Истинная пара ликана. Кира.2

Цвет глаз? Линия подбородка? Изгиб брови? Хоть что-нибудь, что позволило бы поверить: передо мной действительно мой отец, а не просто чужой, неприятный мужчина, согласившийся принять нас среди ночи из неведомой мне милости.

Рейнар перевёл взгляд мне за плечо.

Вейн стоял чуть справа от двери. Не прислонился к стене, не скрестил руки, не спрятал ладони в карманы — просто стоял, ровно и неподвижно, спокойно выдерживая чужое внимание.

Лицо Рейнара почти не изменилось. Но пальцы на краю стола медленно согнулись, впиваясь в полированное дерево.

Я перевела взгляд с одного на другого. Потом обратно.

Ну конечно. Они знакомы. И, судя по этой тишине — густой, звенящей, как натянутая струна, — встреча не стала радостным сюрпризом ни для одного из них.

Рейнар ничего ему не сказал. Ни слова, ни полслова. Лишь чуть приподнял подбородок — едва заметно — и снова посмотрел на меня. Всё внимание разом, целиком.

— Покажи метку.

Я невольно коснулась края кофты, сжав пальцами ткань. Под ней, на коже, метка вдруг отозвалась теплом — или мне только показалось.

— Сейчас?

Он выразительно обвёл взглядом кабинет — медленно, почти издевательски, — словно желая убедиться, что я вообще обращаюсь к нему, а не к стенам.

— Ты за этим приехала?

— Я приехала за помощью!

Голос сорвался на полуслове — громче, чем я хотела. В камине что-то тихо щёлкнуло, осыпаясь.

— Тогда дай мне понять, — Рейнар подался вперёд, и свет лампы лёг ему на лицо, вычертив резкие тени, — с чем мне придётся иметь дело.

От его ровного, почти безразличного тона мне стало не по себе еще сильнее, чем от прежнего приказа на крыльце. Там хотя бы можно было злиться. Здесь же за каждым словом, за каждой паузой чувствовалось сдерживаемое нетерпение, туго натянутое, как поводок.

Я оглянулась.

Грейн стоял рядом с Воларом, чуть поодаль от камина. Оба смотрели на Рейнара — настороженно, молча, как смотрят на человека, от которого зависит исход дела. Но стоило мне повернуть голову, как Грейн сразу поймал мой взгляд. Словно только этого и ждал.

— Ему нужно осмотреть её, Кира, — сказал он. Голос ровный, но в нём была та мягкость, которой он всегда прикрывал необходимость говорить неприятные вещи. — Иначе мы зря приехали.

Я и сама это понимала.

Только от понимания пальцы не переставали цепляться за край кофты. Ткань уже смялась под ними в тугой комок.

При одной мысли о том, что придётся обнажить метку — здесь, при свете ламп, под чужими взглядами, — в памяти мгновенно мелькнуло другое. Чужое лицо, слишком близко. Синие глаза, в которых не было ничего человеческого. Оскал.

Я резко втянула воздух, и горло обожгло холодом. Уставилась на огонь в камине — на угли, которые уже почти не горели, только тлели ровным багровым светом.

Не сейчас.

Того ликана больше нет. Я стою в тёплой комнате, рядом со мной Грейн и Волар. И Вейн за моей спиной — ровный, неподвижный, как стена. Здесь никто не собирается…

— Кира.

Рейнар произнёс моё имя без нажима — просто назвал, ровно и коротко. И всё равно я вздрогнула, как от окрика.

Он заметил. Разумеется, заметил — от него, кажется, вообще ничего не ускользало. Взгляд его опустился ниже, к моей руке, вцепившейся в кофту. Задержался на побелевших костяшках. Потом вернулся к лицу.

— Я посмотрю, — сказал он. — Если понадобится прикоснуться, предупрежу.

Я подняла на него глаза.

Впервые за всё это время — он ответил не на мои слова, а на то, что я так старательно пыталась скрыть. Не поинтересовался, чего я боюсь. Просто убрал с дороги одну из причин.

И от этого внутри что-то дрогнуло — недоверчиво, неохотно.

— Хорошо.

Получилось тихо, почти беззвучно. Я прокашлялась, чтобы вернуть голосу твёрдость, и, повернувшись немного боком — отвела ткань, открывая метку. Свободной рукой прижала одежду к груди.

Воздух в комнате показался холоднее.

Рейнар обошёл стол. Не торопясь. Шаги мягкие, почти неслышные по ковру, но я отсчитывала каждый.

Я заставила себя не отступить, когда он приблизился. Вблизи он казался ещё выше — тень от него падала на меня и на пол, заслоняя свет лампы. А от его присутствия внутри снова что-то сжалось, болезненно и настороженно, как перед прыжком.

Рейнар остановился в шаге от меня. Ближе не подошёл.

Несколько секунд он просто смотрел. Молча. Так, что я начала считать удары собственного сердца — раз, два, три, четыре. Затем наклонился чуть ближе, и его лицо стало жёстче: где-то у глаз пролегли тени, губы сжались в тонкую линию.

Мне захотелось немедленно закрыть метку. Просто опустить руку, прикрыть тканью — и больше никогда её не показывать никому.

— Настолько плохо? — не удержалась я и первая прервала тишину. Голос вышел резче, чем я собиралась.

Рейнар не ответил. Вместо этого выпрямился — медленно, как будто с усилием отрывая взгляд от метки, — и посмотрел на меня сверху вниз.

— Давно поставил?

Я назвала срок. Коротко, без подробностей, которые всё равно не имело смысла рассказывать здесь.

Рейнар выпрямился окончательно и повернул голову к Грейну.

— И всё это время она оставалась без помощи?

Вопрос прозвучал не громче предыдущих. Но в кабинете стало тихо так, что слышно было, как в камине осыпается уголёк.

— Не всё, — ответил Грейн. Спокойно, не отводя глаз. — Мы искали способ добраться до тебя.

— До этого искали меня? — Рейнар чуть склонил голову набок. — Или пытались справиться сами?

— Рейнар, — вмешался Волар и шагнул вперёд, вставая так, чтобы оказаться между ними двоими. — Сейчас важнее её состояние. Остальное обсудим.

Голос у него был ровный, но с той спокойной твёрдостью, которой не спорят.

Я перевела на Волара благодарный взгляд. Впервые с момента приезда мне показалось, что кто-то здесь помнит: я не вещь, которую доставили с повреждением, и теперь собравшиеся выясняют между собой, кто виноват в поломке.

Волар заметил этот взгляд — и коротко кивнул, будто подтверждая: да, я всё ещё здесь, и меня слышат.

Рейнар снова посмотрел на метку.

Я почувствовала это раньше, чем увидела: кожу на открытом участке стянуло, будто под чужим вниманием она становилась тоньше. Захотелось прикрыться.

— Болит?

— Иногда.

Вопрос был простой, и я ответила так же — коротко, не задумываясь. Зря.

— Иногда — это когда?

Я запнулась. Подбирая слово, чувствовала, как тишина в комнате становится плотнее, как все взгляды — Грейна, Волара, даже Вейна за спиной — сходятся на мне, вцепившейся в край кофты.

— Я не знаю, как это назвать, — призналась я наконец. — Жжение словно поднимается изнутри. Сначала здесь, — я чуть повела плечом, указывая на метку, не касаясь её, — а потом расходится. Тогда болит всё. Не только здесь — просто всё. Но очень быстро отпускает. Несколько секунд — и как не было.

Я замолчала, потому что последняя фраза прозвучала жалко. Как будто я извинялась за то, что боль проходит слишком скоро, чтобы считаться серьёзной.

— Во время приезда сюда был приступ, — добавил Грейн.

Я прикрыла глаза. Ну конечно. Спасибо, Грейн.

Рейнар резко поднял глаза. Не на меня — на него, но так стремительно, что я вздрогнула от одного этого движения.

— Насколько сильный?

— Сильный, — ответила я прежде, чем Грейн успел открыть рот.

Он так и остался с полуоткрытыми губами, а я выпрямилась — насколько это было возможно, стоя боком с задранной кофтой, — и посмотрела Рейнару прямо в лицо.

— Но сейчас отпустило. Это я говорю не для того, чтобы вы спорили. Просто чтобы вы знали.

На этот раз взгляд Рейнара задержался на мне лишь на мгновение. Одно, два, три биения — и снова ушёл мимо, через моё плечо, к Вейну.

Вот как. Даже когда я стою перед ним с открытой меткой и говорю про свою боль, он умудряется смотреть в другую сторону.

Вейн не двинулся с места. Ни на шаг, ни на полшага. Не сменил позы, не опустил глаз. Но я стояла к нему ближе всех и заметила то, чего не увидели остальные: у него напряглась челюсть. Едва. Какая-то жилка прошла под кожей, натянулась — и замерла.

Что бы между ними ни происходило, мне это начинало решительно не нравиться. Я устала быть поводом. Я устала быть полем, на котором молча топчутся двое, не желающие говорить вслух.

— Может, объясните? — спросила я.

Голос прозвучал громче, чем я собиралась. В камине что-то тихо щёлкнуло — уголёк рассыпался на части, — и в наступившей после этого тишине моя фраза повисла, как брошенный камень.

Рейнар вернул мне внимание. Медленно, будто делая одолжение.

— Что именно?

— Почему вы смотрите на него каждый раз, когда я говорю о себе?

Я не отступила и не отвела глаз. Пусть видит: я не случайно заметила, и я не ребёнок, которого можно оставить без ответа и ждать, пока устанет.

По комнате прошло движение. Грейн едва заметно повернул голову — в мою сторону, и в этом повороте было что-то вроде одобрения. Волар опустил взгляд и провёл большим пальцем по костяшкам другой руки. Раз. Другой. Медленно, задумчиво.

Прекрасно. Значит, заметила не только я.

— Сейчас речь о твоей метке, — ответил Рейнар.

Ровно. Спокойно. Ни одной лишней нотки, ни одного слова сверх необходимого. Он умел так — строить ответы, в которых не за что было зацепиться, хотя всё внутри меня тянулось зацепиться.

— Вот и я так думала, — сказала я.

Повисла тишина.

Я успела пожалеть о своей несдержанности. Успела представить, как это выглядит со стороны: девчонка с задранной кофтой и обиженным лицом, бросающая вызов ликану, от которого зависит её жизнь. Красиво, нечего сказать.

Но извиняться я не стала. Пальцы уже устали удерживать ткань — они затекли и начали мелко подрагивать, — открытая кожа зябла под чужими взглядами, а терпение заканчивалось куда быстрее, чем я рассчитывала.

Рейнар посмотрел мне в глаза.

Прямо. Без тени того снисходительного равнодушия, которым он очерчивал дистанцию всё это время. Взгляд был внимательный, тяжёлый — как прикосновение, ещё до того, как он прикоснулся.

— Мне нужно проверить края метки, — сказал он. — Я к тебе прикоснусь.

Я сглотнула. В горле стало сухо.

— Это будет больно?

— Возможно, неприятно. — Он сказал это ровно, как констатируют погоду за окном. — Если станет больно, скажешь.

Я кивнула.

Рука сама дёрнулась прижать кофту плотнее, но я себя остановила. Кивнула ещё раз, коротко.

Он не двинулся.

Я подняла на него взгляд — и встретила то же самое молчаливое ожидание. Терпеливое. Непреклонное.

— Словами, Кира.

От того, как он произнёс моё имя — не громко, но с нажимом на каждом слоге, — внутри что-то сжалось. Как будто он проверял не метку, а меня. То, из чего я сделана.

— Хорошо, — сказала я вслух, хотя язык едва слушался. — Скажу.

Его пальцы коснулись кожи.

Осторожнее, чем я ожидала. Я приготовилась к хватке, к давлению, к чему-то властному — а получила лёгкое, почти невесомое касание кончиков пальцев у самого края метки. Как будто он держал что-то хрупкое. Или опасное.

И всё равно меня передёрнуло. Плечо повело назад само собой.

Не от боли — боли почти не было. Только неприятное покалывание под кожей, будто по ней шли мелкие иглы, и острое, совершенно нелепое желание сбросить чужую руку, отшатнуться, увеличить расстояние. Тело знало что-то, чего не понимала я.

А потом из глубины — оттуда, где метка, оттуда, где всё это началось, — отозвалось низкое глухое рычание. Внутри. Я почувствовала его костями, и по спине прошёл холод.

Кажется, слышала только я.

Рейнар замер. Пальцы остановились, не убрал, но и не двинул дальше ни на волос.

— Не задерживай дыхание, — сказал он.

Я только сейчас поняла, что действительно не дышу. Горло сжало, грудь застыла, как в ожидании удара. Я с трудом выдохнула — получилось длинно, с дрожью, — и в глазах потемнело, а потом отпустило.

Он едва заметно сместил пальцы. Вниз. К самому центру метки.

И её обожгло.

Не покалывание — огонь. Резкий, живой, полоснувший изнутри наружу, будто под кожей провернули раскалённую проволоку.

— Больно!

Руку он убрал сразу.

Я торопливо натянула кофту обратно — рывком, обеими руками, прижимая ткань к груди так, будто прятала не метку, а что-то живое, что могло снова дёрнуться. И отступила. Назад, на полшага, потом на целый.

Пятка задела край ковра.

Я качнулась, взмахнула рукой в пустоту — и сзади меня придержали за локоть.

Вейн.

Я не услышала, как он подошёл. Не почувствовала движения за спиной — ни шага, ни вдоха. Он просто оказался там, когда опора понадобилась, и его ладонь легла на мой локоть спокойно.

— Стою, — пробормотала я, хотя он ничего не спросил.

Голос вышел сиплый. Я выпрямилась, перенесла вес на обе ноги, проверяя, что стою твёрдо. Его пальцы ослабли — не отпустили совсем, но перестали держать, — и убрались только тогда, когда я уверенно выровнялась. Не раньше.

Рейнар следил за нами.

Теперь уже открыто. Не пытаясь скрыть тяжёлого, настороженного взгляда, которым он переводил глаза с моей руки — на ладонь Вейна, с ладони Вейна — на его лицо. Что-то в этом взгляде было не просто вниманием. Что-то там считало. Оценивало. Запоминало.

Однако к Вейну он так и не обратился. Ни слова. Ни полслова. Только отвёл глаза — медленно, будто с усилием, — и снова посмотрел на меня.

— Сядь, Кира.

Я посмотрела на ближайшее кресло. Широкое, кожаное, с высокими подлокотниками.

— Это предложение или у вас здесь всё в приказном порядке?

Слова вылетели сами, раньше, чем я успела их взвесить. Пусть так. Пусть он видит, что я ещё умею огрызаться, а не только кивать.

Рейнар посмотрел на меня сверху вниз — спокойно, без вспышки, без раздражения. От этого стало только хуже.

— Это здравый смысл, — ответил он. — Ты побледнела.

Возразить было нечего.

Я обернулась назад, на кресло — на его тёмную кожу, на мягкую вытертую сиденье, на блики лампы по подлокотнику, — и села. Не в глубину, только на самый край, будто сидела на стуле с раскалённым гвоздём. Спину держала прямо, колени вместе. Сцепила руки поверх них — и только тогда поняла, как сильно они дрожат. Обе. Мелко, но заметно, и я поспешно накрыла одну ладонью другую, прижимая к бедру, чтобы это не видел никто.

Впрочем, никто и не смотрел. Или делал вид, что не смотрит.

Волар подошёл к невысокому столику у стены. Я не видела, что он делает, — только слышала стекло о стекло, короткий глухой стук графина, возвращённого на место. Потом он вернулся, остановился передо мной и протянул стакан.

— Держи.

Я подняла глаза. Он держал стакан за середину, не касаясь края, — так, чтобы мне осталось взять за свободное место. Мелочь. Но от таких мелочей в горле снова запершило.

— Спасибо.

Стакан оказался прохладным, с тонкими стенками, чуть запотевшими от близости к холодной воде. Я сделала несколько маленьких глотков — сначала осторожно, потом смелее, — и почувствовала, как горло понемногу отпускает. Как возвращается воздух. Как дрожь в руках потихоньку стихает, потому что тепло и холод теперь есть, где разойтись, и им уже некогда трясти меня изнутри.

Рейнар остался стоять перед камином. Он не сел ни в кресло, ни на диван — вообще никуда не сел, будто намеренно оставался выше всех в комнате. Огонь за его спиной уже почти угас, только угли переливались багровым, и в этом скудном свете он казался темнее, чем был на самом деле.

— Теперь рассказывай, — сказал он. — С самого начала.

Я опустила стакан и поставила его на колено, придерживая обеими руками.

— С похищения?

— С первого раза, когда почувствовала зверя. — Голос у него был ровный, но не поспешный: он давал каждому слову осесть, прежде чем добавлять следующее. — Что происходило до этого, что изменилось после метки. Всё, что помнишь.

Всё, что помнишь. Легко сказать.

Я провела пальцем по влажному стеклу — раз, другой, оставляя мутную полосу, которая почти сразу начала подсыхать. Внутри поднималось что-то тяжёлое, знакомое, то самое, от чего хочется закрыть глаза и переждать. С первого раза, когда почувствовала зверя. Значит, придётся возвращаться туда. По шагу, по слову, по выдоху.

Вопросов у него было много.

У меня — всего один. И я больше не могла откладывать его ради чужого порядка. Ни ради вежливости. Ни ради того, чтобы выглядеть благодарной и собранной.

— Вы можете мне помочь?

Рейнар молчал.

Прямо так — не ответил «посмотрим», не пообещал «разберусь», вообще ничего. Просто стоял и смотрел на меня, и в этой паузе мне слышалось всё, чего я не хотела слышать.

Я подняла голову и заставила себя смотреть прямо на него.

— Только не говорите, что сначала нужно всё выяснить, — сказала я. Голос дрогнул в начале, но выровнялся к концу фразы. — Я понимаю. Я всё понимаю. Но вы уже видели метку. И меня видели. Хотя бы скажите, есть смысл мне здесь сидеть?

Он медленно выдохнул. Я успела услышать этот выдох — длинный, ровный, будто он разжимал что-то в груди.

— Есть.

Одно короткое слово.

Но мне показалось, что из комнаты разом выкачали весь воздух и впустили новый. Я крепче обхватила стакан — обеими руками, до побелевших костяшек — и кивнула. Один раз, коротко, потому что большего сейчас не получалось.

Почему-то именно теперь, когда появился хотя бы крошечный повод успокоиться, глаза защипало. Я опустила взгляд к стакану и заставила себя смотреть на воду — на её спокойную, ровную поверхность, на своё отражение, смазанное и дрожащее по краям, — пока не стало можно моргнуть.