Теневая Омега для истинных Альф
Я открыла глаза. Он стоял на коленях у кровати. Босой, в одной футболке. Его глаза были жёлтыми, не зелёными, а жёлтыми, полностью, без остатка человеческого. Клыки удлинены. Зрачки, тонкие вертикальные линии. Зверь. Не человек. Зверь, который надел человеческое тело, как маску, и маска треснула.
Его рука лежала на простыне рядом с моим бедром. Не на, а рядом. Но я чувствовала его тепло, как будто он касался. От этого тепла золотая метка на шее вспыхнула, и по телу прошла волна, медленная, жгучая. От неё низ живота заныл, я сжала ноги, и простыня смялась под пальцами.
— Ты не спишь, — сказала я. Не вопрос, а констатация.
— Не сплю, — ответил он. Голос был низким, рычащим, как у зверя, который говорит. — Третью ночь.
— Почему?
— Потому что ты за стеной. И я слышу, как ты дышишь. От каждого твоего вдоха метка горит, и я не могу закрыть глаза. Закрываю и вижу тебя. Зверь видит тебя, и он хочет, и я не могу его запереть. Не сейчас. Не когда трава уходит и связь крепнет.
Его рука, та, что лежала на простыне, двинулась. На сантиметр к моему бедру. И остановилась. Я видела, как его пальцы пульсируют, как второе сердце, как метка, как всё, что между нами. Он хотел коснуться. Хотел так, что всё его тело было натянуто, как струна, как тетива, как верёвка, которую тянут и боятся отпустить.
— Максим, — сказала я, и голос дрогнул, потому что я не знала, что хочу сказать. «Уйди»? Нет. «Подойди»? Нет. «Коснись»? Может быть.
— Не говори, — ответил он. — Не сейчас. Я знаю, что ты чувствуешь. Ты не хочешь, но тело хочет. Я не возьму. Не так. Но я не уйду. Не могу. Зверь не уйдёт от своего.
Его рука двинулась ещё на сантиметр. Потом ещё. Пальцы коснулись моего бедра, через одеяло, через ткань. От этого прикосновения метка вспыхнула, как факел, и по телу прошла волна, жгучая, густая. Я выгнулась и тихо застонала. Он услышал, и его рык стал громче, а пальцы на моём бедре сжались, не больно, крепко, как сжимают то, что боятся упустить.
— Вот так, — прошептал он. Его лицо было близко, дыхание, горячее, с рыком, касалось моих губ. — Вот так, маленькая. Я держу. Я держу.
Его рука двинулась от бедра вверх, по боку, по рёбрам. Каждое прикосновение через ткань ночнушки было как ожог. Не больно. Жарко. Словно кто‑то провёл раскалённым проводом по коже. От каждого сантиметра накатывали волны, которые собирались внизу, в низу живота, в тянущей, пульсирующей боли, от которой хотелось сжать ноги, закрыть глаза и сдаться.
Максим лёг рядом. Не поверх, а рядом. Его тело, большое, горячее, как печь, прижалось к моему. Одна рука обхватила мою талию, лоб прижался к моему плечу, а рваное, рычащее дыхание касалось моей кожи. От каждого выдоха мурашки шли по телу, от шеи до кончиков пальцев.
— Не двигайся, — сказал он. — Просто… будь. Будь рядом. Дай мне это.
Я лежала, и его тело, тяжёлое, горячее, звериное, прижимало меня к кровати. Я чувствовала всё: его сердце, которое билось быстро и мощно, как барабан; сбивающееся дыхание; запах, дым, хвоя и зверь; руку, сжимавшую мою талию; пальцы, подрагивавшие, как струны. И ниже, его возбуждение, твёрдое и горячее, через ткань прижимавшееся к моему бедру. От этого ощущения внутри всё сжалось и потянуло. Я не двигалась, но тело двигалось само: бёдра подались назад, к нему. Он застонал, рык стал громче, рука на талии сжалась крепче, а горячие губы с рыком коснулись моей шеи, метки. И вспыхнуло.
Не свет, а жар. Он прошёл через его губы в метку, из метки в тело, через тело в каждую клетку. Я закричала, не от боли, а от ощущения, слишком сильного, слишком нового, как в первый раз, когда ничего не знаешь и всё чувствуешь. Его рука скользнула с талии вниз, по животу, по бедру. Пальцы, мозолистые и горячие, скользнули под край ночнушки. Я почувствовала его кожу на своей, шершавую, горячую, и от этого прикосновения внутри всё перевернулось.
— Можно? — спросил он. В этом «можно» была вся его сила и вся слабость. Зверь, который спрашивает разрешения, потому что не хочет сломать.
— Можно, — сказала я.
Его пальцы двинулись медленно по внутренней стороне бедра. От каждого сантиметра накатывали волны. Я закрывала и открывала глаза, мир плыл, его запах стал мной, метка горела. Я чувствовала, как внизу, там, где его пальцы, становится влажно и тяжело. От этого ощущения я ахнула и вцепилась ему в волосы. Его низкий, вибрирующий рык перешёл в стон.
Дверь открылась. Артём.
Он стоял в дверях. Серые глаза потемнели, а рваное, короткое дыхание выдавало всё. Он держался, словно удерживал взрыв или стену, которую давит вода. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели, на скулах ходили желваки.
Он не ушёл и не отвернулся. Смотрел на нас: на руку Максима под моей ночнушкой, на его губы на моей шее, на моё лицо, которое горело не только от стыда, а от жара, от желания, от зверя, который рвался к обоим одновременно.
— Я слышал, — сказал Артём. Голос был тихим, ровным, но под этой ровностью чувствовался огонь. Не лёд, а огонь. — Через стену. Каждый звук. Каждый вдох. И я не мог… не мог сидеть и слушать, как ты…
Он не договорил. Челюсть стиснулась, и я видела, как он борется, со зверем, с желанием, с ревностью, которая была не ревностью, а голодом. Голодом по тому, что ему принадлежало по праву, по метке, по связи.
Максим не убрал руку и не отстранился. Его пальцы на моём бедре замерли, но он не двинулся, не встал, не отпустил. Его большое, горячее тело прижимало меня к кровати, а рык стал тише, но не исчез. Он смотрел на Артёма: жёлтые глаза в серые, огонь в лёд. Между ними прошла секунда, которую я чувствовала, как прикосновение: два зверя, два альфы, две силы решали без слов, без драки, без рыка, кто, как, когда.
— Иди сюда, — сказала я Артёму тихо. Моя рука, та, что не вцепилась в волосы Максима, протянулась к нему. Он взял её.
Его длинные прохладные пальцы переплелись с моими. От этого прикосновения серебряная метка вспыхнула. Второй жар прошёл через меня, не жгучий, а глубокий. Я почувствовала, как два жара встретились внутри, золотой и серебряный, огонь и лёд, и стали одним.
Артём подошёл, опустился на колени с другой стороны кровати, не отпуская мою руку. Другая его рука легла мне на спину, длинные пальцы между лопаток, прохладные. От этого пошли мурашки, другие, тоньше, глубже.
Максим целовал мою шею, метку, плечо. Артём, мою ладонь, запястье, внутреннюю сторону локтя, где пульс бился под тонкой кожей. Два рта, две пары губ, два зверя. А я между ними. И внутри меня не узел, не клетка, не зверь, а свобода. Первая, настоящая, от которой хотелось плакать и смеяться.
Максим поднял голову и посмотрел на Артёма. В его взгляде не было злости или ревности. Только признание. Словно он видел то, чего ждал: не делёж, не конкуренцию, а целое.
— Не здесь, — сказал Максим. — Не так. Не быстро.
Артём кивнул. Его пальцы разжались, моя рука высвободилась. Его рука легла мне на плечо. Я видела, что он дрожит, не от холода, а от усилия отстраниться.
— Когда? — спросил Артём. Одно слово. Тихо.
— Когда зверь выйдет, — ответил Максим. — Когда она будет готова. Не мы решаем. Она.
Они оба посмотрели на меня: жёлтые глаза и серые. В обоих было одно и то же: голод, нежность, страх и ожидание. Терпеливое, звериное, которое знало, что придёт.
— Скоро, — сказала я. Я не имела в виду «да». Я имела в виду, скоро. Зверь внутри поднимался, клетка трещала, и скоро, скоро, он выйдет. И тогда… тогда.
Максим встал. Артём встал. Они ушли, один направо, другой налево. А я лежала в кровати с горящими метками, с ноющим телом, со зверем, который выл от желания, и думала: скоро.
Вечером того же дня Артём нашёл меня на кухне. Я стояла у окна и смотрела на лес, на снег, который начинал падать, тихий, мелкий, первый. Не слышала его шагов, он двигался бесшумно, как кошка, но почувствовала. Серебряная метка дрогнула, и по телу прошла волна, прохладная, глубокая, как погружение в воду.
Его руки легли мне на плечи сзади, без предупреждения, без вопроса. Большие, прохладные. Длинные пальцы прошлись по моим плечам, по шее и остановились на серебряной метке. От прикосновения прошла вспышка, тихая, глубокая, как лунный свет. Я откинула голову ему на плечо, и его губы коснулись моего виска.
— Ты дрожишь, — прошептал он.
— Не дрожу.
— Дрожишь. Я чувствую. Каждый раз, когда Максим рядом, ты дрожишь. И каждый раз, когда я рядом, тоже.
— Это метка.
— Нет, — сказал он. — Это ты. Метка, связь. Дрожь, ты. Ты чувствуешь, и ты боишься чувствовать, и от этого дрожишь.
Его обе руки скользнули с плеч вниз, по рукам. Пальцы переплелись с моими, он прижал меня к себе спиной к груди. Подбородок лёг мне на плечо, и я чувствовала его дыхание на шее, тёплое, мятное, глубокое.
— Я не боюсь, — сказала я.
— Боишься, — ответил он. — И правильно делаешь. Мы звери, Алина. Три зверя, которые хотят тебя. Не только связь. Не только метка. Тебя. Твоё тело. Твой запах. Твой зверь. И это страшно. Потому что мы не умеем наполовину. Мы умеем целиком. Или никак.
— Я знаю.
— Тогда почему дрожишь?
— Потому что хочу целиком.
Его руки сжались на моих. Дыхание сбилось, на секунду, на полувдох. Я почувствовала, как его длинное, прохладное, твёрдое тело прижалось ближе. От него шёл жар, не его, не ледяной, а наш, от связи, от метки, от всего, что между нами.
— Скоро, — прошептал он мне в шею. То же слово, тот же смысл. Но от него оно звучало иначе, не как обещание, а как клятва.
И чёрная метка, третья, дрогнула сзади. Тихо. Как эхо.
Глава 09. Первая близость
Это случилось на седьмой день.
Ночь была тихой. Лес за стенами молчал, река шумела далеко, как сон, который снится кому-то другому. Огонь в печи догорал, тени стали длинными, и в их свете, тёплом, оранжевом, всё казалось другим. Мягче. Ближе. Настоящее.
Максим сидел на полу, у печи, спиной к стене, и я рядом. Его плечо касалось моего, и от этого касания метка вспыхивала, и тепло шло по телу, тянущее, густое, от которого дыхание сбивалось, а между ног становилось влажно и тяжело. И одновременно с этим теплом шёл страх. Не внешний, не тот, от которого убегают. Внутренний, глубокий, как трещина в фундаменте: я знала, что если сейчас не отодвинусь, если дам этому теплу заполнить меня, то назад дороги не будет. И от этого знания ноги немели, а сердце билось так, что я слышала его в ушах, в висках, в кончиках пальцев.
Я не знала, кто начал. Может, он, его рука, которая легла мне на затылок, тяжёлая, горячая, и пальцы, которые сжались в волосах и потянули, мягко, но настойчиво, мою голову к нему. Может, я, моё тело, которое само подалось к нему, как цветок к свету. Может, зверь, оба зверя, которые устали ждать и решили за нас.
Максим поцеловал первым. Не спросил, не подождал, не задержал дыхание, просто наклонился и поцеловал. Его губы были шершавыми, потрескавшимися, и он на секунду замер, и в этой секунде я почувствовала, как по моему телу прошла дрожь, не от холода, не от желания, от страха, густого и сладкого, который смешивался с жаром, и я не могла отличить одно от другого. А потом его руки, обе, легли мне на бёдра и сжали. Не больно. Крепко. Как сжимают то, что боятся упустить.
Его поцелуй был как он сам. Жадный, грубый, требовательный. Его язык вошёл в мой рот, и я почувствовала клыки, острые, длинные, которые царапнули нижнюю губу, и вкус крови, железо и соль, и от этого вкуса зверь внутри меня взвыл и рванулся, и я ответила на поцелуй так, как не отвечала никогда, всем телом, всей кожей, всем зверем, который горел и рвался, и метка на шее горела золотом. И под всем этим, под жаром и желанием, жил страх, тихий, неотступный, шепчущий: «Ты не знаешь, что делаешь. Ты никогда этого не делала. Они не люди. Они звери. Что, если они сломают тебя?»
Его руки на бёдрах, на талии, под футболкой, на коже. Горячие, шершавые, от которых по телу шли волны, жгучие, тянущие, от которых я выгибалась, как кошка, и прижималась, и тихо стонала, и он рычал низко, в груди, как мотор, и рык вибрировал через его губы в мои, и я чувствовала эту вибрацию в груди, в животе, между ног. И каждый раз, когда его рука скользила выше, ближе, к тому месту, которое горело, страх вздрагивал вместе со мной, и я сжималась, и он чувствовал это, и его рука замедлялась, и его рык становился тише, и его лоб прижимался к моему, и его дыхание, рваное, горячее, касалось моих губ, и в этом было: «Я знаю. Я чувствую. Я не сломаю».
Он снял с меня футболку одним движением, резко, нетерпеливо, и холодный воздух коснулся кожи, и я инстинктивно прикрылась руками, и он убрал мои руки, мягко, но убрал, и его глаза, жёлтые, звериные, прошлись по мне, и в них был голод, но не только: была нежность, которая пугала больше, чем голод, потому что я не знала, что с ней делать. Его тело, его жар, его руки накрыли, обхватили, прижали. Его рот на моей шее, на метке, и от этого вспышка, яркая, ослепляющая, от которой я вскрикнула, не от боли, от ощущения, слишком сильного, слишком нового, и от страха, что это только начало.
Его ладонь, большая, мозолистая, накрыла мою грудь. Не погладила, а накрыла, как захватывают территорию, и его пальцы сжались, и я ахнула, и его рык стал громче, и его большой палец провёл по соску медленно, грубо, как наждак, и от этого прикосновения по телу прошла волна, которая собралась внизу, в низу живота, тянущей, пульсирующей болью. Он наклонился и взял сосок в рот, и его язык, горячий, шершавый, кружил вокруг, и его зубы, острые, осторожные, чуть прикусили, и я вцепилась ему в волосы и выгнулась, и стон вырвался сам, и в этом стоне был и страх, и желание, и они были неразделимы.
— Блядь, ты пахнешь на весь дом, — прошептал он мне в шею, и его голос был не голосом, а рыком, звериным, первобытным, от которого у меня подкошивались ноги и внутри всё сжималось и раскрывалось одновременно.
И в этот момент — между его словом и его следующим вдохом — чёрная метка дрогнула. Не вспыхнула, не загорелась. Дрогнула, как паутина, в которую попала муха. И я поняла: он слышит. Дамир слышит. Не слова — запах. Не запах — суть. И от этого понимания стало страшнее, чем от всего, что Максим делал со мной, потому что Максим был рядом, его можно было коснуться, остановить, обнять. А Дамир был где-то в темноте, невидимый, и оттуда, из темноты, он знал обо мне всё.
Его руки, обе, скользнули вниз, по бокам, по бёдрам, и его пальцы зацепили край трусиков и потянули вниз, медленно, и я подняла бёдра, и он снял их, и холодный воздух коснулся того, что горело, и я сжалась, и захотелось закрыться, спрятаться, потому что я лежала перед ним голая, открытая, и его глаза, жёлтые, звериные, были на мне, и в них он видел всё, и от этого было страшно, как будто стояла на краю и смотрела вниз.
Его рука, легла мне на бедро и развела, мягко, но не обсуждая, и его пальцы скользнули между ног, и я вздрогнула всем телом, потому что его прикосновение к самому чувствительному месту было как удар тока, и я попыталась сжать ноги, но он не дал, его рука держала, и его голос, низкий, рычащий: «Не закрывайся. Дай мне посмотреть. Дай мне», и я разжала ноги, и его пальцы, шершавые, горячие, прошлись по мне, медленно, чувствуя, и я запрокинула голову, и от каждого прикосновения волна проходила по телу, и страх отступал, но не уходил, просто смешивался с удовольствием, и я не знала, где заканчивается одно и начинается другое. Его пальцы, один, медленно, толчком, вошли в меня, и я вскрикнула, не от боли, от ощущения заполнения, от того, как он растягивал меня, и его большой палец нашёл то, что искал, и нажал, и волна, жгучая, ослепляющая, прошла от низа до макушки, и я задрожала, и его пальцы внутри меня двигались, и от каждого движения волна, волна, волна.
Артём. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют надвигающуюся бурю, не видела, но знала, что он там. И не успела я повернуть голову, как он уже шёл. Беззвучно, будто пол не смел скрипнуть под его шагами. Он не ждал приглашения, он просто больше не мог ждать. Четыреста лет контроля рассыпались в одну секунду.
Максим замер, его пальцы на секунду остановились, но не ушли. Его рык стал тише, и он чуть отодвинулся, не ушёл, просто освободил место.
Артём опустился на колени рядом, и его прохладная рука легла мне на спину, между лопаток, и от этого прикосновения серебряная метка вспыхнула, и второй жар прошёл через меня, не жгучий, а глубокий, тягучий, как мёд. Его другая рука легла мне на лицо, пальцы осторожно убрали волосы со лба, со щёк, и он наклонился и поцеловал. Не как Максим, жадно, грубо. Артём целовал медленно, глубоко, как будто пил, как будто впервые и последний раз, и от этого поцелуя внутри что-то раскрылось, не тело, глубже, душа, и от этого было ещё страшнее, потому что тело можно закрыть, а душу нельзя.
— Я здесь, — тихо сказал он, и в этом «здесь» было больше, чем в любом обещании.
Два рта, две пары рук, два зверя. Максим вернулся: его губы на моей шее, на метке, на плече; его руки на бёдрах, на талии, на коже. Артём на губах, на лице, на спине. Их прикосновения были такими разными, что я терялась: жар и холод, грубость и нежность, рык и тишина, и от этого контраста внутри всё переворачивалось, и страх никуда не девался, он был здесь, он дрожал вместе с удовольствием, и я думала: два. Их двое. И я между ними, и я не контролирую ничего, и от этого внутри всё сжималось, и не от возбуждения, от понимания, что я отдаюсь чему-то, что больше меня, что сильнее, что древнее, и что не остановится, пока не возьмёт всё.
Максим опустился ниже. Его губы прошлись по груди, по животу, и его горячий, шершавый язык оставлял за собой след, который горел. Я чувствовала его дыхание там, между ног, горячее, с рыком, и его пальцы, мозолистые и осторожные, развели меня, и когда его рот коснулся меня, я закричала. Не от боли, от ощущения, которое не имело названия. Его язык, горячий, шершавый, прошёл по мне, и от этого волна прошла от низа до макушки, жгучая, ослепляющая. Артём целовал моё лицо, закрытые глаза, губы, его прохладные пальцы гладили спину, плечи, и каждое прикосновение рождало новую волну, и они смешивались, золотая и серебряная, и становились одной.
Максим поднялся, его тело, большое, горячее, навалилось на меня, и я почувствовала его, твёрдого, горячего, упёршегося в моё бедро, и страх ударил, как молния, потому что я поняла, что сейчас произойдёт, и я никогда этого не делала, и он не маленький, и я не знаю, как, и что, если больно, что, если он не поместится, что, если я не справлюсь, и моё тело сжалось, и он это почувствовал, и замер, и его глаза, жёлтые, звериные, посмотрели на меня, и в них был не голод, а вопрос.
— Я не делала этого, — прошептала я, и голос дрожал, и я ненавидела себя за эту дрожь, но не могла остановить. — Никогда. Я не…
— Я знаю, — ответил он, и его голос был низким, рычащим, но в нём была нежность, которая не помещалась в его голосе, которая рвалась из него и пугала нас обоих. — Я знаю. Поэтому смотри на меня. Только на меня.
Его лоб прижался к моему. Его глаза, жёлтые, звериные, были в сантиметре от моих, и в них я видела его зверя, и зверь не рвался, зверь ждал, и от этого ожидания страх начал таять. Его рука, одна, скользнула вниз, и его пальцы снова нашли меня, и двигались медленно, растягивая, подготавливая, и от каждого движения волна, и я становилась влажнее, и его пальцы входили легче, и он чувствовал это, и его рык стал тише, и его губы коснулись моего виска, моего носа, моих губ, и он шептал: «Расслабься. Дай мне. Я не сломаю. Не сломаю», и я верила, и не верила, и хотела, и боялась, и всё это было одним.
Он расположился у моего входа, и я почувствовала его, большого, горячего, упёршегося в меня, и моё тело сжалось инстинктивно, и он замер, и его дыхание, рваное, с рыком, касалось моего лица, и его лоб прижался к моему, и он сказал, низко, тихо: «Откройся для меня. Впусти», и я выдохнула и разжалась, и он вошёл.
Медленно. Толчком. Головка прошла, и я ахнула, и внутри всё натянулось, и было не больно, но полно, так полно, что перехватило дыхание, и он остановился, и его челюсть стиснута, и его руки дрожат, и я видела, сколько ему стоит усилие не двигаться, не толкать, не брать, и от этого зрелища страх отступил, и на его место пришло что-то другое: доверие, глубокое, как дно, и я обхватила его ногами и притянула, и он вошёл глубже, и я вскрикнула, и он замер, и его голос, хриплый: «Больно?», и я покачала головой, не больно, полно, слишком полно, слишком ново, слишком реально.
Он начал двигаться. Медленно, выходя и входя, и каждый толчок отправлял волну, которая собиралась внизу и поднималась до горла, и его рык стал громче, и его тело, большое, горячее, наваливалось, и я чувствовала его глубоко, так глубоко, что казалось, он доходит до самого сердца, и от этого ощущения внутри всё сжималось и раскрывалось, и страх вернулся, но другой, не тот, что раньше: страх от того, что я теряю себя, что границы размываются, что я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он, и от этого было страшно и сладко, и я вцепилась ему в плечи, и его ритм ускорился, и его толчки стали глубже, жёстче, и от каждого внутри что-то натягивалось, как струна, и я чувствовала, что вот-вот лопнёт, и его рука легла мне на затылок и притянула к его лбу, и его глаза, жёлтые, звериные, были близко, и он сказал, низко, рыча: «Откройся. Впусти. Дай мне», и я открылась, и метка вспыхнула, и связь, золотая нить, натянулась и замкнулась, и я почувствовала его, его зверя, его жар, его голод, его триста лет одиночества, и всё это хлынуло в меня, и я закричала, не от боли, от полноты, от того, как он заполнил меня, тело и душу, и он зарычал, и его толчок, последний, глубокий, дошёл до конца, и я почувствовала, как он пульсирует внутри меня, как изливается, и от этого ощущения волна прошла через меня, жгучая, ослепляющая, и я кончила, и когти вышли, и простыня разорвалась, и он не остановился, его движения стали жёстче, и вторая волна накрыла меня, и я всхлипнула, и он прижался губами к моему лбу, и его дыхание, рваное, с затихающим рыком, было моим дыханием.
Максим вышел, и от этого ощущения внутри стало пусто, и я сжалась, и его тело, тяжёлое, горячее, легло рядом, и его рука, тяжёлая, ленивая, лежала на моём бедре, и его дыхание, рваное, с затихающим рыком, касалось моего плеча.
Артём прижал меня к себе. Его лицо в моих волосах, дыхание рваное, горячее, и я чувствовала его возбуждение, твёрдое, горячее, через ткань, прижатое к моему бедру. Но он не двигался, не просил, не брал. Держал. Его руки на спине, на затылке, сжимались и разжимались, и я знала, что он на грани, что его контроль трещит.
— Ты, — сказала я ему, и голос дрожал, потому что я боялась не его, а себя. Своей смелости, своего желания, того, что я уже говорю это второй раз за ночь, и это не от безумия, это от выбора, и от того, что выбор этот пугает больше, чем любой зверь. — Я хочу тебя тоже.
Артём замер. Его серые глаза, тёмные и горящие, смотрели на меня, и в них было не удивление, а изумление, как будто ему предложили то, чего он не ждал, чего не надеялся дождаться, что четыре столетия казалось невозможным.
Его дрожащая рука коснулась моего лица, скула, щека, губы, и он наклонился и поцеловал медленно, глубоко, с такой нежностью, от которой хотелось плакать.
— Не здесь, — прошептал он мне в губы, и в этих двух словах была не скромность, а забота: пол у печи был жёстким, холодный воздух тянул от щелей, и он не хотел, чтобы его время — его единственное время — прошло на полу, как что-то торопливое и случайное. — Там.
Он поднял меня, как ребёнка, одной рукой под колени, другой за спину, и нёс по коридору, и я прижалась лицом к его шее, и от его прохладной кожи пахло чем-то старым, чем-то, чему я не знала названия: не духи, не дым, что-то глубже, как запах камня, который лежал в темноте четыреста лет и наконец нагрелся.
Максим шёл за нами. Я слышала его шаги, тяжёлые, ленивые, и его рык, тихий, удовлетворённый, и от этого рыка внутри что-то тёплое разливалось, потому что он не ревновал, не злился, он шёл за нами, как идут за своим, и это было естественнее, чем любое слово.
Спальня была маленькой и тёмной. Кровать — узкая, старая, с железными спинками, застеленная выстиранным бельём, которое пахло полынью. Артём положил меня на одеяло, и простыня была прохладной, и от контраста его тепло надо мной и холод подо мной — я выгнулась, и он наклонился, и его губы коснулись моего лба, моего носа, моих губ, и он сказал, тихо: «У нас есть время. Вся ночь», и в этих словах была не уверенность, а мольба, чтобы я не торопила его, не торопилась сама, дала ему прожить это так, как он ждал — медленно.
Максим вошёл последним. Он не лёг, а сел в изголовье, прислонившись к железной спинке, и его рука, тяжёлая, горячая, легла мне на волосы, и пальцы медленно перебирали пряди, и от этого прикосновения золотая метка тихо пульсировала, как второе сердце, ровно и спокойно. Он смотрел, и в его жёлтых глазах был не голод, а что-то, чему я не знала названия: не ревность, не возбуждение, а что-то ближе к осторожности, как будто он сторожил не меня, а нас всех троих, от чего-то, что чувствовал, а я ещё нет.