Она стала рекой

Глава 1

Ясима

Стучались, скорее всего, к моей двоюродной сестре, но копать могилы сегодня она не смогла бы.

Мое сердце на миг оборвалось, и я принялась торопливо убирать со стола свитки и книги – улики против меня. Завернула в старую дупатту[1] матери два тяжелых золотых браслета, благоговейно задержав на них пальцы, и спрятала обратно в жестянку из-под муки. Вряд ли за дверью были патрульные Цитадели с внезапным обыском – но это все же могли быть они, а им ни в коем случае не следовало знать, чем я занимаюсь под покровом ночи.

Но это оказался не патруль.

Как я и думала, на пороге стоял Баир. Глаза запавшие, взгляд мрачный, на плече – ржавая лопата, которую он, казалось, едва держал.

– Са́фия сегодня копать не пойдет, – резко сказала я, поправляя очки и вглядываясь в мужчину сквозь темноту.

Мне хотелось поскорее от него избавиться. Времени на поиски ключа от тайного хранилища и так было мало, а он его отнимал.

Услышав, что я сказала, он не переменился в лице. Только покачнулся – еще чуть-чуть, и упал бы. Синяки под глазами потемнели еще сильнее с тех пор, как я видела его в последний раз, а в дыхании слышалась хрипотца. Мне стало не по себе. Дело было не только в болезни.

Он был голоден. Он был истощен. Он был в отчаянии.

– Ты ел сегодня? – спросила я, хотя все во мне кричало: «Прогони его!» Я не могла пойти на такое предательство, равно как и не могла терять на это время.

Баир покачал головой. Глаза его забегали по кухне, словно он угодил в ловушку. Казалось, он без слов спрашивал меня: «А что мне было есть?»

Я оглянулась – убедиться, что бумаги и книги надежно спрятаны, – и снова посмотрела на него.

Этот темный, отчаянный взгляд меня сломил.

– Заходи, – кивнула я, закусывая губу.

Если в Цитадели узнают, что они с Сафией хоронят наших мертвых вопреки эдиктам, через час тут будет патруль. Цитадель – а значит, и вся Ангрезийская Империя – считает дикостью и мятежом то, что мы чтим астолийские традиции. Но если умерших не похороним мы, их сожжет Цитадель, а без положенных погребальных обрядов им будет закрыта дорога в загробный мир.

Поймай кто эту парочку – и, скорее всего, их казнили бы.

А у патрульных появился бы повод обыскать наш домик в деревне Гиншал на краю мангового сада – и найти не только следы нарушения запрета погребений. Они бы обнаружили и мои записи, и карты, ведущие к другим утраченным реликвиям фаэ, которые я ищу, и мамины браслеты. В общем, готовый бунт.

Но Сафия лежала с жаром и головы поднять не могла, а Баиру одному не справиться: его сейчас и ветром сдует.

А значит, первым делом надо его накормить.

Нани[2] станет ворчать, что я отдаю Баиру часть скудного пайка, который получаю на работе. Но, если он умрет у нас дома, хоронить придется еще и его.

К тому же мне, одной из немногих в деревне, за работу на Цитадель достаются лишние продукты. И я – одна из немногих астолийцев, допущенных к делам имперцев.

Я налила в щербатую миску жидкой чечевичной похлебки, дала ему лепешку с семенами горчицы. Баир смотрел на нее, будто на праздничный стол наместника. Я отвернулась, пока он ел. Во мне вскипала давно знакомая злость: до чего же изголодался!

– Спасибо, хаз[3] Ясима, – торопливо жуя, проговорил он, даже не задумавшись, нужно ли обращаться ко мне так почтительно.

Я поежилась.

– Просто Ясима, Баир. Мы же с младенчества знакомы.

Он кивнул, но так и не посмотрел на меня.

После нескольких ложек его руки перестали дрожать. Я вышла в коридор, шагнула на циновку из пальмовых листьев, замерла перед комнатой сестры, выдохнула, приоткрыла дверь и шепнула в темноту:

– Сафия!

На кровати она казалась маленьким холмиком. Черные волосы, такие же непослушные и растрепанные, как мои, разметались по подушке. Ответом мне был хриплый лающий кашель – такой надрывный, что у меня самой заломило в груди.

Я уже дала ей толченый черный кардамон с медом, заварила слабенькую кахву[4] на последних крупицах корицы и имбиря. Но ей нужно было лекарство – то, которого у нас почти не было.

Выйти наружу с таким кашлем она никак не могла. И уж точно не могла выскользнуть ночью с Баиром, тайком похоронить тела, как того требует обряд, а потом вернуться домой незамеченной.

Придется сказать ему, что Сафия не сможет с ним пойти. Не сможет помочь односельчанам, которые отчаянно хотят похоронить своих мертвых, а не сжигать их, как требуют имперцы.

От этой мысли в груди заворочалось что-то тяжелое.

Могу ли я сделать это за нее?

Должна ли?

Я до сих пор ищу ключ к хранилищу фаэ – ключ, который может все изменить для Астолы. Вернуть нам магию. Поймают меня за похоронными делами – и конец.

Пожалуй, это слишком безрассудно.

Одно дело – прикидываться, что не замечаешь, как Сафия посреди ночи выходит из дома. Притворяться, что не видишь, как она каждый раз закидывает лопату на плечо и в открытую нарушает запрет. И совсем другое – делать то же самое.

Это было у всех на виду.

Я всегда действовала в одиночку и почти не оставляла следов.

А о ночных делах Сафии знала вся деревня. Ее битва с Цитаделью была не такой значительной, как моя, но не менее опасной.

В голове зазвучали резкие слова сестры. То, что она сказала бы, попроси я ее совета.

«Если я не присягала им на верность, я не изменница. Если они – захватчики, я не изменница».

Но сейчас Сафия, обессиленная, распростерлась на кровати и в лунном свете были видны бисеринки пота на ее лбу. Она снова закашлялась, содрогнувшись всем телом.

– Сафия, – позвала я негромко. – Баир пришел.

– Сейчас, – прохрипела она, пытаясь подняться. – Иду.

– Тебе нельзя выходить. Ты больна. Сегодня мертвые подождут.

Тяжелый влажный кашель сотряс ее тело, и я поморщилась.

– Нет, я должна. Другого времени не будет. Скоро патруль Цитадели найдет тело, и тогда мы не успеем его похоронить.

Слышать ее голос было больно. Смотреть, как она силится встать, – еще больнее.

«Другого времени не будет».

Каждую ночь я думала об этом же, когда склонялась над древними текстами и искала хоть какой-нибудь намек на местонахождение ключа.

Только его недостает, чтобы пройти через стену и попасть в мир фаэ.

А там я наконец найду корону, способную разрушить стену окончательно. Верну магию на нашу землю. Остановлю голод, который губит наш народ.

Сафия села и покачнулась, словно теряя сознание.

Дыхание у меня перехватило, кулаки крепко сжались. Я знала, чтó должна делать, пусть мне и не хотелось. Иначе мне только и остается, что сидеть над древними текстами, сходя с ума в поисках реликвии, которую я ищу с тех пор, как ушла мать. Если не удастся попасть в древнее хранилище фаэ, которое я нашла, то не удастся и добраться до реликвии королевы раньше Цитадели. Сколько времени я потратила на поиски ключа? И все впустую. А Сафия сейчас вот-вот упадет в обморок – прямо на пол…

За месяцы поисков я ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы открыть дверь хранилища. И уж точно не открыла бы ее сейчас – за несколько часов до того, как Цитадель начнет раскопки.

На миг я закрыла глаза. Решимость окрепла, и с плеч словно гора свалилась.

– Я сама с ним пойду.

Сафия застыла, пытаясь встать, и заморгала, уставившись на меня:

– Ты? Но ты терпеть не можешь, когда я так делаю. Не выносишь, как и все, что нарушает правила Цитадели.

Я поморщилась, но в темноте сестра этого не увидела. Для всех я была примерной ученой: работала в архивах Цитадели, помогала откапывать магические предметы, которые давали Астоле магию жизни.

Даже Сафия не знала пределов моей измены.

Не знала о том, что я охотилась по ночам за реликвиями фаэ. О том, что порой мне удавалось воровать их прямо из-под носа у Цитадели.

Потому что каждый такой предмет, вывезенный с нашей земли, был смертным приговором. Магия жизни пропитывала каждую корону, ожерелье, кубок, кольцо – любую реликвию, скрытую в земле. Она поддерживала жизнь в наших посевах и течение в реках. И каждый раз, когда Цитадель что-то выкапывала и отправляла императрице, умирали люди.

Все держалось на моей лжи: я – ученая на службе Цитадели. Я помогаю имперцам находить древние магические реликвии. Если бы выяснилось, что я предаю их, воруя золото фаэ, досталось бы и Сафии, и нани.

Им все еще может достаться.

– Да, не выношу, – сказала я наконец. – Конечно, я волнуюсь, когда ты уходишь. И предпочла бы, чтобы ты не хоронила мертвых, раз Цитадель это запретила. Но ты не можешь идти, не в таком состоянии. А значит, пойду я.

Сафия прикусила губу. У нее на лице было написано, что она не хотела сдаваться.

Я невольно улыбнулась. Сестра будет бунтовать против Цитадели и на смертном одре. Но, к счастью, не сегодня.

– Сафия, – сказала я умоляюще, – обещаю, я ничего не испорчу. Но Баиру нужен кто-то, кто не грохнется, едва попытавшись поднять мертвое тело. Я надену твой плащ, и никто не узнает, что это не ты.

Похоже, это ее убедило. Она снова рухнула на подушки, пробормотала:

– Спасибо, Яс. – И опять закрыла глаза.

Я прикрыла дверь и с покорным видом вернулась к Баиру:

– Сегодня с тобой иду я. Вместо нее.

Он оторвался от миски с остатками похлебки, разинув рот от удивления:

– Цитадели это не понравится.

– Еще бы, – огрызнулась я. – Надеюсь, не узнают. Как бы то ни было, одному тебе не управиться.

В полутемной кухне это, возможно, прозвучало слишком резко. Я выдохнула, сдерживая раздражение. Баир не виноват, что Сафия заболела. Он не знал, что у меня были свои планы на сегодняшнюю ночь. Никто не знал.

И в том, что нам теперь приходится тайком хоронить мертвых по ночам, никто из нас не виноват.

Я сняла с крючка у двери темный плащ Сафии. Пора было отправляться на дело. Пусть я не хотела возражать Цитадели, давать повод усомниться в моей верности, навлекать на себя подозрения и рисковать раскрытием других тайн – но я была должна.

Иначе Цитадель сожжет тела, и души останутся неупокоенными.

Как душа моего отца.

Хотя бы этих односельчан мы можем проводить в загробный мир по обряду.

Плащ у Сафии был добротный, купленный той зимой, когда Цитадель обнаружила редкий клад. Я как раз его исследовала – по должности – и надеялась первой добраться до реликвии. Но не вышло. Я была вне себя от ярости, когда не удалось украсть изящную золотую тику[5], вдыхавшую жизнь в наши рисовые поля. Цитадель нашла ее, отправила императрице – и пышные поля высохли за пару месяцев. Магия жизни исчезла.

Мне хотелось кричать, когда нас, ученых, поздравляли и награждали деньгами. Имперцы, похоже, не понимали, какой урон наносят Астоле каждый раз, забирая реликвию фаэ.

А может, им было все равно.

– Волосы спрячь, – хрипло, но твердо произнес Баир.

Я подняла на него взгляд и увидела, что щеки его залил румянец. Он даже выглядел здоровее, чем в последние несколько лет.

– Приметные они у тебя, – пробормотал он, неловко махнув рукой в мою сторону, переминаясь с ноги на ногу и отводя глаза.

И правда, мои кудри не спутаешь с гладкими прядями Сафии. Я провела пальцами по завиткам, пытаясь усмирить их, поморщилась, запихивая волосы под плотную ткань, но толку вышло мало: они не желали слушаться. Пришлось заплести косу, перекинуть ее через плечо и заправить под плащ.

Этой ночью меня никто не должен был раскрыть.

Глава 2

Киян

Сегодня я убил человека – и не жалею.

Что значит одна смерть, когда стоишь на горе трупов?

Она должна быть здесь. Я перерыл всю комнату, проверил все книги, вывернул каждый ящик, а карты не было. Зачем понадобилось прятать ее так, чтобы даже собственная семья не обнаружила? Я провел рукой по волосам, откинувшись в кресле. Если карты дороги к хранилищу древней королевы Азари нет здесь, в маленькой заброшенной дворцовой библиотеке, то где она вообще может быть?

А если Наместник раньше меня доберется до короны, наш двор будет уничтожен.

Я бросил взгляд в окно, на возвышающуюся вдали гору.

Тирих-Мир нависал над Речным Двором, напоминая нам о том, что мы потеряли. Гора, где есть потайная дверь. Где внутри Золотого дворца заперта королевская семья, которая ждет, когда ее найдут.

– Разве ты не должен выслеживать бунтовщиков, мальчик? Что-то неважная из тебя ищейка, несмотря на репутацию.

Я дернулся, отрывая взгляд от Тирих-Мира. Генерал Фейсал проскользнул в комнату, поднял листок, попытался прочесть, нахмурился и швырнул бумагу в сторону.

Взгляд мой упал на письмо – донесение с передовой на языке Соляного Двора. Фейсал, скорее всего, даже читать не умел.

Я фыркнул про себя и, пряча усмешку, спросил:

– Чего тебе нужно, Фейсал?

– Уже обиделся? Нет бы порадоваться, что я вернулся.

Генерал обогнул кресло, подошел ближе и остановился, прислонившись к деревянному столу. Судя по выражению его лица, он явно выжидал, пока я спрошу, почему он здесь, почему не сражается за Соль в войне против других дворов пери.

Я прищурился – и, поддавшись на провокацию, задал этот вопрос.

– Потому что, – ответил он, – тебе нужна будет помощь, чтобы казнить всех мятежников, которых ты когда-то называл друзьями.

Я вдавил пальцы в дерево так сильно, что удивился, почему оно не треснуло пополам, но сохранил на лице непроницаемую маску. Мне нельзя было выдать себя: от этого зависело все.

Вместо этого я медленно встал, растянул губы в выверенной улыбке, оперся руками о стол, подался вперед – и, словно меня нимало не заботил весь мир, сказал:

– Ходят слухи, что бунтовщики пытаются вызволить королевскую семью.

От лица генерала разом отхлынула кровь, и я едва удержался от смеха: как бы устрашающе Фейсал ни выглядел, у него не было ни силы, ни власти противостоять Речному Двору всерьез. И он об этом знал.

Я наклонил голову, скрестив руки на груди.

– Пытаюсь выяснить, откуда пошли слухи и есть ли в них хоть доля правды. Последнее, что тебе нужно, – чтобы королевская семья сбежала из Тирих-Мира и разрушила мир, который ты так тщательно создавал. – Я сказал это легко, насмешливо, на грани того, что мог себе позволить.

– Не… невозможно. – Фейсал отступил на полшага, в голосе его слышалась паника. – Они заперты в проклятом дворце магией покойной королевы Азари. Если бы кто-то узнал, как найти и открыть дверь, Наместник бы давно убил их!

Я кивнул, не меняясь в лице:

– Именно это нам и нужно. Так что, если у мятежников есть способ вернуть королевскую семью, мы должны о нем узнать.

Голос прозвучал торжественно, хотя сердце колотилось в груди так громко, что, казалось, вот-вот вырвется наружу.

Мы должны узнать, чтобы я добрался до них первым.

В груди привычно кольнуло при мысли о том, что мои родные наконец выйдут на свободу из Золотого дворца в горе Тирих-Мир.

При мысли о том, что мы вернем себе все.

О том, что больше не придется охотиться на пери собственного двора и казнить их.

– Это невозможно, – повторил генерал, качая головой. Краска на лицо так и не вернулась. – Там проклятие. Тирих-Мир так же неприступен, как Речная стена, отделяющая от нас людские земли.

– Нет ничего невозможного, – пробормотал я себе под нос то, что повторял все эти годы.

«Нет ничего невозможного».

Я пошел мимо Фейсала, но он окликнул меня – уже не испуганным тоном, а обычным, омерзительно самодовольным:

– Чуть не забыл сообщить. Ты нужен в подземельях.

На его губах промелькнула счастливая улыбка, и я замер. Внутри что-то оборвалось.

Генерал Фейсал был способен радоваться только чужой боли.

Значит, в подземельях меня не ждало ничего хорошего.

Взгляд мой скользнул к его горлу. Вот бы сейчас приказать шипу с розы на столе перерезать ему глотку!

Убить цветком. Фейсалу бы подошло.

– Почему? Там нет новых узников.

Я знал каждого. И для каждого у меня был план побега.

Его масленая улыбка расползлась шире.

– Мы поймали тебе еще парочку.

Я шагал к подземельям по коридорам Речного дворца быстро, но размеренно. Генерал пыхтел сзади, пытаясь за мной угнаться.

Настоящих мятежников он поймать не мог: я все предусмотрел и обо всем позаботился. Мои стражники были преданы мне, а в конечном счете – Речному Двору. Они никогда не позволили бы человеку из «Красного жасмина» попасть в руки соляных солдат. В этом не могло быть сомнений.

Но, добравшись до подземелий, я остановился как вкопанный.

Двое мальчиков со связанными за спиной руками стояли на коленях на каменном полу, склонив головы. Их держали не в камерах с остальными узниками, а прямо здесь, в главном зале. Свет, просочившийся через окошко в углу подземелья, выхватывал слезы на их щеках и кровь на губах.

Им было не больше тринадцати: руки и ноги еще нескладные, слишком длинные для этих тел. У одного волосы подлиннее, чуть ниже затылка, у другого голова бритая, будто выскобленная лезвием так, что видно все жутковатые бугры черепа. Порезы и синяки на руках и шеях детей говорили о том, что их уже пытали. Один едва держался, трясясь от боли.

Генерал вошел в подземелье следом за мной и прислонился к двери.

Я дышал через нос, сжав руки в кулаки. В крови вскипала ярость.

– Чья работа? – тихо, угрожающе спросил я.

– Моя, – ответил Фейсал, ковыряя в зубах ногтем. – Их поймал патруль, когда они пытались призвать народ к мятежу. Пришлось слегка потрудиться, но настоящее дело я все же оставлю Наместнику.

В его словах звенел смех, и я едва сдержался, чтобы не оскалиться.

– Это дети, – сказал я с пренебрежением. – Они ничего не знают о повстанцах.

– Разве ты сам не был ребенком, когда принял сторону Наместника Резы? Мальчишки тоже могут воевать. Предавать. Нападать на наши войска. Давай без соплей, пес.

Я даже не взглянул на него:

– Наместник поручил разбираться с повстанцами мне. Уверен, у тебя найдутся дела поважнее, учитывая, что Соль сейчас воюет со всеми остальными дворами пери.

Я скрестил руки на груди, пытаясь унять ярость в голосе.

Будь моя воля, оторвал бы генералу голову и сбросил тело в Реку.

Не рискуй я навлечь его убийством проклятие на всех остальных пери моего двора, мерзавец был бы мертв уже много лет назад.

– В последнее время у нас есть кое-какие успехи, – сказал Фейсал с самодовольной усмешкой; его голос отдавался эхом от каменных стен подземелья. – Хотя ничто не сравнится с тем, как пал Речной Двор. Соль воде не одолеть, – произнес он, и воздух между нами сгустился от напряжения.

«Соль воде не одолеть». Я вздрогнул, услышав эту мантру, которую постоянно повторяли солдаты Соляного Двора.

Зубы генерала блеснули в мерцающем свете факелов. Я снова вспомнил тот день, когда они пришли. Снова увидел каблук его сапога на отцовском лице. Услышал смех Наместника – прямо перед тем, как отцу перерезали горло.

«Беги, Киян. Беги».

Последние слова, сказанные мне перед тем, как отца забрали. Перед тем, как прокляли его, отняли молодость, магию, воспоминания, лишили способности говорить и узнавать меня.

И я, трус, послушался и побежал.

– Кроме того, мне захотелось сегодня самому замарать руки. – Фейсал разжал и сжал пальцы перед собой, возвращая меня в подземелье Речного дворца.

Я побежал, но далеко не ушел.

Мои кулаки сжались. Я скорее отрублю его лапы, чем позволю снова тронуть этих мальчишек. Но дело не только в них. Дело в их семьях, родных, знакомых. Фейсал держал бы их в живых, пытал бы, пока не выдадут сестру, брата, бабушку. Так они и оправдывали то, что убивают нас.

Мы – ужасные дикари. Они – цивилизованные миротворцы.

Я посмотрел на окровавленных мальчишек – живое свидетельство цивилизованности Соляного Двора.

– Тем не менее, если они что-то знают о «Красном жасмине», выяснять это следует мне, – прорычал я сквозь зубы, пытаясь сохранить самообладание.

– Правда? Отлично. Я как раз в настроении посмотреть.

– Зрелище будет не по твоему вкусу, – мрачно усмехнулся я.

Он вскинул бровь, словно бросая мне вызов.

– Я так и подумал. Особенно зная, насколько хорош в этом деле Наместник. Он выпотрошит их разум прежде, чем они успеют позвать мать.

Оттого что он снова упомянул Резу, внутри у меня все сжалось. Наместника ждали не раньше чем через несколько недель, и мне не хотелось бы, чтобы он участвовал в охоте на повстанцев. Пусть защищает империю Соляного Двора подальше отсюда.

Но нескольких недель под пытками Фейсала мальчики не выдержат.

Генерал оттолкнулся от двери и зашагал прочь из подземелья, бросив напоследок:

– Только не церемонься! Если они доросли до того, чтобы сражаться, то доросли и до того, чтобы понести наказание за измену. Невиновных в Речном Дворе все равно нет. Вы все виновны с рождения.

Кровь вскипела огненной рекой в венах, но я ничего не ответил. Пусть язвит сколько угодно – внимания не дождется.

Я ждал, пока Фейсал не уйдет. Пока солдаты Соляного Двора не покинут помещение по моему кивку. Пока не останутся только мои стражники. Я взглянул на них, и они повернулись спиной к нам.

И тогда остались только я и двое детей, которым не повезло оказаться в неправильное время в неправильном месте – на земле, больше им не принадлежащей.

Я опустился на колени, даже сквозь штаны ощутив холод подземелья.

Мальчик с длинными волосами смотрел в пол, но второй взглянул прямо на меня – и сожаление сдавило мне грудь, когда я увидел вызов, вспыхнувший в его глазах.