Невеста инквизитора
Кира позволила легкой, загадочной улыбке коснуться ее губ. Она положила свою ладонь поверх его руки, всё еще лежащей на стекле рядом с ее лицом, удерживая ее. — Генерал, — промурлыкала она, наклоняясь к нему так, что вырез ее платья опасно провис, открывая верхнюю границу александритовой броши-василиска. — Вы задаете слишком много вопросов. В доме моего мужа это считается признаком нездорового любопытства. А нездоровых вещей мы стараемся избегать. Говорят, они притягивают молнии. Весьма болезненные.
Элиас нахмурился, не понимая метафоры, пытаясь вычислить двойное дно.
В этот момент балконная дверь за спиной Киры открылась. Тихо, без стука.
На порог вышел Рейн.
Он не торопился. Он просто стоял там, держа в руках недопитый бокал вина. Серые, внимательные глаза обвели сцену: придавленная к стеклу жена, тяжелая рука генерала на ее шее, близость тел, нарушающая все законы приличия.
Рейн не изменился в лице. Он не повысил голос. Он вообще никак не показал агрессии. Только воздух вокруг него стал твердым, как гранит.
— Элиас, — произнес он ровным, приветливым тоном учителя, обращающегося к способному ученику. — Рад видеть. Как ваше колено? Всё еще ноет перед дождем? Старая рана от харацийских лучников порой преподносит сюрпризы, верно? Особенно та, внутренняя, задняя латеральная, о которой ваши лекари запретили вам рассказывать жене. Говорят, воспаление седалищного нерва делает мужчину весьма… задумчивым в постели. Теряется твердость намерений.
Улыбка сползла с лица генерала быстрее, чем воск со свечи. Кровь стремительно отхлынула от его щек, оставляя восковую бледность. Рука, касавшаяся Киры, одеревенела, вцепившись в стекло. Откуда?.. Харацийская кампания проходила под грифом «Совершенно секретно». Список ранений участников хранился лично у Императора в сейфе. Только служба безопасности самого высокого уровня могла иметь доступ…
Элиас понял всё в одну секунду. Сыщики, которых нанял его отец, рыли землю внизу, ища грязь. А Рейн сидел на самом верху, читая их доклады еще до того, как они попадали на дубовый стол герцога.
— Я… мы просто обсуждали погоду, Верховный, — прохрипел Элиас, отдергивая руку от Киры, как от раскаленного железа. — Старые раны, знаете ли…
— Конечно, — кивнул Рейн. Сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь он стоял между женой и генералом, закрывая ее плечом. — Погода нынче переменчивая. Как и лояльность некоторых молодых господ. Передайте отцу, что аукцион по продаже северных таможенных льгот состоится в четверг. Пусть приходит. И пусть обязательно купит что-нибудь. Если лот останется непроданным, его заберут… менее приятные покупатели. Например, ведомство по борьбе с казнокрадством. Доброго вечера, генерал.
Последние слова прозвучали как окончательный приговор, подписанный и скрепленный печатью.
Элиас Валлар, герой нации, сглотнул так громко, что Кира услышала сухой щелчок в горле. Он неуклюже кивнул ей, развернулся на каблуках и растворился в толпе гостей, которая тут же сомкнулась за ним, как вода, скрывая беглеца.
Наступила тишина. Только шум бала доносился из залы приглушенным, мерным гулом прибоя.
Кира медленно отлепилась от холодного стекла. Ноги дрожали мелкой, противной дрожью. Не от страха перед генералом. От осознания того, что произошло. Насколько легко сломать судьбу империи одним словом.
Рейн повернулся к ней. Маска «скромного служителя церкви» окончательно сползла, рассыпалась прахом. Перед ней стоял человек, способный уничтожить целую династию одним вовремя сказанным предложением. Человек, который держал в голове тысячи лиц, имен, дат, болезней и постыдных секретов, используя их с легкостью ребенка, перебирающего деревянные кубики.
— Вы порезались? — спросил он, заметив каплю крови на ее ладони. Во время разговора со стеклом она слишком сильно сжала руку, и острый край алмаза на одном из колец вонзился в палец.
— Нет, — Кира слизнула кровь языком, металлическая нотка на языке помогла вернуть ясность мысли. — Просто проверяла остроту камней. Алмаз оказался достойным.
— Камни хороши, — согласился Рейн. Он допил остатки вина и поставил бокал на выступ фальшивой колонны. — Но сталь надежнее. Пойдемте. Император собирается произнести речь. Вам пора встать по левую руку от меня и изобразить вселенское обожание. Не забудьте сделать большие, преданные глаза. Герцог Валлар сейчас смотрит в нашу сторону.
Он протянул ей руку.
Кира посмотрела на его ладонь. Черная перчатка. Идеальный шов. Еще утром она думала, что покупает безопасность. Золотой билет прочь из голода и вони Кривого переулка. Сейчас, глядя в спокойные, мертвые глаза самого страшного человека в Империи, она поняла истинную суть сделки.
Она вышла замуж не за защиту. Она вышла замуж за эпицентр урагана.
И выбора у нее больше не было. Единственный способ выжить в этом шторме — научиться управлять парусами корабля, на палубу которого ее вышвырнуло разъяренное море.
Она вложила свою руку в его. Ладонь Рейна была горячей, почти обжигающей сквозь тонкую кожу перчатки.
— Большие глаза, — повторила она, поправляя свободной рукой выбившийся локон. — Вселенское обожание. Поняла.
Они вернулись в зал. Музыка грянула громче, торжественнее. Слуги открыли главные двери, ведущие в Тронный зал. Толпа пришла в движение, выстраиваясь в строгую процессию.
Кира ди Мортейн, дочь банкротов из Кривого переулка, чья фамилия официально существовала всего месяц, прошла сквозь расступающуюся высшую знать Империи. Она шла под руку с человеком, который владел их душами оптом и в розницу. Она ступала по золоту паркета, и звук ее шагов сливался с биением собственного сердца — тяжелым, размеренным, готовым к войне.
Глава 4. Вкус вседозволенности
Первые три недели абсолютной власти над собственным кошельком не опьяняли — они испепеляли, ощущаясь как непрерывный, оглушительный экстаз, от которого подкашивались ноги.
Кира просыпалась не от колючего холода или сосущего голода, а от того, что солнечные лучи, пробиваясь сквозь хрусталь витражей ее новой спальни, нежно касались атласного балдахина и рисовали на нем дрожащие цветные узоры. Воздух больше не пах застарелой плесенью и липким отчаянием трущоб. Он дышал деньгами: сухим, стерильным кедром, который жгли в каминах для дезинфекции; тяжелым мускусом дорогого парфюма, которым камеристка часами опрыскивала простыни; сладковатой телячьей кожей еще не разрезанных фолиантов.
Скука ударила внезапно, без предупреждения, подкравшись со спины ледяным кинжалом ровно в тот момент, когда горничная застегнула последнюю перламутровую пуговицу на ее шелковой блузе.
В огромном особняке Рейна само время загустело, превратившись в вязкую, черную смолу. Дни сливались в бесконечную, бессмысленную процессию ритуалов. Завтрак из семи перемен изысканнейших блюд, которые остывали нетронутыми, покрываясь слезой жира. Прогулка по портретной галерее, где мертвецы с золоченых рам смотрели на нее с холодным, вековым осуждением. Послеобеденный сон, после которого голова болела сильнее, чем до него. И чтение. Бесконечное, лихорадочное поглощение романов, скупаемых пачками у букинистов, отчаянная попытка найти в чужих выдуманных страстях замену зияющей пустоте собственной жизни.
Рейн появлялся редко. Словно внезапная гроза посреди ясного неба. Он входил в комнату, мгновенно вытесняя из нее весь воздух, задавал пару дежурных вопросов о здоровье, оставлял на ее руке поцелуй сухими, обжигающе холодными губами и исчезал, оставляя лишь запах озона и звенящее нервное истощение. Его отсутствие должно было принести облегчение, но приносило лишь гулкую, сводящую с ума пустоту. Кира с ужасом начала понимать природу стокгольмского синдрома: жертва привязывается к палачу просто потому, что он — единственное яркое, пульсирующее пятно в монохромном мире камеры смертников.
Первым настоящим звонком стало физическое осознание: ей больно смотреть на пустой чек, лежащий на туалетном столике. Рейн оставлял его там каждое утро. Лист плотной бумаги с водяными знаками Инквизиции и хищным росчерком Верховного внизу. «На личные нужды». Сумма никогда не указывалась. Она вписывала цифры сама, чувствуя, как дорогой грифель царапает душу.
Сначала это были тысячи. Десятки тысяч империалов. Платья, которые невозможно надеть дважды, не рискуя вызвать скандал. Украшения, требующие отдельной охраны.
Но человеческая психика чудовищно быстро адаптируется к дозе яда. Вскоре сто тысяч перестали вызывать даже легкий румянец возбуждения. Ей нужно было нечто большее. Нечто абсурдное. То, что нельзя купить за разумные деньги.
— Медведя, — выдохнула Кира, глядя на свое отражение в мутной глубине зеркала будуара. На ней был утренний пеньюар из брюссельских кружев, чья стоимость равнялась годовому бюджету целого провинциального графства.
Камеристка, медленно ведшая костяным гребнем по темным волосам госпожи, замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. — Что простите, миледи? — прошептали ее побелевшие губы.
— Мне нужен медведь, — повторила Кира, резко поворачиваясь. Ее янтарные глаза потемнели, затопленные тяжелой скукой. — Живой. Бурый. Крупный. Тот, что рычит так низко, чтобы слюна долетала до первого ряда зрителей. Найди мне зверолова. Прямо сейчас.
Через два дня главный вестибюль особняка наполнился первобытным ревом, густой вонью дикого зверя и паническими воплями прислуги.
Медведь сидел в самом центре драгоценной мозаики, прикованный тяжелой цепью к кольцу, которое слугам пришлось вбивать прямо в исторический гранит пола. Зверь весил не меньше пяти сотен фунтов. Его свалявшаяся шерсть пахла хвоей, кровью и свободой — запахом, абсолютно враждебным этому стерильному дому. Слуги забились по углам, словно мыши. Дворецкий хватался за сердце и угрожал немедленным увольнением всем подряд.
Кира спустилась по главной лестнице в домашнем платье цвета лаванды. Остановилась на предпоследней ступеньке, метрах в десяти от зверя.
Медведь рванулся вперед с такой силой, что содрогнулись стены. Цепь натянулась, зазвенев басовой струной контрабаса. Желтые клыки клацнули в воздухе в каком-то дюйме от ее лица. Оглушительный рев сотряс тяжелые хрустальные люстры.
Сердце Киры пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в живот. По позвоночнику прокатилась волна чистого, незамутненного ужаса. Это чувство было настолько острым, настолько режущим, настолько отличным от бесконечной апатии последних дней, что на глазах выступили горячие слезы благодарности. Господи, она чувствовала себя живой. Адреналин выжег всю скуку дотла.
Она сделала шаг вниз, навстречу оскаленной пасти. — Тише, малыш, — прошептала она, протягивая открытую ладонь. — Ты тоже здесь пленник. Мы с тобой теперь экспонаты в этом музее человеческого тщеславия.
Зверь зарычал снова, но уже тише, вибрирующе. В его маленьких черных глазах-бусинках плескалось точно такое же безумие заточения, какое Кира видела каждое утро в собственном отражении.
— Оставьте его, — приказала она дворецкому, который пытался подкрасться сбоку с ведром грязной воды. — Не смейте его бить. Принесите ему мед. Двадцать горшков самого лучшего липового меда. И лосося. Свежайшего. Пусть объестся до полусмерти. Если он разнесет эту залу вдребезги — тем лучше. Я устала от идеальной, мертвящей тишины.
Вечером вернулся Рейн. Он вошел через черный ход, минуя разгромленный вестибюль, поэтому первое, что он услышал, находясь в своем кабинете двумя этажами выше, — это треск ломающегося дерева. За ним последовал мелодичный звон бьющегося стекла и трубный, леденящий кровь рев разбуженного хищника.
Верховный Инквизитор поднялся наверх стремительно, перепрыгивая через ступени. Открыл дверь своих покоев и замер на пороге. Посреди коридора стоял медведь. Видимо, цепь оказалась недостаточно прочной для существа, решившего размять затекшие лапы. Зверь методично, с философским видом обнюхивал мраморную статую обнаженной нимфы, держащую чашу с розами. Из пасти капала желтоватая слюна вперемешку с медом. А рядом валялся труп одного из элитных охранников-истребителей теней — парень совершил роковую глупость, попытавшись применить парализующее заклинание на существе, чья магически плотная шкура блокировала чары низшего порядка. Заклинание отразилось от шерсти и превратило стражника в идеально ровную, дымящуюся ледяную глыбу.
Саму Киру он нашел в малой гостиной. Она сидела в глубоком вольтеровском кресле, подобрав под себя ноги, и меланхолично ела засахаренные фрукты серебряной вилочкой с ручкой черного дерева. Напротив нее, жалобно поскуливая и закрывая лицо руками, сжался в углу личный секретарь Рейна — юная девушка-медиевистка, приставленная обучать Киру грамоте древних родов. Между ними на полу лежала раскрытая книга «Геральдика Северных Пределах». Страница с древом королей была безнадежно залита остывшим эрл-греем.
— Ты купила медведя, — констатировал Рейн. Его голос звучал убийственно ровно, но левая бровь со старым белым шрамом дернулась вверх. Единственный признак крайнего, почти детского изумления.
— Он скучал, — невозмутимо ответила Кира, отправляя в рот кусочек прозрачной айвы. — Ему категорически не нравился паркет. Слишком скользко для когтей. Пришлось сорвать ковры в западном крыле. Кстати, они оказались ужасны на вкус. Думаю, завтра мы закажем новые. Из шкуры белого тигра, ему понравится грызть ворс долгими зимними вечерами.
Рейн прошел мимо ледяной глыбы, внутри которой навсегда застыл его человек, даже не взглянув на нее. Трупы в его доме всегда убирали тихо и феноменально быстро. Он остановился перед креслом жены. Посмотрел сверху вниз, изучая каждый изгиб ее тела. Затем перевел взгляд на медведя, который наконец-то добрался до чаши с розами и начал задумчиво, как корова, пережевывать цветы вместе со стеблями.
— Вес? — спросил он деловито. — Около пятисот, — пожала обнаженными плечами Кира. — Полезная покупка, — неожиданно одобрил он, и в его тоне прозвучало мрачное удовлетворение. — Теперь герцог Валлар точно будет уверен, что ты повредилась рассудком. А сумасшедшие невесты непредсказуемых инквизиторов пугают свет эффективнее демонов Геенны. Они боятся логики зла, Кира. Но хаос их просто сводит с ума. Умница.
Он щелкнул длинными пальцами. Из тени бесшумно выступил начальник службы безопасности дома. — Цепь заменить на адамантиновую. Двойную. Статую убрать, пока он ее не переварил. Лед растопить, тело кремировать немедленно. Девушку… — он кивнул на секретаря, — выпороть на конюшне за то, что позволила залить чай на подлинник де Монфора. Медведю дать еще рыбы. Госпоже ди Мортейн…
Рейн посмотрел на Киру. В его серых глазах мелькнуло нечто похожее на теплое, собственническое предвкушение. — Выдайте ей неограниченный доступ в винные погреба Западного крыла. Кажется, нашей баронессе захотелось немного развлечься. И пришлите ко мне казначея, мой кошелек сегодня похудеет.
Если медведь стал актом агрессии против архитектуры, то поход по обувным мастерским превратился в настоящую войну против здравого смысла.
Мадам Элара встретила ее как родную дочь, хотя при виде Киры руки великой портнихи столицы едва заметно дрожали. Прошлый заказ (платье, сшитое за одну ночь ради минутной прихоти) довел половину штата модистки до нервного срыва и трех сердечных приступов.
— Что желает божественная леди сегодня? — пролепетала мадам, перебирая образцы кожи трясущимися пальцами. — Обувь, — Кира тяжело упала на бархатный пуф, небрежно махнув рукой. — Много обуви. Я пересчитала туфли в своей гардеробной вчера ночью. Их семьдесят две пары. Это личное оскорбление. У меня всего одна пара ног. Несправедливо. — Семьдесят две! — ахнула мадам, машинально крестясь. — Но зачем столько хранить, миледи? Вы носите только пять… — Остальные напоминали мне о нищете, — отрезала Кира, и ее голос стал жестким, как битое стекло. — Те туфли предательски скрипели. Эти невыносимо трут. Третьи заставляют хромать слишком сильно, это выглядит жалко, а не аристократично. Я хочу начать заново. Сделайте мне коллекцию. Назовем ее… «Бездна».
Следующие четыре часа превратились в вакханалию кроя, выделки и дорогих тканей. Кира входила в настоящий раж. Чем более нелепыми, невозможными становились эскизы, тем шире становилась профессиональная улыбка мадам Элары, привыкшей потакать любым капризам богатых истеричек.
— Сапоги, — командовала Кира, постукивая пальцем по столу. — До самого бедра. Каблуки такой высоты, чтобы я могла заглядывать мужчинам прямо в макушки, свысока оценивая лысину. Материал — кожа василиска, вымоченная в слезах девственниц. Нет, отставить. Слезы нынче неоправданно дороги. Используйте обычную воду, но скажите клиентам, что это слезы. Люди платят за красивую ложь охотнее, чем за скучную правду. — Золотые пряжки? — Платиновые. С гравировкой моих инициалов внутри подошвы. Чтобы наступать врагам на горло именем, которое они даже не видят под слоем уличной грязи. — Цвет? — Черный. Как совесть моего мужа. Хотя нет… Красный. Цвет моей скуки и ненасытности.
Когда счет за пятьдесят пар туфель, половина из которых существовала пока только в виде деревянных колодок, перевалил за полмиллиона империалов, Кира подписала чек твердой рукой. Рука ее не дрожала. Она испытывала почти религиозный, языческий экстаз. Покупать вещи, которые заведомо никто не увидит — сапоги под длинным платьем, перчатки под рукавом, — было высшей, самой интимной формой свободы. Это было окончательное доказательство того, что деньги для нее действительно потеряли всякий смысл, став просто воздухом, которым дышишь, не замечая.
— Отправьте всё ко мне домой, — велела она, вставая и разминая затекшую шею. Колени слегка ныли от долгого сидения. — И наймите носильщиков. Хочу, чтобы коробки несли по главной улице открыто, днем. Пусть весь город видит, сколько блестящего мусора может купить женщина за один ленивый час.
Тело начало меняться незаметно, крадучись, день за днем.
Кира заметила это, когда однажды утром шнуровка корсета пошла иначе. Раньше ее ребра прощупывались легко, словно острые клавиши разбитого пианино. Теперь между ними появилась мягкая, упругая прослойка живого тепла.
Она встала на старинные аптекарские весы в ванной комнате. Механизм щелкнул громко, протестующе, и показал цифру, которая заставила бы любую придворную даму выброситься из окна башни. Плюс двенадцать фунтов за месяц сплошного праздного обжорства.
Паника длилась ровно тридцать секунд. Ровно до того момента, пока Кира не посмотрела на себя в высокое зеркало в полный рост.
Голод высушил ее юность, превратив в угловатого, колючего подростка. Сытость возвращала женщину во всей ее греховной полноте.
Лишний вес лег на кости идеально, как дорогой шелк. Сказались хорошие, благородные гены предков-графов. Щеки округлились, избавив лицо от болезненной резкости сироты. Подбородок перестал быть острым, приобретя плавную, манящую линию. Но главное волшебство произошло ниже. Грудь, бывшая скорее поводом для насмешек из-за своей плоскости, налилась приятной тяжестью, приподнялась, создавая соблазнительную ложбинку даже в самых закрытых домашних платьях. Талия осталась обманчиво тонкой благодаря ежедневным утяжкам, но контраст с бедрами стал поистине убийственным. Узкие мальчишеские бедра раздались вширь, обретя волнующую, кошачью округлость. При ходьбе тяжелый шелк платья теперь натягивался именно там, где положено притягивать мужские взгляды, лишая их воли.
Она перестала быть «интересной бледностью» из готических романов. Она стала роскошью. Запретным, спелым плодом.
Этим вечером Рейн принимал делегацию несговорчивых гномьих банкиров. Ужин проходил в Малой столовой. Кира опоздала намеренно, выдержав театральную паузу в двадцать минут. Она вошла, когда все уже приступили к десерту.
Разговоры стихли мгновенно, осыпавшись пеплом. Гномы — народ приземленный, ценящий золото выше красоты, — забыли про свои векселя и акции, открыв рты.
Кира выбрала для вечера темно-зеленое бархатное платье с провокационно открытыми плечами. Корсаж был скроен столь хитроумно, что казалось, будто грудь вот-вот выпадет наружу от малейшего наклона, удерживаемая лишь чудом и дьявольской силой воли. Мягкий свет сотен свечей играл на ее коже, подчеркивая новую, восхитительную полноту рук и плеч. Лицо сияло здоровьем и легким румянцем. Губы, покрытые плотным слоем карминовой помады, влажно, призывно блестели.
Она шла к столу медленно, плавно, позволяя присутствующим насладиться зрелищем. Каждый ее шаг отдавался легким, гипнотическим колыханием бедер.
Рейн сидел во главе стола. Когда она заняла место справа от него, он даже не повернул головы, продолжая слушать монотонный доклад казначея о пошлинах на мифрильную руду. Но Кира почувствовала его напряжение спиной. Оно висело в воздухе, густое, тяжелое, как предгрозовое электричество.
Дождавшись паузы в разговоре, Рейн положил льняную салфетку на стол. — Господа, — произнес он своим тихим голосом, от которого у бородатых гномов почему-то синхронно задрожали бороды. — Финансовые вопросы могут подождать до утра. Моя жена потратила целое состояние на свой сегодняшний туалет, и будет верхом невоспитанности, если мы не уделим ему должного, пристального внимания.
Он повернулся к Кире. Серые глаза инспектора прошлись по ней снизу вверх. Медленно. Разделяя ее взглядом на части. Оценивая каждую складку ткани, каждую точку пульса на открытой шее. — Тебе идет лишний жир, — сказал он громко, нарочито четко, чтобы слышали все гости. — Теперь ты выглядишь как истинная королева. А не как голодная мышь, готовая продать душу за кусок заплесневелого сыра. Ешь. Сегодня паштет из печени перепелки удался на славу.
Кира взяла нож и вилку. Внутри нее всё кипело от смеси унижения, стыда и странного, темного, животного восторга. Он говорил о ней как о породистой кобыле, поправившейся на отборных кормах. И самое страшное, отвратительное и возбуждающее одновременно — это работало. Сидящие напротив мужчины смотрели на нее с новым, жадным интересом. Если раньше она была для них непонятным, бесполым приложением к опасному человеку, то теперь она стала призом. Наградой. Той самой красивой вещью, которой можно похвастаться перед другими самцами.
Она отрезала кусок мяса. Положила в рот. Мясо таяло, источая пряный сок. Она закрыла глаза от удовольствия, совершенно не заботясь о приличиях.
— Налейте мне вина, — попросила она, не открывая глаз. — Самого старого. Того, что стоит десять тысяч золотом за бутылку. Я чувствую, что сегодня оно пойдет особенно хорошо.
Бар «Золотая Кобра» находился в Нижнем городе, но имел репутацию заведения для тех, кто хочет безопасно поиграть в грязь, не марая кружевных манжет. Сюда приходили младшие сыновья герцогов, проигравшие родовое наследство, и офицеры гвардии, ищущие приключений без последствий для карьеры. Здесь подавали зеленый абсент, который поджигали прямо в бокалах, и женщин, чьи имена знали все, но никто не признавал этого утром.
Кира приехала туда одна. Без единого телохранителя. Эта мысль пьянила сильнее любого алкоголя. Огромный кредит доверия Рейна превратился в невидимый, но непробиваемый плащ. Она знала: случись что, и вся Канцелярия перевернет этот проклятый город вверх дном. Эта абсолютная безнаказанность имела терпкий, металлический привкус пороха.
Она села за лучший столик у сцены. Заказала двойной абсент. Бармен посмотрел на ее холеные, лишенные мозолей руки, на бриллианты в ушах, стоимостью с целый квартал этого района, и побледнел до синевы. Абсент подожгли. Синее, холодное пламя отразилось в граненом стекле.
Первый глоток обжег гортань жидким огнем. Мир качнулся и поплыл, расцвечиваясь неоновыми вспышками.
К ней подсели через полчаса. Сначала какой-то смазливый лейтенантик, потом — пожилой торговец восточными специями, принявший ее за элитную куртизанку новой волны. — Сколько? — дыхнул перегаром и луком торговец, кладя свою потную, тяжелую ладонь на ее колено поверх тончайшего шелка юбки.
Кира посмотрела на него. Взгляд ее был тяжелым, одурманенным алкоголем и многодневной бессонницей. В нем не было страха уличной девочки. В нем была холодная, клиническая оценка патологоанатома, разглядывающего интересный экспонат. — Ваше дыхание пахнет мертвечиной, — лениво сообщила она, делая новый глоток зеленого огня. — А ваши пальцы оставляют жирные пятна на коллекционном шелке Дома Лоренс. Уберите руку, или я прикажу моему медведю прислать вам вашу печень почтой. В подарочной коробке.