Печать суверена
Элена медленно потянула вверх край своей серой кофты. Старая, растянутая, с катышками ткань, поползла вверх, обнажая правый бок. Кира невольно подалась вперёд, вцепившись пальцами в край стола.
Тонкие, иссиня-чёрные символы на рёбрах матери сейчас не просто грелись, они едва заметно пульсировали. Как будто под кожей Элены текли жидкие чернила. Как будто печать жила своей жизнью. Кира видела это год назад один раз, случайно, но тогда она убедила себя, что ей показалось.
— Эти знаки — не мои, — тихо сказала Элена, и в её голосе прозвучала странная, горькая нежность. — Они твои. Они на мне, потому что я держу твой щит. Смотри.
Она приложила ладонь к символам — и Кира увидела, как под её пальцами вспыхнуло едва заметное голубое сияние. Тонкая, дрожащая нить света протянулась от символов на рёбрах матери к правому боку Киры. Туда, где под футболкой, как она знала теперь, горела точно такая же печать.
Кира машинально коснулась своего бока рукой. Ткань футболки была тёплой. Под ней рисунок отозвался слабым, отчётливым толчком, как удар второго сердца.
— Они связаны, — прошептала Кира.
— Да, — Элена опустила кофту. — Я держусь за твою силу, как за руку. Она во мне — как эхо. И пока я жива, никто не увидит тебя по-настоящему. Но я слабею, Кира. Трансы забирают меня всю. Однажды я не смогу больше держать щит. И тогда ты останешься одна. Со всем, что в тебе живёт.
Кира прикусила губу, чтобы не расплакаться. Она смотрела на мать — на её усталое лицо, на дрожащие руки — и впервые понимала, какой груз та несла все эти годы. Не болезнь. Не безумие. Подвиг. Тихий, ежедневный подвиг любви.
— А мои карты? — спросила Кира, и голос дрогнул. — Что это было, мам?
Элена протянула руку и мягко коснулась пальцев дочери. Её ладонь была тёплой, почти горячей, — и Кира почувствовала, как от этого прикосновения по руке разливается странное, спокойное тепло.
— Твоему отцу в Поле подчинялись Векторы, — сказала Элена. — Линии вероятностей. Он видел, как развиваются события, куда ведут выборы, какие дороги сужаются, а какие расширяются. Это был его дар. — Она сжала пальцы дочери чуть крепче. — Похоже, в тебе его дар трансформировался в Осязание. Поле говорит с тобой через образы. Через то, что можно потрогать, увидеть, ощутить.
— Карты… — прошептала Кира.
— Да. Карты — это твои проводники. Они материализуются из эфира, когда тебе или кому-то рядом грозит смертельная опасность. И показывают самый вероятный исход. — Элена помолчала, потом добавила тише: — Тот барс… это был не просто дикий зверь. Это был вестник. Кто-то или что-то начинает стягивать петлю вокруг нас. Поле предупредило тебя. Оно дало тебе шанс.
Кира резко встала со стула. Пол качнулся под ногами, голова закружилась. В висках стучало. Её шатало от избытка информации, от усталости, от страха, который за последние часы стал почти привычным, как старый шрам.
— Но я ведь спрашивала сегодня у Машки! — выпалила она, вцепившись в спинку стула. — Специально, издалека! Ни у кого из их матерей нет ничего подобного. Никаких пятен, никаких знаков. Мам, мы одни такие? На весь мир?
Элена тоже поднялась. Медленно, тяжело, как будто каждый год, каждая бессонная ночь, каждый день, проведённый в страхе, вдруг навалились ей на плечи разом. Она подошла к дочери и крепко обняла её за плечи. Так крепко, что Кире стало трудно дышать, но она не отстранилась, а, наоборот, прижалась ближе.
— Да, — твердо ответила Элена. — Насколько мне известно — мы единственные на Земле, в ком живёт эта сила. И это наш самый главный секрет. — Она отстранилась на полшага, заглянула дочери в глаза. Взгляд был твёрдый, но в нём дрожала та же скорбь, что и раньше. — Кира, слушай меня внимательно. Я держу щит, но сила — твоя. Не моя. Если ты почувствуешь, что руки снова начинают гореть — не сопротивляйся. Учись слушать их. Теперь это вопрос нашего выживания. Моя защита не вечна, а твоя сила — вечна. Ты должна научиться владеть ею до того, как щит падёт.
Кира уткнулась носом в плечо матери. От неё пахло домом — стиральным порошком, мятой, старой мебелью. Страх никуда не ушёл. Но на смену панике пришло глухое, упрямое осознание: её прежняя жизнь девятнадцатилетней студентки закончилась сегодня утром в ванной. И обратной дороги нет.
Ближе к вечеру, когда Элена ушла в спальню, чтобы попытаться отдохнуть после тяжёлого утреннего выхода на улицу Речников. Кира заперлась в своей комнате.
Комната была маленькой: кровать под старым пледом, стол с учебниками, стеллаж с книгами, которые она собирала годами. На стенах — постеры с физической картой мира и какой-то группой, которую она уже не слушала. За окном совсем стемнело. В комнате горела только настольная лампа — абажур из тёмно-синего стекла, который отец, по словам мамы, купил ещё до её рождения. Мягкий, приглушённый свет ложился на стены, на пол, на кровать.
Кира села на кровать, скрестив ноги. Вытянула руки перед собой ладонями вверх, как учила мама. Пальцы чуть подрагивали. Она посмотрела на них, сегодня утром руки тасовали пустые карты с уверенностью профессионального шулера, и глубоко, медленно вдохнула. В комнате пахло пылью, сухой бумагой и едва уловимым запахом озона, который теперь, кажется, стал её личным ароматом.
— Пожалуйста, — тихо прошептала она в пустоту комнаты. Голос прозвучал глухо, мягко, как будто кто-то положил ладонь на стену рядом с её лицом. — Если вы здесь… если ты здесь, Поле… проявись. Мне нужно понять.
Она закрыла глаза и попыталась вспомнить то ощущение тепла, которое испытала утром. Тот момент, когда вода высохла на коже, когда свет пошёл из ладоней, когда пальцы сами знали, что делать. Не страх — тепло. Не паника — уверенность. Она искала это в себе — глубоко, на самом дне, под слоем усталости и тревоги.
Минуту ничего не происходило. Потом две.
Кира уже решила, что это работает только в моменты паники, в моменты, когда адреналин захлёстывает разум и вымывает всё лишнее, — как вдруг в центре её левой ладони сладко и порывисто закололо. Как иголкой. Как булавкой. Как первым снегом на тёплой коже.
Она открыла глаза.
Воздух над её коленями задрожал. Сначала она увидела прозрачную рябь, как над горячим асфальтом. Потом он стал плотнее, гуще, как будто в комнате включили невидимый проектор. Мягкий, молочно-белый свет снова начал сочиться сквозь пальцы, сгущаясь в плотные, идеально ровные контуры. Шорох невидимого шёлка наполнил комнату — тонкий, шелестящий звук, как будто кто-то переворачивал страницы невидимой книги. И снова запах озона, резкий, свежий, как перед грозой.
Кира затаила дыхание, наблюдая, как в её руках из ничего молекула за молекулой, слой за слоем — собирается безупречно белая, пустая колода карт. Она была идеально ровной, тяжелее, чем казалась на вид, как колода хорошего картона ручной работы, но при этом прохладная на ощупь. Кира провела большим пальцем по краю верхней карты. Пусто. Ни единого рисунка. Но пальцы чувствовалось что-то, как будто карты ждали. Как будто они знали, что она рядом.
Она была готова учиться.
Кира сжала колоду в руках и в этот момент впервые за весь день ощутила, что страх отступает. Не до конца, не навсегда, но настолько, чтобы она могла дышать.
Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна: бледное лицо, расширенные зрачки, тёмные волосы, выбившиеся из хвоста. И в этом отражении было что-то новое. Что-то упрямое. Что-то, что принадлежало не ей вчерашней, а той, которой она стала сегодня утром в ванной, когда свет вырвался из ладоней. Силы живут в ней. Они всегда жили. Просто ждали.
— Значит, учимся, — прошептала она, обращаясь к пустой колоде, к своему отражению, к Полю, которое теперь было частью её. — Да?
Карты в её руках молчали. Но Кира готова была поклясться, что где-то глубоко, в самой глубине белизны, на долю секунды мелькнул и погас голубой огонёк.
Глава 5. Союзник из эфира
Два дня прошли в относительном затишье, если, конечно, можно назвать затишьем состояние, когда ты вздрагиваешь от каждого шороха - от скрипа половиц в коридоре, от хлопка форточки на кухне, от лая собаки во дворе, который в три часа ночи вдруг показался Кире рычанием того самого барса.
Она пыталась учиться, садилась за учебники, открывала конспекты, даже записалась на консультацию к преподавателю по высшей математике, но лекции пролетали мимо ушей, как поезда мимо полустанка. Профессор говорил о формулах, о теоремах, о магических потоках в мужских династиях, а Кира видела перед собой только белые карты и пустые прямоугольники. Украдкой, под столом, в перерывах между парами, она постоянно проверяла свои ладони, но карты больше не появлялись. Поле молчало. Словно давало ей время переварить случившееся и ждало, когда она будет готова по-настоящему.
Дома было тихо. Слишком тихо. Элена почти не выходила из спальни, отсыпалась после того утреннего выхода на улицу Речников. А когда выходила, то двигалась медленно, как человек, несущий на плечах невидимый груз. Кира варила ей бульон, приносила чай, ставила на тумбочку у кровати. Мама благодарно кивала, но в глазах у неё было что-то отстранённое, как будто она всё ещё была там, в трансе, в чужих судьбах, в чужих смертях.
Кира не спрашивала. Боялась услышать ответ.
Всё изменилось в пятницу вечером.
Она сидела в гостиной с ноутбуком, открытым на странице с расписанием занятий, когда из спальни матери раздался глубокий, затяжной и какой-то слишком ровный выдох, долгий, как будто из груди выпустили весь воздух до последней капли.
Кира бросила компьютер на диван и рванула в комнату.
Элена сидела на полу возле кровати. Спортивный топ — серый, растянутый, с выцветшей резинкой — не прикрывал тонкие символы на рёбрах. И эти символы сейчас ласково и глубоко пульсировали, разливая по телу плотное, живое тепло, озаряя полумрак комнаты мягким, неоновым синим светом. Свет был ровный, глубокий, как на дне океана. От кожи Элены шёл едва заметный, прохладный пар, тонкие струйки поднимались вверх и таяли в воздухе, оставляя после себя запах озона и сухой грозы.
Чёлка Элены откинулась назад, открывая розовое пятно на лбу, которое сейчас светилось призрачным, пульсирующим серебром изнутри. Кожа там приятно покалывала крошечными иголочками — Кира видела, как под ней пробегают тонкие, серебристые сполохи, как северное сияние в миниатюре. Никакой боли не было. Сила баюкала её сознание, ворковала, укачивала, как ребёнка.
— Мам… — Кира опустилась перед ней на колени. Пол был холодным (линолеум, старый, с потёртостями у плинтуса), но она не чувствовала холода. Она чувствовала только воздух. Воздух вокруг Элены стал плотным и вязким, как остывающий кисель. Как будто реальность в радиусе метра от матери превратилась в желе. Кира протянула руку и ладонь вошла в это желе с лёгким сопротивлением, как в тёплую воду.
Пространство вокруг них начало бледнеть. Комната словно растворялась, превращаясь в туманный кокон: стены теряли очертания, мебель таяла, как сахар в кипятке. Мягкий, плотный, тёплый. Мир снова бережно прятал женщину, уходящую в транс. Но в этот раз Кира была внутри этого кокона. Поле впустило её. Как вторую наследницу. Как ту, кому тоже было позволено видеть.
Элена плавно закрыла глаза, полностью доверяясь потоку информации. Её губы шевельнулись сначала беззвучно, потом всё громче, обретая голос:
— ...Перекрёсток Озёрной и Северной... — голос был ровный, чужой, как будто говорила не Элена, а кто-то другой, говоривший её голосом. — Серый седан, номер триста сорок... Сердце... Мужчина в костюме... Ему не дадут сделать вдох... Если не успеть до полуночи, ветвь оборвётся...
Слова падали в тишину кокона, как камни в воду. Кира смотрела на мать, на её бледное лицо, на блестящие под веками глаза, на серебристое свечение под чёлкой, и чувствовала, как что-то внутри неё замирает от восторга и ужаса одновременно. Это было не безумие. Это было... красиво. Страшно, но красиво.
Через секунду Элена судорожно вздохнула, резко, глубоко, как будто вынырнула из ледяной воды, и открыла глаза. Свечение символов погасло. Комната мгновенно обрела свои привычные очертания: кровать, шкаф, стул с брошенной на него кофтой. Из открытой форточки снова донёсся шум города: гул машин, чей-то смех, лай собаки. Обычный мир. Обычный вечер. Как будто ничего не произошло.
— Мама, ты как? — Кира схватила её за руку. Рука была холодной, влажной. — Что ты видела?
— Очень важный человек… — прошептала Элена. Голос сел, стал хриплым. Она провела языком по пересохшим губам. — Сердечный приступ. Но это не болезнь, Кира. Ему… ему помогут умереть. Поле кричит об этом. Я слышу его крик. — Она попыталась встать, опираясь на кровать, но ноги подкосились. — Мне нужно идти. Озёрная улица — это на другом конце города, у делового центра.
Элена снова попыталась встать и снова упала. Она два дня не спала по-настоящему, и этот транс забрал последние силы. Кира видела, как дрожат руки матери, как впали щёки, как лихорадочно блестят глаза. В таком состоянии она не дойдёт и до автобусной остановки.
И тогда внутри Киры что-то щёлкнуло. Что-то упрямое, твёрдое, как сталь. Она сама не знала, откуда это взялось, может, от отца, которого она почти не помнила, но чья кровь текла в её жилах. Может, от Поля, которое уже начало говорить с ней. Может, просто от страха, который наконец-то нашёл выход.
— Ты никуда не пойдёшь в таком состоянии, — твердо сказала Кира, подставляя плечо и помогая матери сесть на кровать. — Вернее, ты пойдёшь, но только со мной. Я тебя одну не отпущу. Я буду твоими ногами и твоими глазами.
Элена хотела возразить, Кира видела, как она открыла рот, как набрала воздуха, но взглянув в решительные, карие глаза дочери, лишь слабо кивнула. Может, у неё просто не осталось сил спорить. Может, она поняла, что Кира права. Может, впервые за долгие годы увидела в дочери не ребёнка, которого нужно защищать, а равного.
— Хорошо, — прошептала она. — Только... держись рядом. Не отпускай мою руку.
— Не отпущу, — пообещала Кира.
Дождливый ночной город встретил их блеском мокрого асфальта и неоновыми огнями небоскрёбов делового квартала. Дождь был мелкий, колкий, почти как снег, капли висели в воздухе, а не падали, и от этого казалось, что весь мир погружён в мутное стекло. Фонари отражались в лужах, как перевёрнутые свечи. Пахло мокрым камнем, бензином и отдалённым запахом кофе из круглосуточной кофейни на углу. Время близилось к одиннадцати вечера.
На углу Озёрной и Северной улиц было безлюдно. Только ветер гнал по тротуару обёртки от фастфуда и стаканчик из-под кофе — пустой, смятый, с отпечатком губ на краю. Элена, кутаясь в длинное серое пальто, опиралась на руку Киры. Она шла медленно, тяжело, но шла. Каждый шаг отдавался в её теле, и Кира чувствовала через прикосновение, как мать дрожит, мелко, изнутри, но не от холода.
— Вон та машина, — тихо сказала Кира, кивнув на припаркованный у обочины серый седан бизнес-класса. Номера совпадали — 340. Машина стояла под фонарём, и капли дождя чертили по её крыше тонкие, изломанные линии.
Они ускорили шаг. Стекла автомобиля были наглухо тонированы — чёрные, как зрачки, — но сквозь лобовое стекло Кира разглядела силуэт человека на водительском сиденье. Мужчина в дорогом костюме — она видела блеск запонок на манжете — неестественно откинулся назад. Его голова была запрокинута, рот открыт, а рука судорожно сжимала воротник рубашки как будто он пытался сорвать с себя невидимую удавку. Он задыхался. Кира видела, как ходят под кожей жилы на его шее, как судорожно вздымается грудь.
— Кира, стой здесь и смотри по сторонам, — скомандовала Элена. Голос был слабым, но твёрдым.
Она подбежала к машине насколько могла бежать и дёрнула ручку. Заперто. Тогда Элена приложила ладонь к боковому стеклу прямо напротив замка. Кира затаила дыхание. Она увидела, как под кожей маминой руки на секунду вспыхнули скрытые символы — голубые, тонкие, как паутина, — и раздался негромкий щелчок. Центральный замок автомобиля открылся сам собой.
Элена рванула дверь.
Мужчина — крупный, седовласый, с волевым лицом и тяжёлой челюстью — уже терял сознание. Его губы посинели, как сливы. На пассажирском сиденье лежала перевёрнутая бутылка с водой — дорогая, с матовой этикеткой, — и в машине пахло не только дорогой кожей и одеколоном, но и чем-то ещё. Горьким. Химическим. Кира сразу поняла: яд. Или какой-то сильный блокатор рецепторов, который мужчины-маги из высшего общества использовали для устранения конкурентов без следов. Без крови. Без шума. Просто остановилось сердце.
Элена не колебалась. Она расстегнула воротник его рубашки из тонкого итальянского хлопка и прижала обе ладони к его груди, прямо в область сердца.
В ту же секунду воздух вокруг машины задрожал. Кира, стоявшая в двух шагах, почувствовала, как её зрение начинает двоиться. Мама и умирающий мужчина словно подёрнулись дымкой, как будто кто-то провёл по ним мокрой кистью. Прохожий, который в этот момент шёл по тротуару под зонтом — мужчина в плаще, с зонтом-тростью, — прошёл буквально в полуметре от открытой двери машины. Он даже не повернул головы. Он просто не увидел их. Пространство вырезало этот кусок реальности из общего фона. Кира видела это изнутри и едва сдерживала крик восторга и страха. Дымка была плотной, тёплой, надёжной, как материнское одеяло, как кокон, в котором прячется куколка перед тем, как стать бабочкой.
Элена закрыла глаза. Под её ладонями, прямо сквозь ткань дорогого пиджака мужчины, начало разливаться мягкое синеватое свечение. Кира видела, как свет проходит через ткань, как он пульсирует в такт удару сердца мужчины — сначала слабо, потом сильнее, потом ровно. Элена не просто лечила, она перекачивала через себя отравленный эфир Поля, который заблокировал его сердце. Брала отраву в себя, перерабатывала, отдавала чистый поток обратно. Лицо матери становилось всё бледнее. На губах выступила кровь — тонкая струйка из уголка рта, — от напряжения, от боли, от того, что женское тело не было создано для такого. Но она не отпускала. Не разжимала пальцев. Держала.
Наконец мужчина сделал глубокий, хриплый вдох, похожий на всхлип новорождённого, и в его глаза вернулся осмысленный взгляд. Синева с губ стала исчезать. Белое свечение вокруг мамы растаяло. Кокон невидимости распался. Кира почувствовала, как воздух вокруг них снова стал обычным, как мир вернулся на место.
Мужчина судорожно схватил Элену за запястья. Его пальцы были холодными, влажными, но хватка — сильной. Он смотрел на неё дикими, непонимающими глазами. Он был магом, Кира видела это по тому, как быстро он приходил в себя, как осмысленно, по-хозяйски, оценивал обстановку даже после клинической смерти. Он почувствовал чужую силу. Но это была сила женщины. И это не укладывалось в его картину мира.
— Кто… кто ты? — прохрипел он. — Что ты сделала? Мой советник… он дал мне выпить…
— Живите, Артур Николаевич, — тихо, но уверенно сказала Элена, аккуратно высвобождая руки. Она знала его имя откуда-то — может, из новостей, может, из транса. — И внимательнее выбирайте тех, кто наливает вам воду.
Она быстро отстранилась от машины. Кира подхватила её под руку, потому что мать покачнулась, — и они поспешили скрыться в тёмном переулке.
Мужчина остался сидеть в машине, глядя им вслед. Артур Николаевич, глава одного из крупнейших строительных синдикатов города, человек, который управлял миллионными потоками энергии Поля, — сейчас его жизнь спасла женщина, которая просто растворилась в дожде, просто исчезла в переулке, как будто её и не было.
— Он запомнит нас, — шептала Кира, когда они ловили такси на соседней улице. Дождь усилился, и вода заливалась ей за шиворот, стекала по лицу. — Мам, он очень влиятельный. Если он начнёт искать?
— Он найдёт, — слабо улыбнулась Элена, привалившись к плечу дочери. Голос был еле слышным — транс и лечение выпили её до дна. — Но он найдёт, чтобы отблагодарить. Мир платит за добро. Теперь у нас есть сильный союзник.
Кира смотрела в окно на убегающие огни ночного города. Мимо проплывали витрины магазинов, залитые неоном, тёмные окна офисов, редкие прохожие под зонтами. Она впервые увидела маму в деле. Это не было безумием. Это не было болезнью. Это была великая, чистая магия, которая пряталась на виду у всех.
Но на душе у Киры было неспокойно. Ей казалось, что, спасая этого человека, они перешли черту. Ту самую, за которой их маленькую тайну уже невозможно будет удержать в секрете. Где-то там, в деловом квартале, остался седовласый мужчина, который теперь знал, что на свете существуют женщины с магией Поля. И Кира не знала, чем обернётся это знание.
Мама глубоко, без снов, спала на её плече. Кира видела в темноте такси, как дрожат её ресницы, как тихо она дышит. Впереди был дом, чай, утро. И новая жизнь, в которой уже не будет места прежним правилам.
Глава 6. Проявление врагов
После спасения Артура Николаевича прошла неделя.
Неделя… семь дней… сто шестьдесят восемь часов… Кира могла бы поклясться, что каждый из этих часов она прочувствовала до последней секунды. В квартире на окраине города воцарилась обманчивая тишина: часы на кухне тикали, кран на кухне капал, соседи за стеной смотрели телевизор, — но Кира не могла отделаться от ощущения, что воздух вокруг них стал липким и тяжёлым. Как будто кто-то невидимый разлил по квартире мёд, и теперь каждый вдох давался с трудом.
Каждый раз, возвращаясь из университета, она подолгу стояла у подъезда, вглядываясь в серые силуэты прохожих. Женщина с собакой. Мужчина с портфелем. Подросток на самокате. Кто-то из них? Или никто? Она не знала. Но взгляд её цеплялся за каждую мелочь: за чужую машину, припаркованную слишком близко к их окнам, за незнакомого дворника, который появился во дворе на прошлой неделе, за мужчину в сером пальто, который дважды прошёл мимо её подъезда, не заходя ни в один дом.
В подъезде пахло сыростью, кошками и старой краской. Кира поднималась по лестнице медленно, слушая эхо своих шагов. Каждый пролёт казался ей длиннее, чем раньше. Каждая дверь — подозрительнее. Она уже не помнила, когда в последний раз дышала свободно.
Элена медленно восстанавливалась. Перекачка отравленного эфира Поля забрала у неё слишком много сил, Кира видела это по тому, как мать двигалась: медленно, осторожно, словно каждое движение отзывалось болью в костях. Мама часто сидела в старом кресле с продавленным сиденьем и подлокотниками, обтянутыми выцветшим велюром, у окна, укутавшись в тёплый плед. Она подолгу смотрела на улицу молча, не мигая, и Кира знала, что она там видит. Не двор, не тополя, не редких прохожих. Она видела судьбы. Линии. Точки излома.
Пигментное пятно на лбу Элены больше не светилось, транс не приходил, — но как будто стало темнее. Словно налилось скрытой тревогой. Кира видела его, когда мама откидывала чёлку жестом, который уже стал у неё привычным: розовое пятно, с неровными краями пульсировало временами — слабо, едва заметно, — и в эти моменты Кира чувствовала, как её собственная печать под рёбрами отзывается лёгким покалыванием. Как эхо. Как ответ.
В четверг вечером они готовились ужинать. Кира расставляла тарелки: обычные, белые, с тонкой синей каймой по краю, из сервиза, который мама купила ещё до её рождения. На столе дымилась картошка с тушёной курицей, пахло лавровым листом и чёрным перцем. Обычный вечер. Обычная еда. Обычная жизнь, которой больше не было.
— Знаешь, Кира, — тихо сказала Элена, глядя в свою тарелку, к которой почти не притронулась. — Поле молчит. Но это не мирное молчание. Оно словно затаило дыхание перед бурей.
Кира замерла с вилкой в руке. Металл вдруг показался ледяным.
— Мужчины из Высшего Совета магов не любят, когда нарушаются их планы, — продолжила Элена, и голос её был ровным, спокойным, слишком спокойным, как у человека, который давно свыкся с опасностью. — Смерть Артура Николаевича должна была выглядеть как естественный приступ. Сердечный приступ, вызванный стрессом. Обычное дело для его возраста, для его груза. Никто бы не удивился. То, что он выжил, да ещё и заговорил о покушении, да ещё и с такими подробностями, подняло на ноги тайные патрули Совета.
Кира медленно опустила вилку на тарелку. Металлический звон прозвучал в тишине оглушительно.
— Думаешь, они догадаются, что это была ты? — спросила она, и голос прозвучал хрипло. — Ты ведь использовала кокон. Вас никто не видел. Даже тот прохожий под зонтом, он просто прошёл мимо, как будто вас не было.
— Меня не видели человеческие глаза, — Элена повернула голову к дочери. Её лицо выглядело непривычно строгим, без той усталой мягкости, которую Кира привыкла видеть. — Это правда. Кокон — надёжный щит. Но Поле фиксирует любые всплески энергии, Кира. Не глаза. Не камеры. Само Поле. Мой след… он чужой для них. Он женский.
Она взяла со стола чашку с уже остывшим чаем и сделала маленький глоток. Рука её чуть дрожала.