Тень Графа

— Еще один обоз с зерном ушел на юг два часа назад, мессир, — голос Борина вырвал графа из задумчивости. Интендант больше не трясся от страха. За год он похудел, загорел дочерна и научился спать по четыре часа. Его кафтан лоснился, но был добротным, а на поясе висели ключи от новых амбаров. — Мастер-каменщик докладывает, что кладка южной куртины завершена. Раствор схватится до морозов. Просит прибавки к жалованью, говорит, потерял два пальца на прошлой неделе. — Пальцы дай ему серебром, по весу, — не оборачиваясь, распорядился Сергей. — А жалованье оставь прежним. Если он доживет до весны без новых потерь — получит премию. Где сводка по урожаю?

Борин протянул свиток. Сергей развернул его. Цифры плыли перед глазами. Рожь дала вполовину меньше ожидаемого. Ячмень побило градом. Лето выдалось холодным и дождливым, редкое солнце выглядывало лишь для того, чтобы высушить землю до состояния камня перед очередным ливнем. Север сурово экзаменовал своего нового хозяина.

— Запасы в главном хранилище… — начал Борин. — Заканчиваются, — закончил за него Сергей. — Я умею читать, интендант. Мы кормим полторы тысячи ртов. Свои войска, гарнизоны малых фортов, строителей и беженцев из Диких земель. При текущем потреблении зерна нам хватит до Крещения. Это если варить болтушку из коры. Если печь хлеб — до середины ноября. — Налоговые поступления из Низин задерживаются, — осторожно добавил Борин. — Староста Дубового Лога прислал голубя. Говорит, мужики бузят. Не дают везти десятину. Грозятся сжечь мельницу Мартина.

Сергей медленно свернул свиток. Тишина в кабинете стала плотной, как вода. Год дисциплины, стальных кулаков и жестких законов создал порядок. Но порядок стоит на фундаменте сытости. Голод превращает самых верных подданных в самых опасных зверей быстрее, чем любая вражеская пропаганда.

— Собирай малый совет, — сказал граф. — Через полчаса. Всех: Гвидо, Маркуса, начальника стражи. И позови Амалию. — Слушаюсь. Позвать госпожу Бланш? — Нет. Мать останется здесь. У нас начинается эпидемия кашля среди новобранцев, ей нужны здоровые руки для лазарета. Мы поедем сами.

Амалия вошла стремительно, на ходу застегивая ремешки кожаного панциря. За прошедший год она вытянулась, движения её стали еще более резкими, точными, лишенными всякой женской суетливости. На поясе девушки висел тонкий эсток, а за спиной — легкий арбалет. — Буря? — коротко спросила она, глядя на мрачное лицо отца. — Голод, — поправил Сергей. — Что хуже. Готова ехать в грязь? — Я родилась в седле, отец. Кто бунтует? — Наши благодетели из Дубового Лога. Те самые, кому мы дали плуг и защиту от лесных дикарей вместо их деревянных вил. Они решили, что раз мы построили им каменные дома, то еда появляется в них сама собой.

Через сорок минут ворота Соколиной Скалы открылись. Отряд выехал компактный, но внушающий уважение: двадцать латников личной гвардии Сергея в полном доспехе, скрипящий фургон, груженный мешками с зерном из неприкосновенного запаса (граф приказал взять самое лучшее зерно, оставив себе плесень), и легкая двуколка, в которой ехали сам граф и дочь. Капитан Гвидо порывался сесть в седло, несмотря на хромоту, но Сергей запретил. Советнику нужен свежий разум, а тряска верхом на протяжении десяти часов этому не способствует.

Дорога вниз, в Низины, заняла весь день. Осень вступила в свои права окончательно. Лес вдоль тракта стоял черный, мокрый, сбросивший листья. Копыта коней вязли в раскисшей глине. Чем ниже они спускались с каменистого плато Соколиной Скалы, тем тяжелее становился воздух. Здесь пахло стоялой водой, торфом и бедностью.

К деревне Дубовый Лог они подъехали в густых синих сумерках. Обычно поселение встречало путников лаем собак и светом окон. Сейчас же навстречу им встала глухая тишина. Ворота частокола, которым Сергей лично велел огородить деревню от лесных хищников, были распахнуты настежь. На единственной площади горел огромный костер, сложенный из мебели и остатков забора. Вокруг огня сгрудилось человек двести. Мужики с топорами, косами и переделанными в копья цепами. Женщины стояли позади, прижимая к себе детей, лица которых казались белыми пятнами в свете пламени.

Сергей остановил двуколку шагах в пятидесяти от толпы. Толпа заметила их только сейчас. Гомон стих. Сотни глаз уставились на всадников в вороненых латах. Граф тяжело спрыгнул на землю. Грязь чавкнула, принимая вес его тела. Он отстегнул плащ, бросил его на сиденье повозки, оставшись в одном дублете. Холодный ветер тут же пробрал его до костей, но граф проигнорировал это. Он сделал несколько шагов вперед, выходя на границу света от костра.

— Я смотрю, гостеприимство в Низинах всё такое же пылкое, — голос Сергея прозвучал ровно, без угрозы, но каждое слово долетало до последнего ряда мятежников. — Вы сожгли свой собственный забор. Теперь медведям будет проще зайти к вам в гости ночью. Или вы планируете жарить их на этом огне?

Толпа колыхнулась. Вперед выступил широкоплечий детина с лицом, заросшим бородой до самых глаз. В руках он сжимал массивную дубовую дубину, усаженную гвоздями. Мартин, староста. Тот самый, которому Сергей когда-то дал золото. Сейчас глаза Мартина были безумными, а золотой нобиль давно проеден или спрятан. — Хлеб давай! — прохрипел староста. Голос его сорвался на визг. — Зерно! Ты увез последнее на свою проклятую скалу, барон! Дети пухнут! Мы жрем кору! — Вы жрете кору, потому что пропили весенние посевы, — отрезал Сергей. — Я видел бочки с брагой в ваших сараях, когда проезжал мимо неделю назад. Брага важнее хлеба? — То для праздника урожая было! — крикнули из толпы. — По обычаю! — Обычай хорош, когда брюхо полно, — парировал граф. — Когда оно пусто, обычай называется глупостью. Кто старший кроме этого крикуна?

Мужики замялись. Никто не хотел выходить вперед. Наконец, растолкав локтями соседей, из толпы вышел пожилой крестьянин с рассеченной губой. Он низко поклонился, едва не упав лицом в грязь. — Кузнец я, ваша милость. Игнат. Люди говорят… люди говорят, вы приехали пороть и вешать. Из-за десятины.

Сергей перевел взгляд на кузнеца. Затем медленно расстегнул пояс с мечом. Оружие со звоном ударилось о подножку двуколки. Вслед за поясом на землю полетели кинжал и наручи. Граф остался совершенно безоружным перед вооруженной толпой. Капитан Гвидо дернулся в седле, хватаясь за рукоять фальшиона. — Стоять, — тихо, но так, что услышали все, произнес Сергей.

Он пошел прямо к костру. Мужики расступались перед ним, как трава расходится перед лезвием косы. Никто не преградил путь. Граф остановился в трех шагах от Мартина. Староста поднял свою шипастую дубину, намереваясь опустить её на голову обидчика.

Сергей посмотрел ему в глаза. — Опусти палку, Мартин. Ты мне должен объяснение. — Я тебе ничего не должен! — взревел староста, замахиваясь. — Кровопийца! Королевский пес!

Дубина пошла вниз. Любой воин принял бы удар на щит или увернулся. Сергей просто шагнул вперед, сокращая дистанцию до невозможной. Удар тяжелой деревяшки пришелся вскользь по его плечу, скользнув по дублету. Не сбившись с шага, граф перехватил руку Мартина своей левой рукой, сжав предплечье так, что хрустнули кости. Правой ладонью он нанес короткий, жестокий удар открытой перчаткой прямо в рот старосты.

Хруст сломанной челюсти утонул в общем вздохе толпы. Мартин выпучил глаза, выпустил дубину и рухнул на колени, захлебываясь собственной кровью и выбитыми зубами. Он пытался кричать, но получался только булькающий хрип.

— Вот твой ответ, — спокойно сказал Сергей, отпуская его. — Первый закон этой земли: оружие поднимают на врага. На господина указывают пальцем. Палец рубят, оружие ломают о хребет владельца.

Граф повернулся к Игнату-кузнецу: — Десятина отменяется. В толпе прошелестел единый изумленный выдох. Кто-то из женщин перекрестился. — До следующего года, — уточнил Сергей, повысив голос, чтобы перекрыть шум. — Весь урожай этого года остается в деревнях. Каждое село составляет списки. Детей до десяти лет, беременных женщин и стариков старше шестидесяти. Списки принесете моим людям завтра утром. По этим спискам мои фургоны привезут вам зерно. Из моих личных запасов. Бесплатно.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительнее любого крика. Люди смотрели на графа так, будто у него выросла вторая голова. Логика феодала гласила: голод — повод усилить сбор налогов, чтобы компенсировать потери казны. Этот сумасшедший собирался кормить их за свой счет.

— Зачем? — выдавил из себя кузнец Игнат, недоверчиво щурясь. — Какая вам с того польза? Король заберет вашу голову за разбазаривание фуража. — Королю плевать на ваши кишки, Игнат. Ему нужна цифра в отчете. Мне нужно, чтобы весной эти поля кто-то вспахал, — Сергей ткнул пальцем в сторону черной, размокшей пашни. — Мертвые не пашут. Если вы умрете сейчас от голода, следующей весной Дикие земли перейдут реку по вашим трупам и вырежут мою Соколиную Скалу вместе со мной. Моя выгода проста: живые работники лучше мертвых святых.

Он подошел к своему фургону. Двое гвардейцев откинули борт. — Но дисциплина никуда не делась, — продолжил граф, возвращаясь к костру. Рядом с ним гвардейцы начали методично разгружать мешки, выкладывая их полукругом на земле. — Огонь потушите. Деревня спит в своих домах, а не греется на площади. Зачинщики пойдут со мной. Не на виселицу. Работать. — Каменоломня?! — ахнул кто-то. — Да там ноги оставляют за неделю! — Нет. Хуже, — впервые за вечер улыбнулся Сергей. Зубы блеснули в темноте опасно и весело. — Вы пойдете строить сортиры в Новом Посаде. Глубокие, каменные, с системой отвода. Работа грязная, вонючая, но теплая. Вас будут кормить трижды в день мясной похлебкой. Через месяц, когда поймете разницу между смертью в собственном дерьме здесь и жизнью там, решите сами, где остаться. Желающих вернуться домой отпустим. С плетью, чтобы помнили вкус каши, которую получили даром.

Мартин попытался ползти прочь, но двое латников легко подняли его за шкирку, как котенка. Староста выл от боли, мотая разбитой головой. — Этого — отдельно, — кивнул на него Сергей. — В клетку. Пусть смотрит, как едят другие. Пока не вспомнит свое имя.

Амалия всё это время стояла чуть позади двуколки. Она не произнесла ни слова. Её пальцы сжимали край деревянного борта так, что побелели костяшки. Девушка наблюдала. Как отец управляет пространством. Как одно точное, быстрое действие — сломанная челюсть — заменяет час бессмысленных переговоров. Как страх уступает место расчету, а расчет — крохам лояльности. Она видела лица крестьян. Видела, как уходит животная ненависть из их глаз, сменяясь тупым, животным же удивлением.

Когда последний мешок перегрузили в деревню, а гвардейцы выстроились в походную колонну, Сергей подошел к дочери. Лицо его было серым от усталости, на бровях таяли снежинки. — Садись в двуколку, Аль. Дорога обратно займет всю ночь. Нужно успеть к утреннему совету. — Ты солгал им, — тихо сказала Амалия, не двигаясь с места. — В чем же? — Сергей приподнял бровь. — Ты сказал, что король не узнает. Но гонцы Борина уходят каждую неделю. Рано или поздно отчет попадет на стол его величества. — Я не лгал. Я недоговаривал, — граф положил тяжелую руку на плечо дочери. Рукав его дублета был испачкан кровью Мартина. — Король получает цифры. «Снижение социальной напряженности», «рост лояльности низших классов», «отсутствие пролитой крови». Красивые слова. Всеволод любит красивые слова, они помогают ему крепче спать. Он никогда не приедет сюда проверять, действительно ли дети перестали есть кору. Для него мы — чернила на карте. Для меня они — кирпич в стене. Разница мировоззрений, дочь. Запомни это.

— Ты рискуешь казной ради грязи под ногтями этих людей. — Я покупаю завтрашний день, — серьезно ответил Сергей. — Самый дорогой товар на границе. Завтра, когда какой-нибудь лесной шаман придет в Дубовый Лог и предложит им серебро за наши головы, Игнат-кузнец подумает дважды. Потому что вчера граф привез ему еду, а не огонь. Страх смерти проходит, Аль. Сытость запоминается надолго.

Обратный путь занял почти двенадцать часов. Они ехали сквозь ледяную морось, сменяя лошадей на постоялых дворах, которые Сергей приказал построить через каждые пять миль пути. Граф молчал почти всю дорогу, задремав в седле странным, чутким сном хищника, который просыпается от малейшего шороха. Амалия правила двуколкой сама, кутаясь в меховой плащ. Она думала о словах отца.

Они въехали в главные ворота Соколиной Скалы, когда небо на востоке только начало сереть. Башенные часы пробили шесть утра. Замок жил своей жизнью: со стен раздавались команды сержантов, из труб кухни валил густой дым, пахнущий печеным хлебом — Бланш вставала раньше всех.

Сергей передал коня подбежавшему оруженосцу и пошатнулся. Только сейчас стало видно, насколько он вымотан. Суставы ныли от холода, веки налились свинцом. — Найди лекаря, пусть принесет горячего вина с травами в библиотеку, — бросил он капитану Гвидо. — И пришли писаря. Мне нужно переписать приказ о налогах до того, как проснется королевский голубятник.

Амалия проводила отца взглядом. Она осталась во дворе. Подошла к колодцу, зачерпнула ведро ледяной воды и долго плескала себе в лицо, смывая дорожную пыль. Вода обожгла кожу, прогоняя сон. Она посмотрела вверх, на главную башню. Там, высоко под крышей, находилось единственное окно, которое Сергей позволил застеклить настоящим прозрачным стеклом. Окно кабинета Бланш.

Бланш не спала. Она стояла там, скрытая за легкой занавеской, и смотрела вниз. Амалии не нужно было видеть лицо матери, чтобы знать, о чем та думает. Бланш всегда боялась таких поездок. Боялась не за мужа — она знала, что сталь не берет того, кто сам мыслит как клинок. Она боялась за ту часть души Сергея, которая оставалась внизу, в грязи и крови Низин. Каждый такой выезд требовал от графа платы. Платой была человечность.

Лазарет располагался в восточном крыле, переоборудованном из старой казармы. Здесь всегда пахло сушеными травами, щелоком и человеческим страданием, но этот запах у Бланш ассоциировался не с болью, а с надеждой. За год она превратила хаос первых дней в четко работающий механизм. Тюфяки теперь лежали ровными рядами, проходы были чисто выметены, а медные инструменты сияли, начищенные песком до блеска. Вместо пьяных санитаров, набранных из проштрафившихся солдат, здесь работали женщины из Нового Посада, прошедшие строгий отбор графини.

Сейчас Бланж склонялась над столом, растирая в фарфоровой ступке корень мандрагоры. Перед ней сидел молодой лейтенант северной пехоты. Руку парня посекло осколком собственного же разорвавшегося мушкета. Боль была адская, кожа вокруг раны почернела. — Будет больно первые две минуты, Йенс, — мягко сказала Бланш, беря серебряными щипцами комок пропитанной настойкой ткани. — Потом ты увидишь ангелов. Попробуй не жениться на них сразу, они часто бывают обманчивы.

Парень криво усмехнулся, закусывая деревянную ложку. Бланш приложила ткань к открытой ране. Йенс замычал, тело выгнулось дугой, капли пота выступили на лбу. Но он не закричал. Крепкий народ рождался на севере.

Бланш работала быстро и точно. Обрезала омертвевшую плоть, засыпала рану порошком из сухих лепестков календулы и паутины — лучший антисептик, известный медицине — и начала накладывать швы. Её пальцы двигались с нежностью кружевницы, хотя занимались делом живодера.

— Госпожа графиня, — позвал тихий голос от двери. Бланш обернулась, придерживая иглу. В дверях стоял старый Этьен — нет, другой Этьен, новый главный ключарь замка, бывший вор, которого Сергей взял на службу за ловкость рук. Теперь он заведовал складами медикаментов. — Прибыл обоз из Дубового Лога, — доложил ключарь. — Староста просил передать… ну, словом, они благодарят. Очень сильно благодарят. Привезли свежего сыра и гуся. Сказали, это для вас, чтобы руки не болели.

Бланш грустно улыбнулась. Крестьянская благодарность всегда принимала форму еды. Еды, которой в замке хватало, но которая была лучшим способом сказать «спасибо» тому, кто лечит лихорадку прикосновением ладони и теплым словом. — Гуся отнеси на кухню, пусть разделают для общего стола, — распорядилась она, заканчивая последний узелок на повязке лейтенанта. — Сыр тоже. Раненым нужен кальций. А жителям деревни передай мой личный привет. И скажи, что если еще раз доведут себя до грызни друг с другом, я приеду туда сама. И лечить буду исключительно отваром горькой полыни. От нее зубы выпадают красивее, чем от цинги. Свободен.

Ключарь исчез. Бланш промокнула лоб тыльной стороной ладони и взглянула на Йенса. Парень уже дышал ровнее, глаза его начинали мутнеть от макового отвара, который она добавила ему в воду. — Спи, — шепнула она, укрывая его шерстяным одеялом. — Во сне раны заживают быстрее.

Она вышла из палаты в коридор. Прислонилась к холодной каменной стене. Ноги внезапно отказались держать. Ей было страшно. Не за Сергея — за баланс внутри него. Она выходила замуж за блестящего придворного, циничного, опасного, но понятного. Человека, чья жестокость была одета в шелк. Здесь, на краю мира, шелк истлел. Осталась только суть. Сергей умел любить. Умел заботиться. Но его любовь выглядела как строительство канализации, а забота — как угроза отправить человека чистить эту канализацию голыми руками. Он правил не сердцем и даже не умом. Он правил геометрией выживания. И Бланш чувствовала, как эта геометрия каждый день забирает у него каплю тепла, заменяя её льдом целесообразности.

«Поезжай с миром, муж мой, — подумала она, глядя в сторону лестницы, ведущей наверх, в кабинет. — Возвращайся скорее. Хотя бы для того, чтобы я могла напомнить тебе, что ты живой».

Сергей вошел в библиотеку. Писарь клевал носом над чистым листом бумаги. Маг Маркус, наоборот, бодрствовал — он сидел в кресле у остывающего камина, перебирая четки из черного янтаря. Воздух в комнате дрожал от остаточного напряжения: маг воздуха всегда чувствовал приближение бури или большой беды раньше других. — Гонца к королю, — бросил Сергей, тяжело опускаясь в кресло. Ноги гудели. — Черновик указа готов? Писарь вздрогнул, пролив чернила. — Почти, мессир. Я записывал со слов капитана Гвидо, пока вы… — Дай сюда.

Граф пробежал глазами текст. Сухой канцелярит бил по глазам. — Вычеркни фразу «проявив неслыханную милость», — приказал он. — Напиши: «В связи с аномальными погодными условиями и угрозой истощения мобилизационного ресурса ввиду смертности тяглового населения, объявляю мораторий на взимание натуральной подати в Низинном дистрикте сроком на один сельскохозяйственный цикл». Ниже приписка: «Зачинщики беспорядков направлены на принудительные работы по улучшению санитарного состояния укрепрайона». Печать поставишь мою личную, не государственную. Государственную используем для отчета казначейству. Всё, иди. И пришли кого-нибудь снять с меня сапоги, я не чувствую пальцев.

Писарь испарился. Маркус отложил четки и внимательно посмотрел на графа. — Вы играете с огнем, господин, — тихо сказал маг. — Благотворительность правителя развращает чернь быстрее, чем вино. Сегодня вы дали им зерно. Завтра они потребуют защиты от дождя. — Пусть сначала построят крышу, — хмыкнул Сергей, позволяя слуге стянуть с себя правый сапог. Нога отозвалась тысячей иголок. — Маркус, сколько времени нужно, чтобы научить тебя управлять погодой? Так, чтобы лето длилось лишний месяц? — Три жизни и сделка с демонами, которых я не желаю призывать, — сухо ответил маг. — Природу нельзя подчинить приказом, мессир. Можно лишь попросить. А духи севера просят взамен слишком высокую цену — память. — Значит, будем просить иначе, — Сергей надел мягкие домашние туфли. — Укрепляй ветровой щит над Новым Посадом. Чтобы снег не заметал улицы до крыш. Людей бери из штрафной роты, им полезно проветриться. Штрафники, отказавшиеся работать на открытом воздухе, проведут зиму чистя дымоходы изнутри.

Маг поднялся, поклонился и вышел. Сергей остался один. Он встал и подошел к столу. Массивная столешница из дуба, о которой говорила Амалия, была готова. Плотники сработали на славу. Сергей провел рукой по гладкому, теплому дереву. Завтра сюда принесут тушь и линейки. Он начнет чертить карту. Линии дорог, точки фортов, зоны вырубки леса. Он будет соединять точки линиями жизней своих людей.

Дверь скрипнула. На пороге стояла Амалия. Она успела сменить грязную одежду на сухую, заплела влажную косу заново, но на скуле у неё красовался след сажи, а рукава рубашки были закатаны выше локтей. — Ты пропустила завтрак, — заметил Сергей. — Помогала ставить палатки для беженцев из третьей деревни, — ответила девушка. Их пригнал патруль сегодня ночью. Полсотни душ. Ничего не умеют, только плакать. Я показала женщинам, как вязать узлы для каркаса. Мужчин отправила колоть лед на реке, чтобы не дебоширили. Это считается дипломатией? — Это считается логистикой, — Сергей устало улыбнулся. — Хорошее начало. Садись.

Амалия подошла ближе. Она не села в кресло для посетителей. Она оперлась бедром о край отцовского стола, заглядывая в разложенные карты. — Ты знал, что они отдадут сыр маме? — спросила вдруг девушка. — Догадывался. Твоя мать излучает безопасность. Даже когда просто идет по двору. Солдаты рядом с ней перестают чувствовать себя убийцами. Это полезный инструмент. — Инструмент? — Амалия прищурилась. — Мама — не инструмент, отец. — Конечно, нет, — легко согласился Сергей. — Инструменты можно заменить. Мать заменить нельзя. Именно поэтому я использую её присутствие как политический капитал. Видишь ли, власть делится на два вида. Та, что исходит от моего меча, заставляет людей подчиняться. Та, что исходит от сердца твоей матери, заставляет их хотеть подчиняться. Настоящий замок строится на обоих фундаментах.

Он достал из ящика стола яблоко. Протер его о штаны и бросил дочери. Амалия поймала плод одной рукой. — Ешь. И думай. Весной начнется настоящая война. Дикие земли соберутся в племена. Они придут не грабить. Они придут жить. Нам придется расширять границы. Вырубать лес на десять миль вокруг. Жечь торфяники, чтобы лишить их укрытий. Эти люди в Низинах должны пойти за нами добровольно. Не из-под палки. Поэтому сегодняшний обоз с зерном стоил дороже, чем годовое жалование всей моей армии. Мы купили их веру.

Амалия хрустнула яблоком. Сок брызнул на стол. — Вера плохо держит осаду, — заметила она. — Камень держит лучше. — Поэтому вторым пунктом сегодняшней повестки дня будет камень, — кивнул Сергей. — Вызывай мастеров. Начинаем рыть основание под донжон внутренней цитадели. Старый мал для нашего гарнизона. Будем строить новую твердыню. Такую, чтобы само название «Соколиная Скала» заставляло южан креститься, а северных дикарей — обходить нас по широкой дуге.

Амалия кивнула. В её глазах плясал тот же холодный огонь, что и в глазах отца. — Какой проект берем за основу? Имперскую пятиугольную схему или нашу разработку с наклонными стенами? — Наклонные стены, — мгновенно ответил Сергей. — Против артиллерии варваров прямой угол живет одну зиму. Наклонный — три. И добавь галерею-ловушку над южными воротами. Хочу иметь возможность выливать на штурмующих не только кипяток, но и содержимое наших выгребных ям. Психологическая война — половина победы.

Они обсуждали чертежи будущего замка еще час. Отец и дочь, два архитектора новой реальности, выросшей на костях Волчьей Пустоши. За окном светало. Ветер снаружи завывал особенно тоскливо, напоминая, что зима близко. Но внутри Соколиной Скалы было тепло. Тепло исходило не только от каминов. Оно исходило от уверенности людей, знающих, что ими правит чудовище, способное переломить хребет любому врагу, но предпочитающее первым делом наполнить миску голодного ребенка. Такое чудовище стоило защищать ценой собственной жизни.

Сергей проводил дочь до дверей. — Зайди к матери, — сказал он напоследок. — Скажи, что я снял сапоги. Это значит, что сегодня вечером я принадлежу ей, а не войне. Ровно один час. Пусть приготовит ту мазь, которая ужасно воняет гусиным жиром. Мои колени отказываются служить дальше.

Когда дверь закрылась, граф вернулся к столу. Он сел, расправил на гладкой поверхности чистый лист пергамента и обмакнул перо в чернила. Королю Всеволоду предстояло прочитать очень скучный, очень сухой и очень оптимистичный отчет о состоянии северных рубежей. Ни слова о бунтах. Ни слова о съеденном зерне. Только цифры прогресса.

Король любил цифры. Сергей де Фальконе предпочитал живых людей. Ирония заключалась в том, что именно стремление сохранить людей живыми приносило самым сухим цифрам в столице наибольший рост.