то был, – сказал он. – Уже после мойки.

Костя оглянулся на здание подстанции.

– Может, санитар заходил? Или механик что-нибудь проверял?

Саныч посмотрел на меня. Остаточный след я почувствовала почти сразу, как только перестала злиться на отдел кадров: сырая земля и сладковатый запах воды из вазы, где цветы простояли на неделю дольше приличного. На внутренней ручке задней двери темнел влажный отпечаток ладони. Пять пальцев, человеческие пропорции.

Почти человеческие.

– Камеру смотрел? – спросила я.

– Она ночью моргала.

Ну конечно. Камеры всегда моргают именно в тот момент, ради которого их установили.

Костя достал блокнот.

– Надо сообщить охране и зафиксировать след, пока он не высох. Может быть, ещё отпечатки снимут.

– Ничего пока не записывайте, – сказала я резче, чем собиралась.

Он замер, держа ручку над страницей.

– Почему? Если в машине был посторонний, это же нарушение.

– Потому что у нас мужчина с болью в груди, которому сейчас гораздо интереснее дожить до ЭКГ, чем узнать, кто нюхал нашу каталку. Вернёмся и сразу разберёмся.

Это была правда. Не вся, но для первого рабочего дня человеку редко требуется полная доза.

Влажный отпечаток уже высыхал, оставляя тонкую серую кайму. В центре ладони проступил маленький круг, такой же, какой я видела на защитном узле сейфа.

Три исчезнувшие ампулы. Чужой след в машине. Новый сотрудник, которого нельзя перевести до окончания проверки.

Если бы я верила в совпадения, жить было бы спокойнее. Но ведьм, верящих в совпадения, обычно рано хоронят и очень долго переоформляют.

– Человек? – тихо спросила я у Саныча.

Он снова принюхался и нахмурился.

– В основном.

Костя быстро записал что-то в блокнот. Я выдернула лист прежде, чем он успел его закрыть.

На бумаге аккуратным почерком было выведено: «Первый рабочий день. На скорой не хватает лекарств. Водители определяют это по запаху».

– Очень смешно, – сказала я.

– Это не для публикации. Я так запоминаю.

– Личные записи опаснее публичных. Их читают внимательнее.

Я смяла лист, сунула в карман и захлопнула дверь. Рация немедленно ожила:

– Тринадцатая, вы выехали? Пациенту хуже, родственники перезванивают.

Я взяла трубку.

– Выехали. Пусть откроют подъезд и уберут собаку, если есть.

Саныч завёл двигатель. «Газель» содрогнулась, кашлянула и после некоторого внутреннего обсуждения признала себя транспортным средством. За воротами лежала обычная летняя Москва с её горячим асфальтом, зелёными дворами, пробка с самого утра и люди, которым непременно становилось плохо там, куда нельзя подъехать или подняться.

Костя сел напротив меня и затянул ремень, по его виду можно был сказать, что он готов. Такие лица я видела часто. Обычно готовность держалась до первого грязного подъезда или агрессивной родственницы, встречающей бригаду словами: «Мы вас сорок минут ждём, а он пока в магазин пошёл».

Машина вырулила на улицу. Костя придержал укладку на повороте, и я неожиданно подумала, что, возможно, он не совсем безнадёжен. Мысль была преждевременной и потому неприятной.

В кармане куртки вдруг стало влажно. Я достала смятый листок. По бумаге расползалось круглое мокрое пятно, хотя пальцы у меня были сухими. В его центре на секунду проступила цифра три.

Потом исчезла.

Я сложила лист вчетверо и убрала обратно. Костя заметил движение, вопросительно посмотрел на меня, но промолчал.

Вот это уже было полезное профессиональное качество.

А объяснительную о самопроизвольно промокшей бумаге всё равно никто бы не принял.

Глава 2. Пульса нет, но ты живой

Мы подъехали на адрес. Женщина в сиреневой футболке махала нам обеими руками посреди двора, плотно забитого машинами. Завидев «Газель», она бросилась наперерез и встала прямо перед капотом. Саныч остановился в полуметре от неё, посмотрел поверх руля и негромко заметил:

– Место для встречи выбрала удачное. Ещё полшага и повод к вызову стал бы двойным.

– Она волнуется, – сказала я.

– Я тоже волнуюсь, Татьяна Сергеевна. Но лучше это делать не под колёсами.

Женщина дёрнула боковую дверь прежде, чем мы открыли её изнутри.

– Скорее, пожалуйста! Он там лежит, весь белый, дышит через раз! Я уже сорок минут жду!

На диспетчерском планшете прошло одиннадцать минут. Родственники измеряют время не часами, а чувством вины: чем дольше человек терпел до звонка в скорую, тем медленнее, по его мнению, едет бригада.

Пока Костя выгружал кислород и кардиограф, я выяснила, что лежит муж сестры, Виктор Андреевич, у которого «то ли сердце, то ли давление», а квартира находится на пятнадцатом этаже. Но номера квартиры она не помнила, всегда заходила так. Так только сегодня приехала в гости.

Она растерянно оглядела четыре одинаковые двери подъезда и указала сразу на две. Саныч прикрыл глаза, втянул носом воздух и сообщил:

– Третий подъезд.

Костя посмотрел на него с уважением.

– Александр Николаевич, вы по запаху определили?

– По коврику, – невозмутимо ответил Саныч. – У третьего подъезда сиреневый. Под футболку подобран.

Костя остался стоять столбом, не поняв юмора. Женщина сверилась сначала с собственной грудью, потом с ковриком и обрадовалась:

– Точно, третий!

– Дедукция, санитарная тревожность, – сказала я Косте. – Не всякая загадка на скорой требует лабораторного подтверждения.

Кодовый замок не работал, а дверь открывалась только после четвёртого рывка и крепкого выражения. Саныч справился одним движением и без выражений, чем не могло не радовать.

На лифте висела табличка «ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЕТ». По слою пыли было видно, что временность уже окончила школу и отслужила в армии. Костя задрал голову, посмотрел на лестницу, затем на баллон в руке.

– Пятнадцатый этаж, да?

– Если пациент не спустился навстречу, – подтвердила я.

Родственница испуганно замотала головой:

– Он не может, он же лежит!

– Пациенты умеют удивлять. У меня один гражданин с переломом обеих ног лично вышел показать, где припарковаться. Упал и обеспечил травматологии перевыполнение плана.

На третьем этаже Костя ещё шёл бодро. На шестом перестал расспрашивать женщину о симптомах. На девятом форма потемнела между лопатками, а дыхание участилось.

– Запоминайте, Лапшин, настоящий героизм начинается там, где заканчивается лифт.

Саныч поднимался впереди с дефибриллятором, второй укладкой и складным креслом. Не запыхался даже из вежливости. На вопрос Кости, занимался ли он тяжёлой атлетикой, ответил, что в молодости приходилось, по хозяйству. Уточнять, какое хозяйство требовало таскать медицинское оборудование на пятнадцатый этаж без изменения частоты дыхания, Костя не стал.

На двенадцатом за дверью залаяла маленькая собака и Саныч остановился.

– Не наша квартира, – напомнила я.

– Знаю. Но она провоцирует нас.

Он ещё секунду смотрел на глазок. Глазок смотрел в ответ. Потом Саныч всё-таки пошёл дальше, а за дверью обиженно взвизгнуло.

В сто сорок седьмой нам открыла молодая женщина с белым от тревоги лицом. За её спиной стоял мальчик в домашних шортах и снимал нас на телефон. На пороге лежали три пары войлочных тапок с ромашками.

– Вы обувь снимать будете? – спросила хозяйка, нервно теребя край футболки.

– Обязательно, – пообещала я. – Сразу после того, как ваш муж перестанет умирать. Если не перестанет, придётся сегодня не снимать.

Она молча отступила. Костя всё же старательно вытер подошвы о коврик. Хороший мальчик. Ну ничего, после пятого выезда исправится.

Виктор Андреевич лежал на кухне между столом и холодильником. Окно было закрыто, шторы задёрнуты, на газу грелся чайник, хотя за окном стояло плюс двадцать восемь. Пациент оказался худым, длинным, с резкими скулами и кожей цвета штукатурки. На вид ему было около шестидесяти, если паспорт составлял оптимист.

Он оставался в сознании и был раздражён, что мне понравилось, потому что для раздражения нужен некоторый запас сил.

– Зачем вы всех сюда привели? – спросил он у родственницы, приподнимаясь на локте. – Я просил никого не вызывать.

– Ты упал, Витя!

– Я не упал, а прилёг. Спину прихватило.

– На линолеум прилёг? В брюках?

Я прервала семейную диагностику и спросила о боли. Виктор Андреевич прижал ладонь к середине груди. Там давило уже около двух часов и не хватало воздуха. Лена, та самая женщина со двора, тут же сообщила, что «не такой» он ещё с ночи. Утром уронил чашку, потом сидел на полу в ванной.

– Сейчас разберёмся, какая именно часть семейной жизни вызвала боль в груди, – сказала я, опускаясь рядом. – Лапшин, снимайте ЭКГ. Саныч, разберитесь со шторами.

При слове «шторы» Виктор Андреевич дёрнулся сильнее, чем при упоминании стационара.

– Открывать не надо. Наоборот, закройте плотнее.

Саныч молча поправил край, через который на линолеум падала полоска солнца. Пациент следил за ней так, словно свет был смертельной угрозой.

Костя надел перчатки и начал ставить электроды. После лестницы пальцы у него слегка дрожали, но работал он правильно. Виктор Андреевич отказался снимать майку и заявил, что боль в груди ещё не повод участвовать в конкурсе красоты. Костя не смутился и спокойно объяснил, что через одежду ЭКГ не снимают. Первый сложный вызов, пятнадцатый этаж, скандальный больной, а голос у парня не сорвался. Я это отметила, но хвалить не стала. Раннее одобрение сильно портит молодых сотрудников.

Кожа у пациента была холодной и сухой. Не прохладной из-за спазма сосудов, а по-настоящему холодной.

– Восемьдесят пять на пятьдесят, – сообщил Костя после первого измерения. – Перепроверю вручную. Сатурация… семьдесят два. Нет, сто восемь. Теперь прибор погас.

– Батарейки? – спросил он, постучав по пульсоксиметру.

– Характер у него скверный. Возьмите второй.

Второй прибор сначала ничего не показал, потом задумался и выдал значок ошибки. Костя стал искать пульс на лучевой артерии, переставил пальцы и нахмурился.

– Не определяется.

– Смотрите на сонной.

Он проверил шею пациента, задержался там дольше обычного и тихо сказал:

– Тоже почти нет.

Я приложила пальцы сама. На сонной ощущалось редкое ленивое движение, его сердце выполняло обязанности, без премий и с твёрдым намерением уволиться. На лучевой действительно было пусто. При этом Виктор Андреевич смотрел на нас с раздражённым достоинством и жаловался, что от пальпации останутся следы.