Прокол черной вуали

Еще один материал касался увольнения руководителя регионального предприятия; там было действительно интересно, потому что нижестоящие суды совершенно по-разному поняли, являлось ли одно и то же письмо уведомлением о прекращении трудового договора или предложением уйти по соглашению сторон. Винник читала, делала пометки, дважды вызывала Полину, один раз попросила найти старое определение коллегии, где уже разбиралась похожая формулировка, и примерно к четырем часам заметила, что на чистом листе, лежавшем справа от ноутбука, написала не номер нужного трудового дела, а одну фразу из жалобы Левина: “отсутствие правосубъектности как основание отказа в проверке наличия правосубъектности”.

Она перечеркнула ее и продолжила работать.

Через двадцать минут мысль вернулась уже в другой форме. В обычном споре истец не обязан при подаче заявления окончательно доказать существование того права, за защитой которого пришел. Это и было одной из причин существования судебного разбирательства. Человек утверждает, что является собственником, другая сторона утверждает, что нет; суд не отказывает в принятии иска со словами “право собственности не подтверждено”, если установление этого права и составляет предмет спора.

Наследник может оказаться не наследником. Автор произведения - не автором. Лицо, заявившее о нарушении чести, - вообще не доказать распространения спорных сведений. Все это выясняется потом. Конечно, процессуальная правоспособность устроена иначе: она является предпосылкой процесса, а не его результатом, и сравнивать ее с правом собственности было слишком просто. Именно на этом и стоял хороший проект Кирилла. Чтобы спорить о праве, сначала должен появиться тот, кто вправе спорить. Афина пыталась перенести неопределенность с материального права на саму фигуру участника, а процесс к такому никогда не относился спокойно.

Винник встала, пошла за водой и по дороге вспомнила дело Штукатурова.

Имя всплыло раньше обстоятельств. Петр Штукатуров, старое дело, начало двухтысячных, признание гражданина недееспособным, психиатрия, Европейский суд, потом Конституционный Суд. Она вернулась в кабинет с бутылкой, не открывая ее села за компьютер и нашла постановление Конституционного Суда 2009 года. Читала когда-то давно, потом неоднократно ссылалась на него в лекциях именно как на пример того, что процессуальная форма способна сама превратиться в средство блокирования защиты. Там, конечно, был живой человек, гражданин Российской Федерации, чья правосубъектность никогда не ставилась под вопрос; спор шел о дееспособности, и аналогия с компьютерной системой на этом месте почти разваливалась. Но структура была щекотливо знакомой. Человека признали недееспособным, после чего сложившаяся практика не позволяла ему самостоятельно обжаловать решение именно потому, что он уже считался недееспособным. Для обжалования требовалось действовать через представителя, полномочия которого зависели от статуса, установленного тем самым решением, которое человек хотел оспорить.

Конституционный Суд тогда не стал делать вид, что проблемы нет: процессуальные нормы были признаны неконституционными в той мере, в какой такая конструкция не позволяла самому гражданину добиться проверки решения о собственной недееспособности в предусмотренных постановлением случаях.

Елена Владимировна закрыла документ и несколько секунд смотрела на заставку правовой системы. Сравнение было опасным и в материальном смысле неправильным - Афина не являлась человеком, которого государство сначала признавало носителем всех гражданских прав, а потом ограничило способность самостоятельно их осуществлять. Никто не лишал ее статуса - такого статуса у нее никогда не было. Если завтра кто-нибудь обратится в суд от имени дерева, невозможно сослаться на дело Штукатурова и потребовать, чтобы суд сначала рассмотрел вопрос о правосубъектности дерева. Эта мысль была настолько очевидна, что на несколько минут ей стало легче. Вот и все. Хороший интеллектуальный фокус Левина, удачная аналогия, дальше - пропасть между человеком и объектом, которую адвокат предпочитает не замечать.

Но после этого стало хуже, потому что Винник поняла: Левин как раз ее замечал.

Он ведь нигде не писал, что Афина должна пользоваться теми же гарантиями, что гражданин, признанный недееспособным. Не сравнивал ее ни с Штукатуровым, ни вообще с людьми, утратившими способность самостоятельно участвовать в процессе. Его тезис был формальнее и поэтому труднее для отбрасывания: если само наличие определенного статуса является спорным, процедура проверки не должна быть устроена так, чтобы доступ к проверке зависел исключительно от предварительного обладания этим статусом.

Дальше можно было отказать. Можно было установить, что закон не знает такого субъекта. Можно было вообще прийти к выводу, что вопрос относится к компетенции законодателя и не подлежит разрешению посредством судебного толкования. Но сначала требовалось каким-то образом попасть из внешнего мира внутрь решения. А нижестоящие суды сделали другое: они не сказали Афине “у вас нет такого права”. Они сказали Левину “мы не можем рассмотреть, есть ли у нее какое-либо право, потому что право требовать рассмотрения существует только у тех, у кого права уже есть”.

Она вернулась к проекту Кирилла. Он был все еще хорош.

В этом и состояла проблема.

Винник прочитала абзац о статье 36 ГПК, затем открыла саму статью. Гражданская процессуальная правоспособность признается в равной мере за всеми гражданами и организациями, обладающими согласно законодательству Российской Федерации правом на судебную защиту прав, свобод и законных интересов. Формула была замкнута меньше, чем казалось на первый взгляд: граждане и организации были известными праву категориями, момент их возникновения определялся другими законами. Никакой Афины между ними действительно не помещалось. Можно было поставить точку именно здесь. Но рядом лежала статья 3: “заинтересованное лицо вправе... обратиться в суд за защитой нарушенных либо оспариваемых прав, свобод или законных интересов”. И Левин упрямо цеплялся именно за слово “заинтересованное”, пытаясь построить мост между фактическим интересом и еще не признанной субъектностью. Юридически мост выглядел хлипко. Философски - раздражающе понятным.

Телефон завибрировал. Дочь прислала фотографию из магазина: две почти одинаковые чашки и вопрос “какую хочешь?”. Елена Владимировна увеличила изображение, минуту совершенно серьезно сравнивала две белые чашки, одна из которых имела чуть более толстую ручку, выбрала левую и отправила ответ. После этого посмотрела на папку Афины и вдруг подумала, что с чашками право справлялось превосходно. Их можно было купить, подарить, разбить, выбросить, передать в залог, включить в наследственную массу, исследовать как вещественное доказательство. Проблемы начинались, когда объект сам присылал адвокату доверенность и требовал проверить, точно ли он объект. Нормальный гражданский кодекс на такую наглость, разумеется, рассчитан не был.

Винник снова занялась другими материалами. На этот раз почти на час. Потом Полина принесла подпись по утреннему делу, и вместе с ней на стол случайно лег чистовой проект отказа по Афине. Елена Владимировна подписала первый документ, открыла второй и поймала себя на том, что уже не читает мотивировку, а представляет районного судью, который впервые увидел заявление Левина. Скорее всего, тот испытал примерно то же, что она утром: сначала удивление, потом короткое желание позвать помощника и удостовериться, что это не шутка, потом облегчение от встречи со статьей 134 ГПК.

Заявление предъявлено в защиту прав другого лица тем, кому такого права законом не предоставлено; акт не затрагивает собственные права заявителя; вопрос закрывается на входе.

У районного судьи пять дней на принятие заявления и сотни нормальных дел, в которых люди разводятся, взыскивают деньги, теряют квартиры, спорят о детях. В каком месте он должен был решить, что именно эта папка требует от него переосмыслить границы понятия “лицо”?

Елена Владимировна прекрасно понимала, почему этого не произошло. Она сама утром почти сделала то же самое, только на другом этаже судебной системы.

И все-таки существовала разница между странностью требования и невозможностью его услышать!

Когда она еще преподавала гражданский процесс, студентам очень нравился вопрос о праве на иск, потому что после нескольких занятий они начинали употреблять выражения “право на предъявление иска” и “право на удовлетворение иска” с видом людей, которым наконец раскрыли устройство государства. Винник тогда специально давала им грубый пример: человек приходит в суд и требует признать за ним право собственности на Кремль. Отсутствие у него материального права на Кремль не означает автоматически отсутствие процессуальной возможности получить судебное решение о том, что такого права нет, хотя конкретная форма и основания отказа зависят от того, что именно он заявил и как.

Процесс существовал в том числе для того, чтобы превращать спорное утверждение в установленный ответ. Конечно, это тоже мало помогало Афине - проблема опять упиралась в того, кто пришел. Но Левин каким-то образом добился именно того, что Винник больше всего не любила в хорошо построенных жалобах: заставил привычную процессуальную категорию выглядеть не ответом, а частью вопроса.

Она снова нашла постановление Конституционного Суда № 4-П. На этот раз прочитала уже не фабулу, а несколько страниц мотивировки. Право на судебную защиту не означало произвольного выбора процедуры, Конституционный Суд никогда этого и не говорил; законодатель вправе устанавливать процессуальные условия, требования к участникам, сроки, формы обращения. Одновременно эти условия не могут превращать саму судебную защиту в фикцию. В старой страсбургской практике была та же мысль, только сформулированная привычным для Европейского суда языком: право доступа должно оставаться практическим и эффективным, ограничения не должны уничтожать саму сущность права.

Винник даже вспомнила “Stanev v. Bulgaria” - там человек с ограниченной дееспособностью зависел от других лиц, чтобы инициировать производство о восстановлении собственной дееспособности. Когда-то подобные дела казались ей учебниковыми: система не должна запирать человека внутри статуса, который он может оспорить только после выхода из этого статуса. Теперь аналогия лежала перед ней в совершенно нелепом виде - адвокат, нотариус, нейросеть по имени Афина - и именно поэтому хотелось поскорее доказать себе, что она неприменима.

Она нашла доказательство. Человек в делах о дееспособности уже обладал конституционной правосубъектностью. Государство не могло ссылаться на последствие собственного решения, чтобы лишить его проверки этого решения. Афина ничего такого исходно не имела. Здесь спор шел не о восстановлении признанного статуса, а о возможном возникновении совершенно нового. Верховный Суд действительно не мог взять процессуальную гарантию, предназначенную для существующих субъектов, и через нее создать еще один вид субъекта. Винник почти удовлетворилась этим и написала карандашом на проекте: “4-П/2009 - структурная аналогия, статус исходно иной”. Потом рядом добавила: “не решает вопрос”.

От последней записи настроение испортилось окончательно.

Потому что она и не искала решение вопроса.

Перед ней пока вообще не стоял вопрос, субъект ли Афина. Перед ней стояло гораздо меньшее: настолько ли очевидно отсутствие оснований для пересмотра, чтобы отказать в передаче жалобы, не видя материала целиком.

Это были разные вещи.

В пять сорок Винник пошла на короткое совещание, вернулась через двадцать минут раздраженной из-за разговора о статистике сроков, выпила уже второй за день холодный чай и наконец заставила себя открыть трудовое дело, которое собиралась закончить до вечера. Там было все гораздо приятнее: два человека, две организации, приказ, уведомление, конкретные даты и обычная человеческая способность сообщать одну и ту же фактическую историю совершенно противоположными словами. Она быстро дошла до места, которое искала, сделала пометку помощнику, закрыла папку и неожиданно поняла, что решение по Афине уже фактически приняла. Просто весь день пыталась назвать его чем-нибудь другим.

Не передать жалобу - до этого было далеко. Даже не считать нижестоящие суды неправыми.

Но… она хотела увидеть материал.

В истребовании не было никакой революции. Статья 390.7 прямо позволяла судье Верховного Суда изучать кассационную жалобу по приложенным документам либо по материалам истребованного дела. Судьи делали это постоянно, когда приложений не хватало для уверенного вывода. Истребование не означало передачи жалобы коллегии, не означало отмены судебных актов и тем более не признавало Афину участником правоотношений. В чисто процессуальном смысле это было самое маленькое действие из всех возможных.

И именно поэтому Елена Владимировна минут десять не звонила помощникам.

Она прекрасно понимала, как они это воспримут. Утром оба ждали, что странный материал проживет на ее столе минут пять. После обеда Кирилл принес практически готовый отказ, с которым она сама согласилась. Теперь судья Верховного Суда собиралась официально запросить из нижестоящего суда папку о доверенности, выданной искусственным интеллектом. Формально обычное действие. По смыслу - первый момент, когда кто-то внутри судебной системы отказывался закончить историю словом “не предусмотрено”.

Винник нажала кнопку связи.

— Кирилл и Полина пусть зайдут.

Они пришли почти сразу. Кирилл, видимо, уже собирался домой: пиджак был надет, ноутбук он принес под мышкой. Полина держала телефон, экран которого погас, когда она вошла. Винник предложила сесть и несколько секунд перелистывала чистовой проект, хотя нужды в этом уже не было.

— Я посмотрела ваш отказ. Он хороший.

Кирилл осторожно кивнул.

— Но?

Винник подняла глаза.

— Вот за это “но” я когда-нибудь начну снижать премии.

Полина улыбнулась и сразу перестала, потому что выражение лица у Елены Владимировны было совершенно серьезным.

Она положила проект на стол.

— Я подумываю истребовать материал…

Никто не ответил.

Реакция получилась даже лучше, чем она ожидала. Кирилл сначала посмотрел на нее, потом на лежавшую перед ней серую папку, словно допуская, что речь может идти о другом деле. Полина нахмурилась и первой спросила:

— Афины?

— Нет, наследства Крыловых. Конечно Афины.

Секунды две оба молчали.

— Елена Владимировна, - наконец сказал Кирилл, - вы же после обеда согласились с отказом.

— Согласилась.

— А сейчас?

— Я и сейчас считаю его юридически сильным.

Это явно не помогло.

Винник немного отодвинула от себя проект и объяснила уже без всякого сарказма: ее беспокоит не отсутствие в действующем праве цифровой правосубъектности, с этим как раз все понятно.

Ее беспокоит способ, которым нижестоящие суды закрыли вопрос. Если предмет обращения хотя бы частично состоит в том, может ли существовать юридически защищаемый интерес у того, чей статус законом не определен, нельзя слишком легко превращать отсутствие уже признанного статуса в достаточное основание вообще не допустить судебной проверки.

Возможно, после изучения материала вывод останется тем же. Скорее всего, останется. Но она не хочет написать, что нарушения нет, пока не увидит, что именно Левин поставил перед первой инстанцией и что именно суд ему ответил.

Кирилл медленно закрыл ноутбук.

— Понял.

По голосу было ясно, что до конца он пока не понял ничего.

Полина спросила:

— Тогда проект истребования на завтра?

Елена Владимировна посмотрела на часы.

— На утро. И поднимите мне четыре-Пэ две тысячи девятого года. Полностью, вместе с тем, какие именно нормы и в каком смысле Конституционный Суд признал неконституционными. Еще найдите Штукатурова и Stanev, только без рефератов из интернета, первичные тексты. Мне нужна сама конструкция доступа к суду… никакого сравнения Афины с недееспособными людьми в проекте, разумеется, быть не должно, но тоже почитаю.

Помощники встали. У двери Кирилл все-таки обернулся.

— То есть мы пока не отказываем?

Винник взяла следующую папку.

— Кирилл, если бы мы отказывали, я бы не истребовала материал.

Он кивнул и вышел.

Когда дверь закрылась, Елена Владимировна еще некоторое время смотрела на чистовой проект отказного определения. Утром он казался концом истории. После обеда - все еще правильным концом, только поставленным слишком рано.

Она убрала его в серую папку.

Глава 3. Истребование

Несколько дней спустя служебная машина пришла за Еленой Владимировной в семь сорок, как приходила почти каждое утро, водитель привычно вышел открыть дверь, хотя она уже года два говорила ему, что прекрасно справляется сама, и привычно сделал вид, что этой просьбы никогда не слышал.

Москва после ночного дождя была мокрой, серой и довольно злой: таксисты перестраивались через два ряда, курьеры просачивались между машинами с той особой уверенностью в бессмертии, которая бывает у двадцатилетних мужчин и велосипедистов, возле остановки женщина одной рукой держала зонт, второй тащила за собой сонного ребенка, телефон прижимала плечом к уху и каким-то чудом еще успевала поправлять ногой съехавший пакет.

Винник устроилась сзади, поставила сумку рядом, достала телефон посмотреть погоду и вдруг первой же строкой увидела собственную фамилию.

“Судья Верховного суда Винник истребовала материалы по делу автономной системы “Афина””. Несколько секунд она смотрела на заголовок “Право.ru”, потом открыла материал. Новость вышла поздно вечером после того, как Левин получил сведения о движении жалобы и подтвердил журналистам, что Верховный Суд запросил материал из нижестоящей инстанции. Никакой утечки, никакой загадочной осведомленности прессы: адвокат узнал о процессуальном действии и сделал ровно то, что сделал бы на его месте почти любой человек, понимающий цену публичности такого дела. Просто до вчерашнего вечера Елене Владимировне как-то не приходило в голову, что ее служебное “истребовать” через несколько часов станет новостью для людей, которые вообще не знают, что именно означает истребование материала в кассации.

Само “Право.ru” вело себя прилично. Редакция честно объясняла, что запрос материалов ничего не решает по существу, не означает передачи жалобы на рассмотрение Судебной коллегии и тем более не свидетельствует о признании какого-либо правового статуса Афины. Но на этой процессуальной оговорке здравый смысл в основном заканчивался.

Один профессор уже называл событие “первым шагом российского правосудия к признанию цифровой субъектности”, другой предупреждал о недопустимости “судебного создания нового вида лица”, партнер крупной юридической фирмы осторожно заметил, что судья, вероятно, просто сочла приложенных документов недостаточными и пожелала изучить материал полностью.

Последний был единственным человеком в статье, который точно описывал произошедшее, поэтому на фоне остальных выглядел почти вызывающе неинтересным. Винник закрыла публикацию и увидела сообщение от Сергея Борисовича Лапшина, профессора гражданского права, которого знала лет двадцать, встречала на конференциях, несколько раз спорила с ним на круглых столах и в последние годы переписывалась примерно дважды в год по случаю праздников. “Лен, вы там правда это взяли?” - написал он без приветствия и без пояснения, что именно “это”. Значит, действительно взяли.

— Да вы издеваетесь, - сказала она тихо.

Водитель посмотрел в зеркало.

— Простите, Елена Владимировна?

— Не вы.

Он кивнул с пониманием человека, который давно знал, что пассажиры с телефонами периодически разговаривают с совершенно другими людьми, и вернулся к дороге.

Винник открыла “Закон.ру” и почти сразу пожалела. Судя по верхней части ленты, значительная часть российского юридического сообщества либо вообще не спала, либо проснулась около пяти утра специально, чтобы объяснить Верховному Суду, что именно он совершил. Уже спорили о статье 46 Конституции, о значении слова “каждый”, о юридических лицах, животных, наследственной массе, иностранных конструкциях электронного лица, кто-то вспомнил эмбрионов, кто-то римских рабов, после чего автора последнего сравнения дружно начали бить в комментариях за историческую безвкусицу, и это было, пожалуй, единственное место во всей дискуссии, где Винник полностью поддерживала большинство. Один особенно увлеченный автор написал почти десять тысяч знаков о том, что российский суд “приблизился к онтологической границе понятия лица”. Елена Владимировна посмотрела на часы. Семь пятьдесят две.

— Дебилы, - пробормотала она и закрыла страницу.

Телефон тут же предложил ей несколько телеграм-каналов. Один сообщил, что “ВС впервые допустил наличие права ИИ на существование”, второй вынес в заголовок “Афина против России”, хотя Россия пока вообще ни с кем не судилась, третий написал, что суд “запретил уничтожение нейросети”.

Последнее было уже просто очевидной ложью: никакого запрета суд не выносил, компания сохраняла Афину по собственной инициативе, а Винник пока даже не видела истребованный материал. Она подумала, не переслать ли ссылку пресс-службе, потом решила, что там наверняка начали рабочий день раньше нее и уже составили коллекцию всех решений Верховного Суда, которые он никогда не принимал. В этот момент водитель чуть прибавил радио, где начинались новости, и через минуту спокойный голос ведущего Business FM сообщил, что бумаги “Синтез Системс” снижаются на фоне сообщений об истребовании Верховным Судом материалов, связанных с автономной системой “Афина”; аналитики обсуждали возможные расходы технологических компаний на длительное хранение автономных экземпляров, перспективы ограничений на их вывод из эксплуатации и даже будущие имущественные требования цифровых агентов.

Елена Владимировна медленно оторвалась от телефона.

— Сергей Павлович, выключите, пожалуйста.

— Совсем?

— Пока они не сообщили, что я лично обрушила рынок, можно совсем.

Он усмехнулся и выключил радио.

За окном продолжалась совершенно нормальная Москва: машины стояли на светофоре, дворник в оранжевой куртке собирал мокрые листья в тяжелую черную кучу, две школьницы бежали к автобусу, одна потеряла перчатку, вторая вернулась и подняла.

Несколько дней назад Винник подписала запрос, еще проверила номер районного суда, потому что Кирилл однажды перепутал две похожие цифры в другом материале, и совершенно спокойно перешла к следующей жалобе. Теперь из этого запроса успели сделать событие фондового рынка, спор о природе личности и, судя по одной колонке, начало конца антропоцентрической юриспруденции. Она ответила Сергею Борисовичу: “Истребовала материал. Пока только это”. Три точки появились почти сразу, потом исчезли, потом появились снова. В конце концов он прислал: “Удачи!”. Это было значительно разумнее всего, что она прочитала за утро.

Полина ждала внизу возле лифта, что само по себе означало что-нибудь лишнее. Обычно к приезду Винник она уже сидела наверху, разбирала почту и готовила материалы; встречать судью в холле в сложившийся порядок работы не входило. Сегодня помощница стояла с телефоном в руке и выражением лица человека, которому с восьми утра несколько раз предложили сообщить человечеству окончательную позицию Верховного Суда по вопросу, которого Верховный Суд еще даже не рассматривал.

— Доброе утро, Елена Владимировна.

— Рассказывай, что у нас?

Пока ехали наверх, выяснилось, что пресс-служба уже дважды звонила за фактурой, секретариат председателя коллегии просил сообщить сразу после ее приезда, из аппарата Председателя уточняли, есть ли помимо истребования какое-либо процессуальное решение, журналисты прислали несколько вопросов, а “Синтез Системс” распространил короткое сообщение для инвесторов, где отдельно подчеркнул, что Верховный Суд пока не высказал позиции по существу спора. Кирилл, по словам Полины, с семи утра повторял всем одну фразу: “Истребование материала не означает передачи жалобы”.

— Пусть на футболке напечатает.

— Он уже предложил.

— Значит, освоился. В общем так. Комментариев от меня никаких. Пресс-службе - ровно то, что есть: запросили материал для изучения жалобы, вопрос о передаче не решался.