Прокол черной вуали

Глава 1. Входящие

К десяти утра на правом краю стола Елены Владимировны Винник лежали двадцать три кассационные жалобы, дошедшие после первичного изучения помощниками до той стадии, когда дальше уже нужно было решать ей. Почти все существовало в электронном виде, и открывалось в системе даже быстрее, чем можно было найти нужную закладку в бумаге, приложения не терялись и поиск по тексту давно победил человеческий глаз, однако Винник все равно читала серьезные материалы с листа.

На экране дело почему-то легче превращалось в текст: закрыл окно, открыл следующее, через минуту на том же месте уже совсем другая семья делит совсем другую квартиру. Бумага лежала на столе, занимала место, цеплялась уголками одна за другую и напоминала, что за каждой папкой существует человек, который уже прошел первую инстанцию, апелляцию, кассационный суд общей юрисдикции и теперь дошел до Верховного Суда с довольно естественной человеческой мыслью, что все предыдущие суды могли ошибиться, а вот сейчас наконец разберутся. За годы работы Елена Владимировна научилась относиться к этой надежде без раздражения. Ошибка действительно иногда обнаруживалась. Просто гораздо реже, чем надеялись заявители.

Чай на подоконнике успел остыть. Винник принесла его сама около девяти, сделала несколько глотков, потом позвонили из аппарата, следом пришлось править вчерашний проект определения, потом в почте появилось письмо с темой “ПРОЕКТ ПРОГРАММЫ МЕЖДУНАРОДНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ”, которое она зачем-то открыла, хотя уже по теме знала содержание почти дословно: фотография президиума прошлого года, приветствие организаторов, предложение принять участие в пленарной дискуссии и ее собственная должность длиной в половину абзаца - судья Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации, кандидат юридических наук, Заслуженный юрист Российской Федерации. Звание она получила восемь лет назад, мама успела поставить фотографию с вручения в рамку раньше, чем Елена Владимировна вернулась домой, а сама она привыкла к нему примерно за неделю. Теперь оно главным образом означало, что организаторы конференций считали возможным попросить ее за двадцать минут рассказать о развитии российского частного права вообще.

Кирилл с Полиной вошли вместе. Кирилл принес ноутбук и утреннюю справку, Полина - блокнот, в который почти никогда ничего не записывала. Несколько лет назад Винник спросила, зачем тогда носить его на каждое обсуждение, и получила вполне разумный ответ: без блокнота человек с ручкой выглядит так, будто пришел просто поговорить. Ну, в общем-то, и хорошо.

— Ну что у нас?

Кирилл сказал, что ничего революционного, и Винник хмыкнула, что именно с этих слов обычно начинался отвратительный рабочий день. На этот раз первые материалы действительно ничего революционного не обещали. В споре о квартире сын умершей женщины в четвертый раз пытался доказать, что сестра воспользовалась состоянием матери при заключении договора дарения; медицинские документы исследовали, свидетелей допросили, почерковедческую экспертизу оценили, новой правовой проблемы из очередного подробного пересказа тех же обстоятельств не возникало. Винник велела готовить отказ.

Следующий заявитель спорил о границах земельного участка и тоже в сущности просил еще раз решить, кому верить. На третьем материале пришлось остановиться: ответчика извещали по адресу из старого договора, хотя в другом деле между теми же сторонами уже фигурировал новый, и этот документ находился в материалах. Здесь она положила папку отдельно. Еще через две жалобы выяснилось, что Полина в справке случайно приписала суду вывод, который содержался только в возражениях ответчика; Винник нашла несоответствие, молча подвинула ей лист и дождалась, пока та сама увидит.

— Ой. Исправлю.

— А я-то надеялась…

Этого было достаточно. Полина покраснела совсем немного и сразу записала номер страницы. Винник нравилось, что помощников можно было поправить один раз. С людьми, которых приходилось воспитывать одним и тем же замечанием дважды, она обычно расставалась довольно быстро.

Работа шла тем обычным ритмом, который совершенно не соответствовал представлению граждан о высшем суде страны. Наверное, со стороны Верховный Суд должен был размышлять над каждой жалобой долго, в тяжелой тишине, среди дубовых панелей и государственных гербов, периодически сверяясь с Конституцией. На практике значительная часть профессионализма заключалась в обратном: быстро увидеть, где человек просит еще одну оценку фактов, где действительно торчит необъясненный процессуальный вопрос, где одна пропущенная строка способна изменить дело, а где сорок страниц текста означают исключительно то, что заявитель очень сердит. Первые годы Винник чувствовала почти физическую неловкость, когда понимала судьбу огромной жалобы за десять минут. Потом это прошло. Объем юридической проблемы редко находился в приличной корреляции с объемом текста о ней.

Где-то после половины пачки она заметила другое: Кирилл и Полина, кажется, чего-то ждали.

Сначала это выражалось только в том, что оба несколько раз посмотрели на верхнюю часть стопки, причем каждый раз с той старательной небрежностью, которая и выдавала интерес. Потом Полина слишком быстро отвела глаза, когда Винник перевернула очередную папку. На следующей Кирилл уже откровенно усмехнулся.

— Так, и что там?

Он сделал вид, что не понял вопроса. Полина, у которой выдержка была хуже, опустила лицо к блокноту.

— Давайте сразу, - сказала Винник. - Я все равно дойду.

Оказалось, дальше лежал “один необычный материал”. Формулировка прозвучала с тем осторожным удовольствием, с каким сотрудники аппарата иногда приносили особенно экзотическую жалобу и заранее пытались угадать, на какой странице судья потеряет терпение. Елена Владимировна подумала, что после людей, объявлявших себя единственными законными наследниками Российской империи, слово “необычный” ее уже едва ли может впечатлить. Помощники снова переглянулись, и тут она уже поняла: папку специально положили в середину стопки и оба ждут ее реакции. Винник покачала головой и продолжила разбирать материалы, намеренно не ускоряясь. Пусть посидят.

До нужной папки она дошла минут через пятнадцать. Тонкая оранжевая закладка торчала сверху совершенно невинно.

На первой странице было обычное: “В Судебную коллегию по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации”, ниже сведения об адвокате, реестровый номер, адрес для корреспонденции, электронная почта. Потом наименование заявителя.

Елена Владимировна прочитала его один раз, решила, что неправильно поняла синтаксис, и прочитала снова.

“Кассационная жалоба адвоката Максима Олеговича Левина, действующего в интересах автономной цифровой системы “Афина””.

Она подняла глаза. Кирилл смотрел в ноутбук с чрезвычайной заинтересованностью, Полина зачем-то открыла блокнот.

— Ага. Вот почему вы оба сидите здесь такие довольные.

Полина улыбнулась, хотя старалась этого не делать. Винник спросила, проверили ли они хотя бы существование адвоката и нижестоящих судебных актов.

Проверили. Левин состоял в реестре, нотариус существовал, постановление об отказе в совершении нотариального действия было настоящим, районный суд действительно вынес определение, затем состоялись апелляция и кассация. На вопрос, существует ли Афина, Кирилл начал было отвечать, что это зависит от того, какой смысл вкладывать в слово “существует”, после чего Винник сняла очки и посмотрела на него. Он сразу уточнил: компания подтверждает существование системы.

— Ну ладно хоть так…

Смешок Полины она услышала, однако решила не замечать.

Первое раздражение от жалобы возникло у Винник уже через две страницы, причем раздражал ее уровень текста. Автор прекрасно понимал, что именно сейчас происходит с человеком, читающим заголовок, и методично отнимал у него все удобные основания считать материал курьезом. Он не просил признать Афину человеком, не писал о душе, новой форме жизни или цифровой личности, не пытался вывести права искусственного интеллекта непосредственно из достоинства человека и вообще ни разу не употребил слово “сознание”. Задача была сформулирована скучно, даже нарочно скучно: адвокат просил отменить судебные постановления, которые закрыли ему возможность добиться судебной проверки отказа нотариуса удостоверить доверенность, сформированную автономной цифровой системой.

На доверенности Винник остановилась.

— Оно еще и доверенность выдало?

Вот теперь по-настоящему Полина засмеялась, коротко, немного виновато. Да, именно с доверенности все и началось. Афина сама сформировала документ, определила объем полномочий Левина и подписала его постоянным криптографическим ключом. Компания подтверждала, что ключ на протяжении длительного времени использовался именно экземпляром системы, обозначенным как “Афина”; к материалам были приложены журналы, сведения о последовательности состояний и техническое заключение. Левин обратился к нотариусу. Нотариус отказал.

Это место, напротив, сразу вернуло Винник привычное ощущение твердой поверхности. Отказ был совершенно понятен. Нотариус обязан установить личность обратившегося и проверить юридические предпосылки совершаемого действия предусмотренными законом средствами. У Афины не имелось паспорта, записи акта гражданского состояния, регистрации юридического лица, государственного идентификатора, вообще ничего из того набора вещей, который превращал человеческое или организационное присутствие перед нотариусом в юридически узнаваемого участника оборота. Можно сколько угодно подтвердить происхождение электронного документа, но доверенность выдает доверитель, а не источник файла.

— Ну и что мы здесь собираемся исправлять? - спросила Винник уже скорее у бумаги, чем у помощников. - Нотариусу надо было самому придумать ей организационно-правовую форму?

Кирилл сказал, что примерно на этом месте они и предполагали завершение ее знакомства с делом.

Елена Владимировна посмотрела на него поверх листов.

— Поэтому вы и сидите ржете?

Он признал, что да.

Это было уже ближе к правде. Они действительно ожидали, что она пробежит нотариальный отказ, посмотрит судебные определения и отправит материал в ту часть стола, откуда появляются проекты об отказе в передаче жалобы. В общем-то, ожидание было разумным. Винник сама ожидала от себя примерно того же.

Районный суд отказал в принятии заявления. Конструкция Левина была достаточно изобретательной: он ссылался одновременно на интерес Афины, которую считал своим доверителем, и на собственное положение лица, которому выдана доверенность и которое вследствие нотариального отказа не может реализовать принятое поручение. Суд разобрал оба направления и закрыл оба. От имени системы адвокат обращаться не может, поскольку за ней законом не признана процессуальная правоспособность, а полномочия представителя надлежащим образом не подтверждены. От собственного имени он не вправе требовать судебной защиты предполагаемых прав и интересов иного лица без специального основания. Апелляция это поддержала. Кассационный суд общей юрисдикции тоже.

Винник дочитала определение и положила его поверх жалобы.

— Ну а что, нормально написано.

Полина ничего не сказала. Ёто и заставило посмотреть на нее.

— Чего?

Помощница ответила, что у жалобы есть один абзац, который они отметили закладкой. Никакой победной интонации в голосе уже не было, скорее осторожное любопытство человека, который нашел в очевидной задаче маленькую неприятную трещину и теперь хочет проверить, увидит ли ее старший. Винник нашла страницу.

“Суды трех инстанций уклонились от проверки поставленного заявителем вопроса, поскольку исходили из отсутствия у предполагаемого доверителя правосубъектности. Между тем предметом обращения являлась именно возможность судебной проверки юридических последствий отсутствия предусмотренного законом способа идентификации доверителя. Таким образом, отсутствие у доверителя правосубъектности было использовано судами одновременно как основание отказа в судебной проверке вопроса о наличии у него правосубъектности”.

Она прочитала абзац и машинально взяла ручку.

Красиво, подумала Винник. Конечно ничего не значит, зато как красиво.

На полях написала: “Откуда обязанность рассматривать статус?” Нотариус ведь не создавал субъектов права, суд тоже. Если действующее законодательство не знает автономную цифровую систему как самостоятельного участника отношений, отсутствие для нее способа нотариальной идентификации может быть обычным следствием этого обстоятельства. Порочный круг появлялся только после того, как ты хотя бы условно допускал возможность существования за пределами установленного перечня кого-то, кому вообще есть что доказывать.

Левин это предвидел.

Следующие страницы были построены намного аккуратнее, чем хотелось бы. Он и не утверждал, что суд уже обязан признать Афину субъектом. Он спрашивал, существует ли в принципе процессуальный путь, позволяющий поставить перед судом вопрос о таком признании или хотя бы о наличии юридически защищаемого интереса. Если доступ к рассмотрению этого вопроса требует заранее обладать тем статусом, наличие которого и предполагается обсуждать, отрицание статуса становится неопровержимым внутри самой процедуры. Признанному субъекту такой спор не нужен. Непризнанный начать его не способен.

Винник написала на полях: “Это не заявитель”.

Ручка задержалась над бумагой.

Фраза была совершенно верной в пределах действующего процесса. Именно поэтому она ей и не понравилась. Если это не заявитель, кто тогда может попросить суд проверить, почему его заявителем считать нельзя?

Она несколько секунд смотрела на собственную запись, потом поставила рядом вопросительный знак. Полина заметила движение ручки и немедленно сделала вид, что изучает свою справку. Это было разумно. Елена Владимировна терпеть не могла выражение “я же говорила” даже тогда, когда его никто не произносил.

За стеной зазвонил телефон. В коридоре что-то металлически прокатили по стыку плитки. Кондиционер, который с утра морозил так, что хотелось надеть жакет, теперь окончательно решил, что достаточно потрудился, и в кабинете становилось душно. На экране телефона появилось уведомление о доставке книг, заказанных дочерью с ее аккаунта. Винник машинально убрала его и вернулась к определениям нижестоящих судов.

Там круг был виден лучше, потому что никто специально его не строил. Апелляция указывала, что вопрос о предполагаемой правосубъектности автономной системы не подлежит разрешению в рамках проверки отказа в принятии заявления, поскольку заявление подано лицом, не имеющим полномочий на защиту ее интересов. Кассационная инстанция формулировала то же самое еще суше: у системы отсутствует гражданская процессуальная правоспособность; адвокат не подтвердил полномочия действовать от ее имени; собственного нарушенного права он не указал; соответственно, обсуждение наличия у Афины самостоятельного охраняемого интереса правового значения для разрешения вопроса о принятии заявления не имеет.

Все три судебных акта были профессиональными. Никакой глупости, никакой фантазии о том, что машина по определению никогда не может быть субъектом, никакого судейского философствования. Это почему-то делало конструкцию хуже. Если бы кто-нибудь внизу написал, что искусственный интеллект заведомо не способен обладать правами в силу своей искусственной природы, такую фразу можно было бы убрать как ненужный и ничем не обеспеченный вывод. Здесь никто не сказал ничего лишнего. Здесь вообще не дошли до вопроса.

Винник снова открыла нотариальное постановление и на этот раз прочитала его целиком. Нотариус оказался именно таким, каким и должен был быть человек, первым встретивший эту ерунду в реальности: осторожным и совершенно лишенным желания входить в историю. Он не рассуждал о разуме. Не определял природу Афины. Не спорил с техническими заключениями. Он установил предел собственного полномочия и остановился на нем.

Одна фраза заставила Винник вернуться на полстраницы назад: представленная документация позволяет установить источник формирования электронного документа, однако не обеспечивает установление личности обратившегося лица в предусмотренном законом смысле.

— Компания не спорит, что доверенность сформировала именно Афина?

Помощники уже перестали улыбаться. Кирилл открыл техническую справку и подтвердил: насколько они поняли материалы, принадлежность ключа и происхождение документа компанией не оспаривались. Вопросы существовали к природе самого экземпляра, к его изменениям во времени и вообще к тому, что считать единицей такой системы, однако конкретный ключ был устойчиво связан с Афиной, а журнал его использования велся много лет.

— То есть технически они знают, откуда пришел документ.

Полина осторожно поправила:

— Более того, они, кажется, могут доказать, от какого именно экземпляра.

Винник посмотрела на слово “экземпляр” в заключении. Вот оно и начиналось. Пока речь шла о технике, Афина вполне уверенно существовала: конкретный экземпляр, конкретный ключ, история состояний, время события, журналы. В момент перехода в право язык словно менялся под ногами. Там уже требовались “лицо”, “доверитель”, “правоспособность”, “представитель”, и ни одного предусмотренного места для этого установленного технического объекта не находилось.

Ей пришла в голову очень простая фраза: технически все знают, кто перед ними; юридически право не знает, кто перед ним. Слово “кто” сразу показалось ей подозрительным. Она мысленно заменила его на “что”, потом вернула обратно и раздраженно закрыла техническое заключение. Вот поэтому судьи не должны сочинять философию до обеда.

Кирилл прислал на ее экран подготовленный проект отказного определения. Они действительно были уверены, что материал закончится именно так, и нельзя было сказать, что подготовили плохо. Текст был сухой, юридически чистый: действующее законодательство не наделяет автономную цифровую систему самостоятельной гражданской и гражданской процессуальной правоспособностью; полномочия адвоката действовать от ее имени не подтверждены в установленном порядке; доводы жалобы не свидетельствуют о наличии оснований для передачи ее на рассмотрение коллегии.

Винник прочитала проект один раз, потом второй. В обычное утро она исправила бы две формулировки и пошла дальше.

— Хороший проект, - сказала она.

Кирилл кивнул, уже собираясь отметить материал как законченный.

— Пока уберите.

Он остановился. Полина подняла глаза. Вот теперь оба действительно удивились: шутку они ожидали, даже небольшую лекцию о пределах судебного толкования, возможно, тоже; этого - нет.

Винник не стала объяснять. Она и сама пока не могла нормально объяснить, что именно ее удержало. Закон от присутствия Афины в материалах не изменился. Нотариус не получил нового полномочия. Районный суд не приобрел процедуру, которой у него вчера не было. Даже основной тезис Левина о порочном круге еще вполне мог оказаться просто красивой логической конструкцией, не имеющей юридического выхода.

Проблема была в другом: после прочтения жалобы отказ перестал казаться автоматическим.

А этого было достаточно, чтобы не подписывать его утром между квартирой и земельным участком.

Она сказала помощникам оставить папку и перейти к следующему материалу. Кирилл несколько секунд не двигался, потом все-таки закрыл проект. Полина собрала бумаги и, уже вставая, спросила, нужно ли готовить истребование дела. Винник ответила, что сначала дочитает все 187 страниц их замечательных технических приложений, а потом они вместе решат, за что именно ненавидят адвоката Левина.

На этом разговор закончился. Помощники вышли, причем Винник успела заметить, как за дверью Полина что-то быстро сказала Кириллу и оба улыбнулись. Наверняка обсуждали, сколько страниц потребовалось, чтобы она передумала выбрасывать материал. Пусть. Право на мелкие радости у аппарата Верховного Суда тоже должно когда-нибудь получить конституционное признание.

Она вернулась к обычной пачке. Подписала три определения, дочитала спор о неустойке, позвонила по другому делу, где действительно собиралась истребовать материалы, ответила на письмо организаторам конференции и минут через сорок обнаружила, что холодный чай так и стоит на подоконнике. Выпила его из упрямства, поморщилась и машинально посмотрела направо.

Оранжевая закладка торчала из папки.

“Афина”.

Какое же дурацкое при всем при этом было название! Разработчики искусственного интеллекта почему-то с неизбежностью называли системы именами богов, героев, звезд или других вещей, которые заранее обещали человечеству проблемы. Никому почему-то не приходило в голову назвать опасную автономную систему “Людмила Петровна” и сразу снизить градус мировой истории.

Винник взяла следующую жалобу.

Глава 2. Лицо, которого нет

После обеда Кирилл принес новый проект отказного определения. Утренний он успел переписать, убрав слишком категоричную фразу о том, что автономная цифровая система “не обладает и не может обладать гражданской процессуальной правоспособностью”, - Елена Владимировна еще тогда заметила, что вторая половина утверждения значительно шире первой и вообще непонятно откуда взялась. Закон действительно не относил подобную систему ни к гражданам, ни к организациям, за которыми статья 36 ГПК признавала гражданскую процессуальную правоспособность; из этого вполне следовал вывод для конкретного дела, совершенно не требовавший сообщать человечеству, каким субъектом право никогда не сможет признать машину.

Теперь все было аккуратнее. Кирилл сослался на статьи 3, 36, 37, 46 ГПК, разобрал положение Левина, отдельно написал, что право на судебную защиту осуществляется в установленном законом порядке и само по себе не позволяет суду восполнить отсутствующую процессуальную форму, затем закончил вполне ожидаемо: существенных нарушений норм материального или процессуального права, повлиявших на исход рассмотрения материала, судами не допущено, оснований для передачи кассационной жалобы для рассмотрения в судебном заседании Судебной коллегии не имеется.

Елена Владимировна прочитала проект дважды, исправила “вместе с тем” на “при этом”, вычеркнула совершенно лишнее “по мнению судьи Верховного Суда Российской Федерации” - как будто определение могло содержать мнение кого-то еще, - и вернула ноутбук.

— Нормально. Сделайте чистовой.

Кирилл чуть задержался, видимо ожидая продолжения вчерашнего интереса к Афине, но Винник уже взяла следующую папку. Материал действительно выглядел законченным. Само существование логической странности еще не превращало ее в судебную ошибку.

Российский процесс начинался не с абстрактного вопроса “есть ли здесь кто-нибудь, кому стоило бы помочь”, а с довольно конкретных категорий: заинтересованное лицо, гражданская процессуальная правоспособность, полномочия представителя, предусмотренное законом право обращаться в защиту другого. Адвокат мог сколько угодно указывать на то, что именно субъектность Афины он и собирается поставить под сомнение, однако суду сначала все равно требовался процессуальный участник, через которого этот вопрос попадет внутрь процесса. Иначе граница доступа исчезала вообще: достаточно было назвать себя представителем чего угодно, заявить, что правовой статус представляемого как раз составляет предмет спора, и уже после этого требовать от суда разбираться.

Статья 46 Конституции гарантировала судебную защиту “каждому”, но из одного местоимения никогда не строился процессуальный кодекс. У права имелись входные двери, размеры дверей определялись законом, и само недовольство тем, что ты в них не помещаешься, еще не обязывало суд выбивать стену.

Она вполне убедила себя и следующие полтора часа Афину не открывала. Был спор о взыскании почти сорока миллионов рублей убытков после неудачной реконструкции склада, где первая инстанция приняла одну экспертизу, апелляция назначила другую, а заявитель теперь на шестидесяти страницах объяснял, почему вторая экспертиза хуже первой. Потом был наследственный спор с давно знакомой Винник человеческой геометрией: отец умер, трое взрослых детей обнаружили, что последние пять лет любили его совершенно по-разному, зато квартиру в центре Москвы все трое любили одинаково.