ПЕСНЬ АТЛАНТИДЫ

Обручена.

Он знал это слово. Его говорят о невестах. Но в устах вдовы Хромовой оно звучало иначе — как приговор, как клеймо, как название болезни, от которой нет лекарства.

В ту ночь он снова слышал песню, и он уже знал, чей это голос, и он стоял у окна, и смотрел на маяк, и ему казалось, что маяк смотрит на него, — и что между ними, через воду, через ночь, через всю эту чужую, солёную тьму, протянута нить, тонкая, как паутина, и что по этой нити к нему идёт её песня, — и что он не хочет её обрывать.

Он был врачом. Он должен был уехать. Он должен был написать об этом случае в «Медицинский вестник» — «Сомнамбулизм в северных становищах», — и уехать.

Он не уехал.

Он сказал себе, что остаётся из профессионального интереса.

Ложь. Уже тогда он знал, что это ложь.

Он оставался, потому что её песня, эта песня без слов, была единственной вещью за последние два месяца, которая не причиняла ему боли.

Он оставался, потому что боялся уехать и снова остаться наедине с лицом Веры Андреевны.

Он оставался, потому что полюбил. Он ещё не давал этому имени — он, врач, учёный, человек, который всё называет, — но это уже было в нём, как болезнь, как опухоль, как то, что он не смог вырезать у Веры Андреевны, потому что не увидел вовремя.

Он полюбил её — девушку с маяка, которая пела во сне.

И это, он знал, было началом конца.