Повод к вызову. Скорая приезжает ко всем

– Если мы ничего не сделаем, след останется один, – предупредила я. – В годовой статистике смертности.

Плёнка выползла из кардиографа. Низкий вольтаж, выраженная брадикардия, комплексы такие, словно аппарат регистрировал пациента через две стены из соседнего подъезда. Явного острого инфаркта не было, но боль в груди, гипотония и одышка уже давали достаточно оснований не устраивать на кухне консилиум.

На вопрос о лекарствах Виктор Андреевич ответил привычное родственникам и медикам «ничего». Лена тут же сдала его, что в поликлинике обнаружили низкий гемоглобин и велели обследоваться, но пациент решил, что занятость, характер и, возможно, свёкла справятся лучше препаратов железа.

Молодая женщина у двери, по имени Света, дочь пациента, принесла мятый бланк анализов. Гемоглобин пятьдесят четыре, эритроциты снижены, остальные цифры выглядели так, будто лаборатория три недели назад пыталась сообщить о катастрофе, но не нашла с чего начать.

– Я записала его к гематологу, – сказала Света, прижимая ладонь ко рту. – Он не пошёл.

– Был занят, – буркнул Виктор Андреевич.

– Чем, пап?

– Жил, как все нормальные люди.

В устах человека с почти отсутствующим пульсом это прозвучало неубедительно.

Я приготовила катетер и сообщила, что мы обеспечим венозный доступ, начнём инфузию и повезём его в стационар. Виктор Андреевич немедленно вспомнил о праве на отказ.

– Конституция позволяет гражданам принимать множество неудачных решений, – сказала я. – Но сначала я перечислю последствия, а вы распишетесь, что всё поняли.

– Мне нельзя в больницу.

– Почему? Религия не позволяет? Или у вас розыск и алименты?

– Это личное.

При сборе аллергологического анамнеза он назвал железо. Лена фыркнула, ведь по её версии, пациент просто не любил таблетки. Я достала из укладки ампулу железосодержащего препарата, не для введения, разумеется, а чтобы проверить реакцию. Едва стекло блеснуло у меня в пальцах, Виктор Андреевич отдёрнул руку и ударился локтем о холодильник. На запястье у него тут же проступило красное пятно.

Костя наклонился ближе.

– Это контактная реакция? Но ампула закрыта.

– Уберите, – процедил пациент, не сводя глаз со стекла.

Я вернула ампулу в укладку и спросила:

– Родовая аллергия?

Он понял вопрос правильно. Посмотрел на меня коротко и тяжело.

– Сильная.

Костя услышал про наследственную непереносимость. Версия ему не понравилась, но худо-бедно её ещё можно было записать в медкарту.

Я осмотрела слизистые и попросила открыть рот. Пациент отказался. Пришлось пригрозить, что иначе Лена подробно расскажет обо всех народных средствах, которыми его лечили. Он оценил обе опасности и выбрал осмотр.

Клыки оказались аккуратными и совершенно настоящими. Правый пересекала тонкая трещина. Дёсны были почти белыми.

– Когда нормально ели?

– Утром. Пил кофе.

– Кофе – это напиток. В еду его переводят только в ординаторской после третьего дежурства подряд.

Виктор Андреевич отвернулся к холодильнику. Там висели детские рисунки, фотография Светы в выпускном платье и магнит из Ярославля. Обычная семейная жизнь, собранная на дешёвом металле. Иногда холодильник даёт больше анамнеза, чем родственники.

На чёрном экране телевизора отражались стол, табуретки, согнутая спина Кости, мои руки и Лена у двери. Место, где лежал пациент, оставалось пустым.

Костя заметил это не сразу. Посмотрел на экран, затем на Виктора Андреевича и протёр телевизор краем перчатки.

– Похоже, матрица выгорела, – пробормотал он скорее для себя.

– Телевизор новый, – сказала Света.

– Тогда блик. Или угол такой.

Я отвернулась, чтобы не мешать человеку спасать научную картину мира. Каждый проводит реанимацию доступными ему средствами.

Когда частота на мониторе поползла вниз, Света присела рядом с отцом и взяла его за руку.

– Пап, поехали. Я буду с тобой, слышишь? Я никуда не уйду.

Он вздрогнул, будто именно этого и боялся.

Я попросила женщин выйти. Нам требовалась самая болезненная манипуляция на скорой – разговор без родственников. Лена оставила дверь открытой ровно на ширину семейного любопытства, но Саныч встал в проёме, и любопытство быстро уменьшилось.

– Сколько дней не питались? – спросила я.

– Четыре.

– Донорский банк?

– Регистрация просрочена.

– Синтетические смеси?

– Не усваиваются.

– Животные?

Он поморщился.

– Я тридцать лет изображал приличного человека не для того, чтобы на старости пить из соседского лабрадора.

За дверью раздался короткий звук. Саныч кашлянул и очень спокойно произнёс:

– Собаку никто не тронет.

Костя замер над системой.

– Простите… А что именно он должен пить?

– Жидкое белковое питание, – ответила я.

– При тяжёлой анемии, – подхватил Костя и кивнул собственной версии. – Понятно.

Ничего ему не было понятно. Но человеческий мозг устроен заботливо, что если факты противоречат реальности, он сначала проверит прибор, затем зрение, образование и батарейки, и лишь в самом конце саму реальность. Но до этого Кости предстояло отработать ещё не одну смену.

Виктор Андреевич боялся стационара не из-за анализов. Он боялся, что там возьмут кровь и Света увидит, что именно течёт у её отца по сосудам. Костя подключил раствор, помолчал и спросил:

– Вы не больницы боитесь. Вы боитесь, что дочь что-то узнает, да?

Пациент посмотрел на него остро.

– Я не болен.

– Тогда чего вы испугались, когда она вошла? До этого вы спорили со всеми и чувствовали себя бодрее.

– Я не боюсь Свету.

– Я не сказал, что вы боитесь её.

Костя сел рядом на корточки. Не нависал и не уговаривал, он просто ждал. За стеной кто-то сверлил бетон: Москва уважает чужие кризисы, но ремонт ведёт по расписанию.

Наконец Виктор Андреевич закрыл глаза.

– Она думает, что я её отец.

– А вы?

– Я её вырастил.

– Это не совсем ответ.

– Это единственный ответ, который имеет значение.

Я уже приготовилась вмешаться. Молодые сотрудники в такие минуты любят говорить о доверии и прочих прекрасных вещах, особенно если им не придётся потом жить с последствиями. Но Костя посмотрел на выпускную фотографию Светы и сказал без нажима:

– Можно не рассказывать всё сегодня. Но если вы умрёте, разговора уже точно не будет.

Он сказал это без пафоса, почти сухо. Я взглянула на него внимательнее. Стажёр с глазами, оказывается, умел не только смотреть.

Виктор Андреевич долго молчал, потом спросил, в какой стационар его повезут.

– Куда примут, – честно ответила я.

Он скривился:

– То есть вы сами не знаете.

– Вот видите, вам уже лучше. Появился здоровый пессимизм.

Выносили его на кресле. Света шла рядом и держала отца за плечо. На лестнице Костя дважды предлагал Санычу смениться. Тот соглашался, что Костя, вероятно, способен понести, но кресло не отдавал.

На двенадцатом этаже снова залаяла маленькая собака. Саныч повернул голову, и лай оборвался на середине вдоха.

До приёмного отделения мы доехали быстро для Москвы и недостаточно быстро для пациента с гемоглобином пятьдесят четыре. Виктор Андреевич лежал под простынёй, шторы в салоне были задёрнуты. Света держала его за руку. Пульс у него по-прежнему почти отсутствовал, зато рука дочери была на месте.

В приёмнике нас встретила весьма обозлённый регистратор. Она потребовала паспорт и полис. Паспорт нашёлся, полис остался дома.

– Без него программа не оформит, – сказала она, даже не взглянув на каталку.

Я перечислила симтомы, боль в груди, коллапс, выраженная гипотония, тяжёлая анемия. Регистратор уточнила температуру. Костя сверился с картой и честно назвал тридцать один и восемь.

– Так не бывает.

– Я тоже был удивлён, – признался он. – Поэтому перемерил тремя термометрами.

– Значит, все три неисправны.

– Одновременно?

Она перевела взгляд на меня:

– Татьяна Сергеевна, вы опять привезли какого-то непонятного пациента.

– Мужчина, пятьдесят восемь лет, состояние угрожающее. Вполне понятный.

– Программа не принимает температуру ниже тридцати четырёх.

– Поставьте тридцать четыре.

– Это недостоверные сведения.

– Тогда согрейте программу. Пациента пока примите холодным.

Подошёл дежурный врач. Услышав про гемоглобин пятьдесят четыре, он велел везти больного в реанимационный зал. Регистратор напомнила, что сначала положено оформление, иначе бригада уедет, а незакрытая карта останется на ней.

– Если он умрёт у стойки, карта тоже останется, – сказала я. – Только форма будет другая и объяснительная длиннее.

Я её не винила. Она защищала не систему, а себя внутри неё. Разница существует, хотя пациенту обычно от неё не легче.

Регистратор снова перечислила нарушения, полиса нет, температура неправильная, автоматический тонометр давление не берёт, пульс не определяется.

– Пульс есть, но очень слабый, – сказала я.

– На лучевой не прощупывается, – уточнил Костя.

Я посмотрела на него. Он понял, что честность тоже нуждается в дозировке, и добавил:

– На сонной крайне слабый.

– Без пульса человек не разговаривает, – отрезал врач.

– Прекрасно, коллега. Запишите это в учебник, а сейчас примите пациента.

Пока мы спорили, Света подошла к каталке и остановилась. Каталка была пуста. На ней осталась смятая простыня, ремни лежали расстёгнутыми. Виктора Андреевича не было.

Несколько секунд все молчали. Регистратор первой спросила, где больной, причём тоном, будто его отсутствие окончательно доказывало её правоту.

– Папа? – позвала Света, белея ещё сильнее.

Костя оглядел коридор.

– Он не мог уйти. У него давление восемьдесят пять.

– Мог, – сказала я. – Вопрос только куда.

Саныч уже двигался к лестнице. Не бежал и не суетился, просто шёл с такой скоростью, после которой окружающим разумнее освободить дорогу. Костя рванул за ним, но я оставила парня со Светой, у неё назревала паника. Такое состояние требовало наблюдения.

Через три минуты позвонил Саныч.

– Я его нашёл.

– Где?

Он помолчал, словно надеялся, что за время паузы ответ станет приличнее.

– В морге.

Я закрыла глаза.

– Состояние?

– Разговаривает, остальное спорно.

Морг находился в подвальном помещении. Виктор Андреевич сидел на металлической каталке, завернувшись в больничную простыню, и выглядел заметно лучше.

– Я перепутал дверь, – объяснил он.

Костя всё-таки увязался за нами и теперь смотрел на табличку «Секционная».

– Здесь три поворота и кодовый замок.

– У меня хорошая память на планировку.

– Но вы здесь раньше не были.

– Все больницы одинаковые, молодой человек.

Виктора Андреевича всё-таки приняли. Дежурный врач поставил в карте температуру тридцать четыре ровно и не спросил о зубах. Умный человек. Иногда профессионализм состоит не в том, чтобы знать ответ, а в том, чтобы заранее понимать стоимость вопроса.

Перед тем как двери реанимационного зала закрылись, пациент взял Свету за руку и что-то прошептал. Она наклонилась к нему, закрывая лицо волосами. Не знаю, признался он или снова отложил разговор. Чужие семейные тайны в стандарт оснащения бригады не входят, хотя иногда именно их приходится спускать с пятнадцатого этажа.

Обратно ехали молча. Саныч изредка поглядывал в зеркало. Костя сидел напротив меня с блокнотом на коленях, но ничего не записывал. Я заполняла карту вызова.

Костя проследил за ручкой.

– Татьяна Сергеевна, у него всё-таки не было пульса.

– Был, но слабый.

– Я проверял сонную артерию трижды.

– Плохо проверяли.

– А в телевизоре он не отражался.

– Дефект матрицы, ты же сам сказал.

Он нахмурился, уже не желая принимать мои объяснения даже из уважения к старшей по бригаде.