Проект "Янтарь"

Глава 1. Глеб

Сквозь панорамные окна плавился Сеул. Потоки машин лавой текли по улице, реклама простреливала молниями. С сорок шестого этажа людей было не различить. А яркий свет бил по глазам, по нервам, по струнам. Жалюзи замерли по краям прозрачной стены, как солдаты почётного караула. Он не стал их закрывать, чтобы не задыхаться в бункере номера-люкс. Ему важнее были воздух и свет, даже если искусственные.

Сегодня вечером он ненавидел свой талант и свой график. Зачем Алла так плотно натолкала всего? Концерт. Перелёт. Опять концерт. Опять перелёт. Он устал от себя и от Аллы. От Аллы так особенно.

Она выпорхнула из ванной — бодрая, лёгкая, весёлая. Мурлыкала под нос что-то, заметно не попадая в ноты и сбивая ритм. Глеб дёрнулся, как от боли. Фальшь не может нравиться. Он чувствовал её, но зависел от Аллы и завяз в привычной декорации своего таланта. Это раздражало.

— А ты что, всё ещё не переоделся? — удивилась его арт-директор. — Глеб, сколько можно держать себя в этом чехле? Снимай и сдай его в прачечную, от тебя несёт потом. Ты переусердствовал сегодня.

А он сидел как в броне, запертый в жёстких латах. Рыцарь от музыки. Только и сделал, что распустил галстук-бабочку. Даже лаковые туфли не снял. В висках стучало. Четыре четверти. Метроном. И только цветы — яркие, душистые — жили среди бездушья и неона. И куда их? Погибнут.

Алла обняла его тонкими, влажными руками и зашептала в ухо:

— Ну же, встряхнись. Два часа прошло. Вернись из своей музыки. Завтра туда полезешь. И будешь как всегда безупречен. А сейчас надо отдохнуть. Закажу ужин в номер?

Глеб закрыл глаза. Он бы и уши заткнул. Аллочка достала со своими бесконечными «надо». Надо, надо. Прямо в ухо. На-до-е-ло. Глеб скрипнул зубами и поднялся. Куда бы деться от неё? Он молчал — чтобы после не пожалеть о сказанном. Склоки не хотелось.

Вода зашумела в кабинке. Если стоять под холодными струями, то кажется, что море совсем рядом. Хотя нет, море не так пахнет, не так шумит. Оно музыкальнее. А это просто механический шум — без ритма, без темпа. Он давно не был на море. Чёрт бы побрал Аллу с её графиком. Когда передышка? Махнуть бы туда, где ветер, песок, волны и никаких людей.

А на дождь похоже. На сильный-сильный ливень с его крещендо и рокотом басов. Он и под ливнем тысячу лет не бегал, даже забыл, как это. Кажется, последний раз он весело спасался от грозы вместе с отцом, ещё ребёнком. Давно. Тогда ещё не было переполненных зрительных залов, нескончаемых аплодисментов и вспышек фотокамер. Тогда он не был выдающимся музыкантом современности, «Рихтером XXI века».

А кем был? Мальчиком Глебушкой. Так звала его мама, когда они оставались одни. Она звала его и почему-то печально и тревожно улыбалась. Отчего она всегда грустила?

Глеб поспешно выбрался из душа, запахнул белый рыхлый халат. Чёрт, он же маме не позвонил в условленное время. Сколько сейчас в Москве? Пять вечера. Самый раз, она уже ждёт. Аллы не было в номере, от неё остался только горьковатый запах модных духов. Убежала, да и слава богу. Когда она кривит губы и саркастически картинно приподнимает бровь, то Глеб сбивается с тональности. Разговор с мамой получается скомканный, виноватый. Но сегодня Алла ему не помешает.

— Мама. — Она взяла трубку сразу. Слышно было чисто, словно он не находился сейчас за тысячи километров.

— Глеб, — родной голос проткнул это немыслимое расстояние. — Как там твои дела?

— Всё нормально, мам. Ещё осталась пара концертов, и я приеду. Соскучился.

— И я, — опять этот грустный тон. — Когда ждать тебя?

— К середине декабря. А снег лежит?

— Нет пока, такая слякоть. Но к декабрю нападает, наверное. Так я буду ждать.

— Я приеду, мам. Обещаю.

Она помолчала.

— Приезжай один, Глебушка, без твоей директрисы. Поговорим, это важно.

— Что-то случилось? Ты заболела?

— Нет-нет, — голос сделался бодрее, — но нам непременно надо поговорить.

— Пока, мам.

— До встречи, мой хороший.

Внутри мутной каплей повисла тревога. В мыслях загудела одинокая струна. Что случилось? Опять беспокойство в голосе. Почему она не хочет видеть Аллу? Да ладно, своего арт-директора даже он видеть не хочет. Побудет в кои-то веки без неё. Он же не дитя в конце концов, чтоб его беспрерывно опекали.

Дверь отъехала в сторону.

— А вот и я, — Алла вернулась. — Ходила на крышу. Там отличная смотровая площадка и ресторан. Пойдём?

— Нет, я устал. Поваляюсь в номере. Есть тоже не буду. Не хочу.

Она что, совсем ничего не понимает?

— Ой-ей, — и бровь издевательски полезла вверх, — музыкальный гений совсем рассиропился. С мамочкой поговорил?

Алла утратила свою мимолётную кокетливость. В голосе прорезались резкие металлические ноты. Они всегда появлялись, когда речь заходила о расписании.

— Завтра у тебя вечер Шопена. Ты помнишь? — это как подписать договор. И он — её контракт.

— Да, — механически-бездумно.

— Тогда отправляйся спать. Костюм в чистку отдала. Я в бар, там веселее. С Шопеном сам разберёшься, надеюсь.

Он разберётся. Шопен — это хорошо. Спокойно, ненавязчиво, нерезко. Шопена играть легко. Пальцы сами бегут по клавишам, без его воли. А он просто наслаждается. И публика наслаждается, и Алла, наверное. Стоит в кулисах и молчит. Всем хорошо. Всех примирил великий Шопен. Сегодня и спустя пять дней. Всегда.

Шопена он играл и в Пекине. Гигантский зал тосковал и трепетал вместе с ним. Дышал, слушал, внимал — ему, Глебу Цветкову. И он дышал с тысячами людей в один такт. Снова только музыка как спасение, надежда, предчувствие.

А потом — лавина аплодисментов, поклоны, цветы. Куда их девать? Вспышки фотокамер. Дежурные вопросы, дежурные, заготовленные заранее ответы для журналистов. Переводчик, Алла, незнакомые лица. Всё кружилось перед глазами. Как же он устал от своего азиатского турне! Нет-нет. Домой, в сосновый бор, в снег, в тишину. А пока спать.

Его разбудил рингтон. Кто это? Два часа ночи? Экран светил холодом. Мама? Почему? Мутная капля тревоги сорвалась в чёрную бездну.

— Мама?

— Нет, Глеб Сергеевич. Это Валентина Петровна, ваша домработница. Беда, Глеб Сергеевич. Полина Георгиевна… Она… Её больше нет… Приезжайте поскорее.

— Мама, — внутри крикнул маленький Глебушка. Он скатился в горе. Как когда-то на лыжах со склона в Брусницах.

«Не поговорил, не успел», — обрушилось на него.

Глава 2. Брусницы

— Мама, — кричал Глеб с вершинки крутобокого холма, — смотри!

Он энергично оттолкнулся палками. С лёгким шелестом лыжи понесли его вниз. Глеб лихо поставил правую на ребро и, подняв снежные брызги, по широкой дуге выкатился на ровный пятачок у подножия горушки. Прямо к маме.

— Я как горнолыжник, — гордо выдохнул он. — Смотри, как затормозил!

Мама весело наблюдала, как сын раз за разом взбирался на невысокий холмик и съезжал вниз. Глеб взмок и раскраснелся. На варежках снег свалялся в комочки, шарфик выбился из-под яркой курточки. В ней Глеб напоминал снегиря. Но те были толстыми и степенными, а Глеб — бойким и подвижным. Снегирь-мальчишка. Таким он ей особенно нравился. Не хотелось уходить с морозца в дом.

В доме было тепло, несмотря на его размеры. Цветковы переехали в свой коттедж в начале декабря. И всё было непривычно, волнующе. Некоторые комнаты пока встречали запахом краски и клея. Глеб гонял среди коробок, строительных запахов и гулкой пустоты на самокате. Радовался пространству и веселил маму.

— Ж-ик, ж-ик-жик — пел мальчишка, улавливая в этих звуках мелодию.

Полина улыбалась: жизнь шумела, пела и катилась дальше.

— Ничего, — обнадёжил её Сергей, оглядывая новый дом, — были бы стены, а барахло — дело наживное. Главное, глебкин инструмент перевезли. Пусть репетирует.

А дальше уже не договорил. Запиликал телефон. Сергей схватил трубку, и сразу голос его сменился. Стал деловым и даже грубоватым. Он рыкнул в телефон и сделался строгим директором строительной фирмы. Полина не стала дослушивать. Увидела, как муж пробежал к машине. Шофёр привычно распахнул дверцу. «Опять приедет заполночь», — мелькнуло в голове.

А наутро в доме появились весёлые ребята — почти студенты.

— Сергей Сергеич предложил нам заняться дизайном интерьеров, — предупредила длинноногая и длинноносая девица. А её круглоголовый, похожий на боксёра напарник кивнул.

— Но нам сказали, чтобы всё-всё мы согласовали с вами, — уточнил он почтительно. — Начнём со спецификации.

Полина надеялась, что они вместе с Серёжей объедут мебельные салоны и будут что-то обсуждать, выбирать, придумывать. Это так увлекательно. И снова одна осталась. И вдруг незнакомые люди. Она растерянно отступила, пропуская эту парочку в гулкий холл.

— Поля, — возмутился вечером Сергей, — ну ты сама подумай. Когда мне этим всем заниматься? У меня дел от пупа до маковки.

В подтверждение своих слов он шлёпнул себя по макушке и набросился на поздний ужин.

— Я тебе самых толковых ребят нашёл. Не могу я пока, некогда. Как говорят — куй железо, не отходя от кассы. Я такой заказ ухватил.

Он сладко зажмурился и покачал головой:

— Мечта, а не заказ — перспективный, денежный, государственный. Надо самому во всё сначала вникнуть, а уж потом с подчинённых спрашивать. А ты руководи здесь всем, чего ж без дела сидеть. Я тебе полностью доверяю. Ты же у меня умница, это и твой дом тоже. Всё равно не работаешь.

Полина не ходила в лабораторию уже полгода. Научно-исследовательский институт, где она была лаборантом в отделе нейрофизиологии, закрыли. Финансирование прекратили. Сначала она просто отдыхала, но очень быстро нашла себе применение.

Музыкальные занятия Глеба требовали всё большего времени. Из невинного увлечения ребёнка вырастало нечто невообразимое. С ним появились музыкальная школа и пожилая дотошная Галина Филипповна, которую каждый день торжественно привозили в Брусницы.

«Невероятно одарён» — сказала она после первого занятия.

Подвижный открытый мальчик менялся. И только страсть к музыке оставалась с ним всегда.

Полина решила быть с сыном. Взять под контроль его распорядок и занятия. И кроме того, хотелось продолжать наблюдения. Такое дело бросить на полпути нельзя. Эксперимент, который начали в институте восемь лет назад, выдал совершенно невероятный результат. О таком они с коллегами даже не мечтали. Опыты надо доводить до конца, а результаты — сравнивать и анализировать. Наука есть наука.

Но времени на науку у неё почти не оставалось. С самого утра с Глебом: музыка — школа — музыка. Кругом была только музыка. Она поглотила её мальчика — худенького, светловолосого, сероглазого. Очень похожего на отца.

И тот, и другой любили лыжи. Когда у Сергея выдавалась пара свободных зимних дней, он уводил сына по снегу в сосновый бор. Там учил скольжению, ходу, терпению. Полина ходила с ними, но обычно просто наблюдала. Вот тогда она была по-настоящему счастлива. А лыжи хранились в особой кладовой как самый ценный артефакт в доме. Разумеется, после рояля.

Рояль привезли перед самым Новым годом. Бригада деловитых грузчиков бережно внесла его и поставила на положенное место. Глаза у Глеба округлились, стали вертикально-овальными. Такого подарка ему никакой Дед Мороз точно не сделал бы. Только отец. Австрийский Bösendorfer сверкал чёрным лаком и походил на добродушного кашалота. Для него даже подготовили зал.

— Могу себе позволить, — рассмеялся Сергей, наблюдая за оторопью сына. — Играй, Глебка, раз ты у нас выбился в гении. Настройщика вот ещё позову хорошего. Это как в гонках — без хороших лыж нужной скорости не будет.

Глеб играл. Стали приходить результаты. Галина Филипповна умилённо моргала, но всегда оставалась чем-нибудь недовольна. То звук он не так извлекал, то не так обрывал музыкальную фразу. То недостаточно пиано, то недостаточно форте. То стаккато не выходит, то модерато — не модерато. То гаммы, то этюды. Она настояла на переводе в школу при консерватории. Педагог она была строгий и добрый. Если у Глеба что-то не выходило, то искренне огорчалась и почти плакала. Он старался её не расстраивать.

А ещё они вместе обсуждали прочитанные книжки. Им обоим нравился Чехов.

— Он у нас вместо будильника, — смеялся отец, когда перед завтраком Глеб «пилил» гаммы. — А ну, Глебка, сделай мою любимую.

Сергей немного поднаторел в музыке, но особенно уважал гамму хроматическую. И вслушиваясь, каждый раз прищёлкивал языком с удовольствием:

— Во, помчал, наконец, к финишу. Вот теперь можно и на работу отправляться. Разгон что надо. Даёшь, Глебка, первое место.

Глебка дал. Он привёз в Брусницы Гран-при конкурса имени Гнесиных и сообщение о первом взрослом сольном концерте. Отец сиял, а вот мама почему-то прятала глаза. Глеб не знал причины, а потом разглядел в них страх. Она чего-то боялась.

Но первый сольный концерт Глеб всё же играл дома, в Брусницах. Родители собрали соседей, знакомых, коллег по работе. Пришли даже бывшие мамины сотрудники из лаборатории. Они бесконечно что-то обсуждали, спрашивали, переговаривались и смотрели на тринадцатилетнего Глеба с удивлением и подозрением.

Глеба познакомили даже с академиком Ветровым — грузным седым мужчиной. Тот посмотрел на него как на мышонка в лабораторной клетке. Благосклонно кивнул, натянуто улыбнулся, но за толстыми стёклами очков Глеб снова увидел страх. Он был одинаковым с маминым.

— Выступает обладатель гран-при конкурса юных пианистов имени Гнесиных, — громогласно возвестил отец. Он с явным превосходством оглядел всех собравшихся. Ни у кого здесь не было гениального пианиста. А у него был.

Глеб аккуратно поклонился собравшимся гостям и заволновался. Галина Филипповна, сидевшая на самом почётном месте, одобрительно кивнула ему. Её седые кудряшки знакомо дрогнули — всё нормально, работай. И едва пальцы побежали по клавишам, как страх улёгся. Вокруг осталась только музыка. А с ней он управляться научился.

Только вот за отца было немного неловко.

Глеб услышал короткий разговор родителей в столовой случайно, когда все гости разошлись, а поздравления закончились. Не спалось, он спустился попить воды. Родители негромко ссорились. Они редко ссорились, и Глеб замер на лестнице, чтобы подслушать.

— И почему это я выпячиваю его талант? — голос у отца был злым и неприятным.

— Пусть он остаётся обычным мальчиком как можно дольше, — а у мамы сухой, учительский.

— Обыкновенным? Это мне говоришь ты?! Ты, которая… — отец осёкся. Стало слышно, как булькает содержимое бутылки. Пил отец тоже редко. Значит, дело серьёзное.

— Да, это я предложила Ветрову.

— Ты предложила, а он согласился. — Отец уточнил, кем считает выдающегося учёного. — Себя вот ты не предложила. А ты думала, как он с этим будет жить?

— Он никогда не узнает.

Стало тихо.

— Узнает, — вдруг угрожающе проговорил отец. — Когда-нибудь он узнает, и нас с тобою не простит.

— Ты обещал молчать.

— А я и молчу. Уже тринадцать лет молчу. И Глебке от меня беды не будет. Но есть и другие, более разговорчивые.

Глеб нарочно громко зашлёпал босыми ногами по полу, чтобы предотвратить ссору. И они замолчали.

После этого странного разговора мама всегда смотрела на Глеба с тревогой и грустью. Лёгкой беззаботности в ней не осталось. А теперь вот и мамы не осталось.

Глава 3. Папка из чулана

Глеб оглох от горя и одиночества. Мир выключил все звуки. Зима тянулась пустой и слепой. Снег и ветер штриховали небо и воздух, как на серой гравюре.

Аллочка укатила в Австрию за очередным контрактом. Ей не хотелось траурных церемоний и печальных вздохов. Ей нужен был гениальный музыкант, а не скорбящий сын.

— В Вене ждут нашего ответа, не затягивай, Цветков, а то останешься без выгодного контракта, — бесился в трубке её голос. — Такое редко предлагают. Но я выбила тебе престижную работу. Думай быстрее и прилетай подписывать. Жду.

Чего она от него хочет? Какой контракт? Он смотрел на знакомый номер и не понимал. А потом нажал «отбой».

Дом тоже стоял оглохший, пустой и слепой. По утрам появлялась домработница Валентина Петровна. Тихонько возилась на кухне, готовила, убирала и оставляла его одного. Глеб чистил от снега просторный двор и уходил в сосновый бор на лыжах, чтобы вернуться уже в сумерках. Ему казалось, что там он сможет обрести их: отца, бегущего по сиреневой ленте лыжни, и стоящую под мохнатыми сосновыми ветками маму. Но нет. Снег был, сосны были, а пути никто не проложил. Все ушли. Тогда он сам встал на лыжи. Чтобы снова была лыжня, их след.

Но однажды на пороге собственного дома увидел незваного гостя. Это был Мишка Поцелуев. Его извечный конкурент на фестивалях и смотрах, неизменный консерваторский приятель, балагур. Добрая душа. И фамилия-то у него была говорящая. «Поцелуйчик» звали его в консерватории. А Миша не обижался. Его широкой, огромной, как Сибирь, откуда он был родом, души хватало на всё.

Мишку Глеб не встречал, кажется, тысячу лет. Тот мелькал на телевидении и стал лицом медийным. Он совсем не изменился: всё такой же медведеподобный, румяный, здоровенный. Только за роялем становился совсем другим — умным и чутким. Талант, ничего не скажешь.

— Привет, Глеб, — на этот раз давний знакомый был серьёзен. — Аллочка твоя звонила, она сказала, что у тебя стряслась беда. А ты чего засел один-то? Трубу не берёшь? Она там вся на изжоге. Такой контракт прогорает. Когда Алла Михайловна орёт, даже мёртвые встают. Как ты её терпишь?

Глеб растерялся, не знал, как ответить. Но Мишка ответа и не ждал.

— Хорошо здесь, — сказал он, оглядывая дом и двор, — настоящей зимой пахнет, как у нас. А в Москве слякоть невыносимая. Чаем-то напоишь?

«У нас» означало Тобольск, откуда Поцелуев прибыл однажды покорять столицу талантами. И ведь покорил.

— Собирайся, Цветков, — приказал Михаил. — Хватит хандрить. Ничего уже не изменишь. Жизнь, брат, такая штука заковыристая. Сегодня-завтра погостим у тебя в Брусницах и поедем на детский Рождественский фестиваль в Питер. Я за тобой в финальном концерте номер оставил. Ты бы поиграл немного, а то пальцы засохнут. Выбери такое, чтоб ребятишек поразить своими талантами, да и меня, грешного, ублажить божественным звучанием твоего рояля. Молодец твой батя, что такой инструмент купил. Память навсегда.

Мишка вытащил его из отчаяния. Хорошо, когда такие люди вовремя появляются. И Глеб снова закружился с концертами, контрактами, выступлениями.

А приехал в Брусницы уже в августе, когда рябины покрылись привычной рыжей ржавчинкой ягод. Сходил на кладбище, навестил отца, которого забрал ковид, и положил маме на могилу охапку поздних георгинов. Она их любила.

Перед долгой поездкой в Вену, где он будет выступать весь сезон с филармоническим оркестром, у него образовалась пауза. Пара недель. Он захотел провести их дома. Горечь потери улеглась, и сейчас ему казалось, что мама просто вышла по делам, а отец задерживается на совещании. Но он уже большой мальчик и может остаться без присмотра. Теперь он тут хозяин.

Впервые за много лет Глеб зашёл в комнату к матери. Обычно она держала её закрытой, но теперь разрешения спрашивать было не у кого. И он переступил заветный порог. Странное чувство овладело им. На него со стены смотрели лики святых. На прикроватной тумбочке лежал истрёпанный молитвенник, потухшая лампадка и свечные огарки. Запах ладана полностью не выветрился. Как такое возможно?!

Мама, которая так гордилась принадлежностью к современной науке, с азартом рассказывала ему о тайнах мозга и психики, вдруг сделалась богомолкой? Нет, это точно не про неё. Не про Полину Георгиевну Цветкову. Она даже не крестилась никогда и фразу «слава богу» не произносила.

Что могло случиться? Может, Валентина Петровна знает? Она столько лет помогала по хозяйству.

— Последние года три она такая стала, — отозвалась домработница, что-то перебирая в голове. — Приезжал к ней какой-то человек. Пожилой, солидный. А после она долго плакала… Вот, наверное, с этих пор.

— Как его звали? — Глеб вдруг ощутил, как внутри нарастает холодное предчувствие и ощущение неизвестности. Словно смотришь в зал, а лиц не видно. Свет софитов мешает.

— Этого я, Глеб Сергеич, не знаю, — испугалась Валентина Петровна. — Но только с той поры она зачастила в церковь. Да и здесь всё молитвы читала. Дождаться вас не могла. Что-то хотела рассказать вам, а вон как вышло. Не успела.

Валентина Петровна поспешила по делам, а потом вдруг вернулась:

— А вы среди бумаг её поглядите. Может, она вам что-нибудь там оставила. Писала-то матушка ваша подолгу.

Верно! Мама же вела дневник. Отчётливо выплыла картинка: он играет на рояле, а она сидит в кресле, тетрадь на коленях и что-то пишет. Где же теперь искать её тетради? В отцовском кабинете чистота и блеск. В шкафах ряды книг. Нет. Чердак встретил его пылью и сумраком. Нет. Библиотека? Бесполезно. В гараже холод и запах бензина. Отцовская машина грустит. Гостевые комнаты как всегда пустые и безликие. Нет.

Он обнаружил их в чулане под лестницей. В большой коробке, куда раньше складывал игрушки. Но игрушек не осталось, а разноцветные коленкоровые тетрадки были. Глеб выволок коробку в гостиную и уселся в кресло. Итак.

Сначала он читал внимательно. Глупости: какие-то девичьи секреты, встречи с мальчиками, ссоры с подругами. Мысли, впечатления. Глеб скривился. Он лез в чужую жизнь. Ему казалось, что он просто подглядывает в замочную скважину, любопытствуя из глупости. Какое ему дело, что она думала про какого-то Костика Пузырёва? Почему она терпеть не могла учителя математики? Это личное. Это только её. И он на это право не имел. И рыться в этом не станет. Это низко. Глеб никогда не понимал родственников великих людей, которые с готовностью публиковали дневники ушедших предков. Это как выставить человека голым на всеобщее осмеяние. Он своей маме такого не желал. Она ушла, пусть и жизнь её уйдет.

Он разжёг камин, подвинул ящик к самой решётке. Коленкоровые и картонные обложки скукоживались от огня, а пламя старательно перелистывало странички, прочитывая жизнь Полины Георгиевны Цветковой и превращая её в пепел.

На самом дне ящика лежала толстая папка из серого картона. На ней ярким красным фломастером было написано: «Глеб Цветков № 0015». Глеб Цветков — это он. На эту папку он точно право имел. Глеб потянул завязку.

«Дорогой мой Глебушка, — бежали по листку мамины буквы, — если ты это читаешь, то значит наш разговор не случился. Но ты отыскал папку. Я знаю, что ты во всём разберёшься. Я не желала тебе зла, а только счастья. А получилось так, как получилось. Я любила науку и тебя. И не смогла сделать выбор в нужный момент. Прости меня, если сможешь. Я очень поздно поняла, что люди важнее. Мама».

Глеб дрожащими руками осторожно опустил папку на столик.

Нет. Не надо. Он не хочет знать всей правды. Но он должен. Он же обещал маме приехать, чтобы с ней поговорить. Пусть хоть так он поговорит. Значит, там что-то страшное, раз она умерла. Сердце не выдержало. А он? В голове загудело. Он выдержит? Он должен. Но это он сделает завтра, завтра. Не надо сейчас.

Чтобы унять дрожь и панику он метнулся на кухню, плеснул в стакан коньяка, там и остался. В гостиную идти было страшно, и он ушёл в спальню. Поспать. Утро вечера мудренее.

А утро было светлым, почти праздничным, ветреным. Корабельными мачтами качались в роще сосны. И вечерняя паника немного поулеглась. Глеб отругал себя за слабость, строгим аллочкиным тоном напомнил, что ему вообще-то тридцать два года, и он не ребёнок, чтобы впадать в истерию. Он перенёс папку в отцовский кабинет и уселся за стол. И отец как будто бы оказался рядом. Ничего, он справится. Так что там мама натворила?

Сверху лежала ведомость. Проект «Янтарь». Первый поток. 12.12.1990 год. Список добровольцев. Таблица: имя, дата рождения, порядковый номер. Ещё был столбец про минуты и регистр. Непонятно.