Печать суверена
— Они ищут не конкретного человека. Они ищут аномалию. Женскую аномалию. Всплеск энергии, который не должен существовать. И когда они найдут его источник… — Элена замолчала, поставила чашку. — Они не станут разбираться, кто мы, они просто сотрут нас, как стёрли род Хранителей. Как стирали всех, кто был хоть чем-то похож на угрозу.
В ту же ночь Кира проснулась от резкого, удушливого запаха озона в комнате.
Запах был настолько плотным, что, казалось, воздух можно было потрогать. Кира открыла глаза и тут же зажмурилась: в темноте её ладони полыхнули ярким, неоново-белым светом. Свет был холодным, но обжигал. Как сухой лёд. Как молния, застывшая в руках.
Часы на прикроватной тумбочке показывали ровно три часа ночи. Красные цифры зловеще мигали и в их свете комната казалась чужой. Шкаф, стул, стеллаж с книгами — всё выглядело не так, как днём. Углы стали острее. Тени — глубже.
Сердце Киры тут же пустилось вскачь. Она села на кровати, тяжело дыша. Простыня под ней скомкалась, подушка отлетела на пол. На этот раз Поле не просто покалывало пальцы, оно требовало действия. Ладони горели так сильно, словно она держала кусок раскалённого угля, как будто внутри костей закипала кровь.
Она вытянула руки перед собой, повинуясь инстинкту, которому ещё не научилась доверять до конца. Мягкий свет сгустился, задрожал, и в её пальцы послушно скользнула плотная, идеально белая колода. На этот раз Кира даже не пыталась сопротивляться. Её пальцы, подчиняясь слепой мышечной памяти, той самой, что проснулась в ней неделю назад в ванной, со свистом затасовали шёлковые карты. Громкий шорох заполнил маленькую спальню: ш-ш-ш-ш-ш… Как будто кто-то говорил с ней на языке, которого она ещё не понимала.
Кира сделала вдох до боли в рёбрах, так глубоко, как только могла, зажмурилась и вытащила из середины три карты. Веером разложила их на одеяле. Пальцы дрожали.
Когда она открыла глаза, по её спине пробежал ледяной пот.
Карты проявились мгновенно, без задержки, словно тушь на них брызнули под высоким давлением. Чёрные, чёткие, живые линии проступали из белизны, как будто кто-то невидимый водил по картам невидимым пером.
На первой карте чётко проступил фасад их собственного дома. Кира узнала его сразу — серый, панельный, с рядами одинаковых окон. Окна их квартиры на третьем этаже были обведены тонкой чёрной линией. Как прицел. Как мишень.
На второй карте были изображены три высокие мужские фигуры в глухих чёрных плащах с глубокими капюшонами. Лиц не было видно — только тени, только тьма под капюшонами. Но в руках одного из них горел странный артефакт: пульсирующий стеклянный шар, внутри которого бились синие искры. Искры двигались, метались, как живые, — и Кира поняла, что это не украшение. Это оружие. Патруль Совета. Охотники за аномалиями.
На третьей карте проступил рисунок лобового стекла чёрного минивэна, припаркованного на противоположной стороне их улицы, прямо под сломанным фонарём. Внизу карты угловатыми буквами горела надпись: «ОНИ УЖЕ ЗДЕСЬ».
Колода в руках Киры растаяла, оставив на одеяле три проявившихся рисунка. Они бледнели на глазах — линии расплывались, как чернила на промокашке, — и через несколько секунд на одеяле не осталось ничего, кроме ворса и полумрака.
Кира сорвалась с постели.
Пол был холодным, линолеум в коридоре скрипел в одном месте, и она знала, где именно. Кира подбежала к окну босиком, стараясь не шуметь. Осторожно, двумя пальцами, отодвинула край плотной шторы. Ткань была пыльной, и Кира поморщилась, когда пыль попала в нос.
Улица была залита бледным светом редких фонарей. Дождя не было, но над асфальтом стлался редкий туман — низкий, клочковатый, как дыхание спящего зверя. Тополя стояли чёрными силуэтами на фоне серого неба. Ни одной машины. Ни одного прохожего. Пустая, мёртвая улица.
Она перевела взгляд на противоположную сторону дороги, прямо туда, где стоял старый тополь и не горел уличный фонарь. Тот самый фонарь, который сломали ещё месяц назад и который так и не починили. У обочины, глубоко в тени деревьев, действительно стоял массивный чёрный минивэн с наглухо тонированными стёклами.
Кира замерла, прижав ладонь к холодному стеклу.
Его габариты были выключены. Двигатель работал беззвучно — ни вибрации, ни гула, — но Кира заметила, как от крыши машины поднимается лёгкое марево искажённого воздуха. Как над горячим асфальтом летом. Как мираж в пустыне. Магическая маскировка. Патруль сканировал их дом.
В этот момент дверь её спальни тихо скрипнула. В комнату вошла Элена.
Она была в старом, сером халате с вышивкой на кармане, которую Кира помнила с детства. Правая рука крепко прижимала край футболки к рёбрам — жест, который Кира видела у матери каждый раз, когда та волновалась. Символы под её пальцами зловеще просвечивали сквозь ткань. Не голубым, как раньше. Багровым. Как кровь. Как тревога.
— Ты тоже это чувствуешь? — шёпотом спросила Элена, подходя к дочери. Она двигалась бесшумно, как человек, который научился ходить тихо за долгие годы страха.
— Они под окнами, мам, — Кира повернулась к ней. Её голос дрожал от сдерживаемого ужаса — она говорила шёпотом, но даже шёпот казался ей слишком громким. — Мои карты… они только что показали их. Три человека в чёрных плащах. У них какой-то синий шар в руках. Он пульсирует. Они знают, что мы здесь?
Элена заглянула в окно. Её зрачки сузились рефлекторно, как у кошки. Кира видела, как мать вглядывается в темноту, выискивая то, что обычный глаз не заметил бы.
— Нет, — наконец сказала она. — Пока не знают. Синий шар — это эхо-локатор Поля. Они засекли всплеск, который произошёл неделю назад тогда, у машины Артура Николаевича, и теперь сужают круг. Сканируют каждый дом, каждую квартиру на этой улице. По очереди. Сверху вниз или снизу вверх — неважно. Важен результат.
Она опустила руку от рёбер и сжала пальцы в кулак. Костяшки побелели.
— Если они доберутся до нашего этажа, их артефакт среагирует на мою татуировку и твои ладони за секунду. На твою печать. На всё, что в тебе живёт. И тогда…
— Тогда что? — прошептала Кира.
— Тогда они придут за нами, — Элена сказала это просто, без драматизма, и от этой простоты Кире стало страшнее, чем от любых громких слов. — И это будет не суд. Не разбирательство. Просто — исчезновение. Как исчез твой отец. Тихо. Без следов.
Кира судорожно схватила мать за руку. Пальцы Элены были ледяными, но Кира не отпустила. Наоборот, сжала крепче.
— Нам нужно бежать? — выпалила она, и слова посыпались быстро, сбивчиво. — Прямо сейчас? Через чёрный ход? Через подвал? Ты же говорила, что там есть выход на соседнюю улицу, через теплотрассу, мы можем успеть, пока они ещё не поднялись на этаж…
— Нельзя, — Элена покачала головой. Её лицо сковала маска мертвенной бледности, даже губы стали серыми. — Если мы побежим, минивэн зафиксирует движение чистой энергии. Пойми, Кира, кокон, которым я тебя укрывала, — это щит. Но щит работает, только когда мы внутри стен. За их пределами мой след становится видимым. Мы выдадим себя. Так же, как выдали бы, если бы зажгли в темноте фонарь.
Кира прикусила губу. В горле стоял ком.
— Тогда что? Стоять и ждать, пока они постучат в дверь?
— Ждать утра, — Элена сказала это твёрдо, и в голосе её появилась та сила, которую Кира раньше принимала за болезнь. — При дневном свете в жилом квартале они не посмеют применить грубую силу Совета. Слишком много свидетелей. Слишком много глаз. У них есть инструкции, правила, ограничения. Они работают тихо, иначе давно бы уже выломали дверь. Нам нужно продержаться несколько часов. До рассвета.
Она посмотрела на часы — те самые, на прикроватной тумбочке, с красными цифрами.
— Сейчас три двадцать. Рассвет будет в семь сорок. Четыре часа, Кира. Четыре часа и мы будем в безопасности. До следующего шага.
— А если они поднимутся до рассвета? — прошептала Кира.
— Тогда я подниму щит, — Элена коснулась ладонью своего бока. — Настолько сильный, насколько хватит сил. Он скроет нас. Но это будет последнее, что я смогу сделать. После этого… — она не договорила. Просто посмотрела на дочь. Просто посмотрела.
Кира посмотрела на свои ладони. Свет ушёл, но внутри пальцев всё ещё пульсировал едва уловимый ритм. Как второе сердце. Как напоминание. Силы живут в ней — мама сказала это. Они всегда жили. И теперь, когда кольцо сжималось, когда враг стоял прямо у их порога, Кира чувствовала их отчётливее, чем когда-либо. Они не спали. Они ждали.
Карты предупредили её вовремя, снова, в третий раз за эту неделю. Но страх никуда не исчез. Кольцо вокруг единственных в мире женщин-магов сжималось, и теперь враг стоял прямо у их порога. Кира смотрела в окно на чёрный минивэн под сломанным фонарём, на марево над его крышей, на тонкие искры, которые иногда вспыхивали за тонированными стёклами, и понимала: это только начало. Поле дало им время. Но время — не бесконечно.
Она села на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Элена опустилась рядом. Так они и сидели — мать и дочь, последние в своём роду, — глядя на улицу, на тьму за окном, на машину, которая медленно, методично сканировала дом за домом, окно за окном. И ждали рассвета.
Глава 7. Раскол доверия
Утро принесло не облегчение, а удушливую, звенящую тишину.
Чёрный минивэн исчез из-под окон перед самым рассветом. Кира видела, как он отъехал, беззвучно, плавно, как хищник, уходящий в тень. В морозном воздухе остался лишь едва заметный озоновый шлейф, который таял над асфальтом, как дыхание. Но ни Элена, ни Кира так и не сомкнули глаз. Они просидели всю ночь на полу у стены спина к спине, слушая, как тикают часы, как капает кран, как где-то далеко, за окном, проезжает первая машина. С рассветом пришла не безопасность, а новая, ещё более острая тревога: они знали, что патруль вернётся. Вопрос был только — когда.
На кухне пахло остывшим, горьким, переваренным кофе. Кира наливала его полчаса назад, но так и не выпила, чашка стояла на столе, полная до краёв, с тонкой коричневой плёнкой на поверхности. Кира нервно мерила шагами тесное пространство от раковины до холодильника: три шага туда, три - обратно, поворот. Линолеум скрипел под её ногами, и этот звук раздражал, как капля, падающая на камень. Её пальцы до сих пор подрагивали, мелко, изнутри, а в голове набатом стучала фраза, увиденная ночью на белой карте: «ОНИ УЖЕ ЗДЕСЬ». Три слова. Чёрные, угловатые, врезавшиеся в память, как татуировка.
— Мы не можем просто сидеть и ждать, пока они выломают дверь, мама!
Кира резко остановилась. Тяжело оперлась ладонями о кухонный стол. Её карие глаза блестели от подступающих слёз и глухой, бессильной ярости. Она смотрела на мать, сидевшую у окна, на её бледное лицо, на свежий слой тонального крема поверх пятна на лбу, и чувствовала, как внутри всё сжимается от отчаяния.
— Ты сама сказала - синий шар считывает энергетический след. Твоя татуировка горит каждую ночь. Мои руки светятся. Мы для них как два маяка в темноте! — Кирин голос сорвался на крик. — Нужно собрать вещи, уехать в другой регион, затеряться, сменить имена! У нас есть деньги, которые ты отложила!
Элена сидела у окна, бледная, с чашкой в руках. Пальцы, держащие фарфор, заметно дрожали. Кира видела, как по краю чашки проходит тонкая, дрожащая рябь. Мама смотрела в окно на двор, на тополя, на серое небо, и молчала. Слишком долго молчала. Кира уже подумала, что она не ответит.
— Бегство ничего не решит, Кира, — наконец сказала Элена. Голос был ровным, но где-то на дне этого ровного тона дрожала знакомая струна. — Совет контролирует все транспортные узлы, все базы данных. Стоит нам купить билеты или попытаться пересечь границу сектора, как Поле зафиксирует наше перемещение. Мужчины-ищейки только этого и ждут. Пока мы в стенах — мой щит работает. Пока мы прячемся — они не видят. Но стоит нам выйти за порог… — Элена покачала головой, и её отражение в тёмном стекле окна покачалось вместе с ней. — Стоит нам выйти за порог, и мы станем мишенью. Подвижной, лёгкой, заметной.
— И какой твой план? — прошептала Кира. Её мимика исказилась от отчаяния — брови сдвинулись, губы задрожали, на щеках выступили красные пятна. — Сидеть здесь и притворяться, что всё в порядке? Ждать, пока к нам в квартиру ворвутся люди в чёрных плащах и утащат нас в изолятор? Ради чего, мама?! Ради тех чужих людей, которых ты спасаешь?
Элена резко поставила чашку на стол. Фарфор жалобно звякнул, тонко, надтреснуто, как будто что-то внутри него сломалось. Она медленно, тяжело поднялась, но её плечи распрямились, а во взгляде проступила та самая несокрушимая, пугающая сила, которую Кира раньше принимала за болезнь. Теперь она знала, что это было. Не безумие. Воля.
— Да, Кира. — Её голос, хоть и оставался тихим, прозвучал как удар хлыста. — Ради них. Этот дар… эта татуировка на моих рёбрах появилась не для того, чтобы я трусливо пряталась в подвалах. Поле выбрало нас, потому что мир мужчин ослеп от собственной власти. Они не видят простых людей. Они не видят стариков, которые умирают от отравленной воды. Они не видят женщин, которые исчезают. Они не видят ничего, кроме своих ритуалов, своих синдикатов, своей власти. Если мы сбежим и закроем глаза, старик на улице Речников погибнет. Сотни других погибнут. Я не брошу то, ради чего жил и умер твой отец.
— Мой отец умер, потому что его предали!
Кира выкрикнула это и сама вздрогнула от собственных слов. Фраза повисла в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом. Кира видела, как мать едва заметно, как от удара, вздрогнула, как её пальцы впились в край фартука, как нижняя губа дрогнула. Элена словно уменьшилась в размерах. Отвернулась к окну. Долго молчала. Кира тяжело дышала, глядя на спину матери, на её узкие плечи, на седые пряди в русых волосах, на то, как дрожит её рука, сжимающая край фартука.
Ей было больно от собственных слов. Но липкий, животный страх за их жизни заглушал любые капли жалости.
— Я не хочу умирать как он, — тише, но с каменным упрямством добавила Кира. — Если ты выбираешь чужих людей вместо собственной дочери… то я выберу нас сама.
Она развернулась, громко хлопнула дверью кухни так, что задребезжало стекло в серванте, и заперлась в своей спальне.
В комнате Кира обессиленно упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Слёзы душили её, но внутри, прямо под кожей ладоней, снова заворочалось знакомое, требовательное тепло. Поле не ждало, пока они помирятся. Оно требовало ответов. Оно требовало действий.
Кира перевернулась на спину и вытянула руки вверх, к потолку. Пальцы были напряжены, чуть подрагивали. В комнате было тихо, только часы на стене, только дыхание Киры, только шум крови в ушах.
— Проявись, — приказала она. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Покажи мне выход. Не маме. Мне. Как нам спастись?
Воздух над её грудью мгновенно сгустился. Знакомая рябь, прозрачная, дрожащая, как над горячим асфальтом. С характерным, шёлковым шорохом в её пальцы скользнула безупречно белая колода. На этот раз Кира не тасовала её вслепую. Она сделала это осознанно, жёстко пересчитывая карты, подчиняя их своей воле: ш-ш-ш-ш — и колода замерла в её руках, как послушный зверь. Ладони обдало приятным, неоновым жаром. Озон, резкий, свежий, как перед грозой, наполнил комнату.
Она вытянула всего одну карту и перевернула её.
Чернильные линии проступали медленно, будто нехотя, как будто Поле тоже сомневалось, стоит ли давать ей это знание. Сначала Кира увидела очертания огромного, футуристического здания из стекла и бетона — главного офиса строительного синдиката в деловом центре. Она узнала его сразу: видела по телевизору, в новостях, в документалках про городскую элиту. Затем в левом углу карты проступили контуры знакомого серого седана — бизнес-класс, номера 340. А в самом центре карты, прямо на белом глянце, чётко сформировался рисунок дорогой перьевой ручки и размашистой, властной подписи.
Внизу карты загорелись золотистые буквы: «АРТУР НИКОЛАЕВИЧ. ДОЛГ КРОВИ».
Кира затаила дыхание. Карта не показывала кровь, погоню или смерть. Она указывала на человека, которого они спасли неделю назад на ночной улице. Главу строительного синдиката. Влиятельного мага Высшего Совета, который остался жив только благодаря Элене. Человека, который (Кира помнила это отчётливо) смотрел на маму дикими, непонимающими глазами и хрипел: «Кто ты?»
— Он наш единственный шанс, — прошептала Кира. Её глаза расширились от внезапного озарения, того, что приходит не из книг, не из чужих советов, а из глубины, из интуиции, из того самого места, где живёт сила. — Мама верит, что мир платит за добро. Я в это не верю. Но я верю в жёсткий расчёт.
Она села на кровати, и мысли в голове начали складываться, как карты в колоду.
Артур Николаевич был слишком крупной фигурой, чтобы его можно было игнорировать. Глава синдиката. Член Совета. Человек, который управлял миллионными потоками энергии Поля. Если он захочет, он сможет прикрыть их от тайных патрулей. Он сможет дать им защиту, которую не купишь ни за какие деньги. Он сможет стать тем щитом, которого у них не было с тех самых пор, как погиб отец.
Но была одна проблема. Долг крови — это не подарок. Это сделка. И Кира не знала, какую цену придётся за неё заплатить.
Карта в её руках растаяла, линии побледнели, расплылись, превратились в серую дымку, оставив после себя лишь твёрдую, холодную уверенность. Кира поднялась с кровати, подошла к старому, с трещинкой в углу, зеркалу и быстро стёрла слёзы с лица. Растёрла следы под глазами. Поправила волосы. Посмотрела на своё отражение: бледное лицо, упрямо сжатые губы, тёмные зрачки. Она не собиралась сидеть сложа руки и ждать, пока мамина вера в справедливость станет их смертным приговором.
Она найдёт этого человека.
И сделает это до того, как люди в чёрных плащах вернутся к их дому.
Кира вышла из комнаты. В коридоре было тихо. Мама осталась на кухне, и это было даже к лучшему. Кира не хотела объясняться. Не сейчас. Она натянула куртку, обула ботинки, схватила рюкзак. Задержалась на секунду у двери.
— Я вернусь, — тихо сказала она в пустоту коридора. То ли маме. То ли себе. — К обеду.
Дверь захлопнулась за её спиной.
Деловой центр встретил её блеском стекла и холодным, неуютным ветром. Здесь всё было другим, не так, как на окраине, где они жили. Небоскрёбы из тёмного стекла уходили в серое небо, как застывшие волны. Над тротуарами висели таблички с названиями корпораций — крупные, светящиеся, безликие. Мимо проходили люди в дорогих пальто и костюмах: мужчины, все как один, высокие, уверенные, с дорогими портфелями; женщины — аккуратные, ухоженные, на каблуках, с идеальным макияжем. Никто не смотрел на Киру. Никому не было до неё дела и это было хорошо. Она была здесь чужой. Девочка из пригорода, в старой куртке и поношенных ботинках, среди стекла и денег. Но именно эта чуждость делала её невидимой.
Она нашла офис синдиката быстро то самое футуристическое здание, которое видела на карте. Стеклянный фасад, строгие охранники на входе, турникеты, за которыми кипела жизнь. Кира остановилась напротив, на противоположной стороне улицы, и присмотрелась.
Пропуск. Ей нужен пропуск. Или имя. Или повод. Что-то, что позволит ей пройти мимо охраны, подняться на нужный этаж, добиться аудиенции с Артуром Николаевичем. Кира сжала кулаки в карманах куртки и почувствовала под пальцами знакомое, тёплое покалывание. Поле было рядом. Оно ждало.
— Я справлюсь, — прошептала она. — Я справлюсь. Я ведь наследница Хранителей Ключей.
Слова прозвучали громко — для пустой улицы, для чужого города, для себя самой. И где-то глубоко под рёбрами, там, где горела холодная печать, что-то отозвалось. Слабое, но отчётливое. Как второе сердце. Как согласие.
Кира глубоко вздохнула и направилась к стеклянным дверям.
Глава 8. Облава
Субботний вечер опустился на город слишком быстро, как будто само время торопилось отрезать им пути к отступлению. Рваные облака, серые, низкие, гонимые холодным ветром, наползли на небо ещё днём, а к сумеркам город накрыло липким, пронизывающим туманом. Он стелился по тротуарам, полз в подворотни, обвивал фонари, и в этом тумане всё казалось чужим. Даже собственный двор. Даже собственный подъезд.
Кира сидела в своей комнате, глядя на экран телефона.
Бледный, голубоватый свет от дисплея ложился на её лицо, и в этом свете она казалась старше своих девятнадцати. Она уже битый час пыталась найти личные контакты Артура Николаевича через открытые базы данных синдиката: юридические порталы, реестры собственности, новостные архивы, даже доски объявлений о найме. Пальцы скользили по стеклу, вкладки открывались и закрывались, но всё было тщетно. Приёмная синдиката — через неё не пробиться. Секретариат — только для партнёров. Пресс-служба — шаблонные ответы. Чиновники такого уровня были надёжно скрыты от простых смертных: без личного номера, без домашнего адреса, без хотя бы одного канала, по которому можно было бы достучаться.
Время как песок, как вода, как что-то, что нельзя удержать, уходило сквозь пальцы. Кира чувствовала это кожей. И от этого в груди росло глухое, злое отчаяние.
Из коридора донёсся тихий шорох, ткань скользнула по вешалке, скрипнула дверца шкафа. Кира вышла из комнаты и увидела Элену: мать стояла у вешалки, накидывая на плечи своё неизменное серое пальто. Движения у неё были быстрыми, но чуть смазанными, как у лунатика. Как у человека, который делает что-то не по своей воле, а по чужому приказу изнутри.
— Ты куда? — резко спросила Кира, скрестив руки на груди. Обида после вчерашней ссоры всё ещё горчила на языке, как старая, не зажившая царапина.
Элена обернулась. И Кира вздрогнула.
Под её чёлкой снова пульсировало пигментное пятно — но в этот раз оно не горело серебром. Оно тускло наливалось багровым цветом, словно сгусток старой крови, словно синяк, который не заживает. Глаза матери были подёрнуты дымкой транса, мутные, отсутствующие. Губы шевелились, беззвучно проговаривая координаты. Пальцы, держащие ворот пальто, слегка подрагивали.
— Поле… — глухо отозвалась Элена, и её взгляд скользнул мимо дочери — в стену, в туман, в чужую беду. — Пожар на складах у старого порта. Там заблокированы люди. Я должна…
Она не успела договорить.
Воздух в прихожей мгновенно стал ледяным.
Давление упало так резко, что у Киры заложило уши, как в самолёте, как при взрыве вдалеке, а изо рта вырвалось облачко пара. Туман? Нет. Это был не туман. Это был холод, настоящий, лютый, пришедший ниоткуда. Старая, с пыльным абажуром, лампочка под потолком, который мама всё собиралась протереть, жалобно звякнула и с треском лопнула. Стекло брызнуло в стороны мелкими, острыми искрами, и коридор погрузился в полумрак. Из кухни пробивался только слабый свет уличного фонаря. В этом свете всё казалось серым и мёртвым.
В ту же секунду правый бок Элены озарился яростным синим светом. Символы на рёбрах просвечивали сквозь одежду. Кира видела их отчётливо, как будто мать была одета в тончайший шёлк, а не в плотную шерсть. Печать пульсировала. Печать кричала.
— Мама! — Кира бросилась к ней.
И в этот момент входная дверь… просто перестала существовать.
Её не выбили. Не сломали. Тяжёлое деревянное полотно, то самое, с облупившейся краской и старой задвижкой, которую отец поставил ещё до рождения Киры, вместе с замками и петлями беззвучно рассыпалось в мелкую серую труху. Как пересушенное печенье. Как старая бумага, пролежавшая тысячу лет. Труха осела на пол бесшумным, серым облаком, и в этом облаке, чётко выделяясь на фоне тусклого света подъезда, стояли три высокие фигуры.
Те самые.
Глухие чёрные плащи. Глубокие капюшоны, полностью скрывающие лица. Они стояли неподвижно, как статуи, как тени, как что-то, что не должно существовать в человеческом мире. У того, кто стоял в центре, в правой руке покоился стеклянный шар. Внутри него бешено, в конвульсиях бились неоново-синие молнии, и они указывали прямо на Элену и Киру. Как компас. Как прицел.
— Аномалия зафиксирована, — раздался из-под капюшона центрального безликий, лишённый человеческих интонаций голос. Он звучал так, как звучал бы металл, если бы умел говорить. — Объект «Мать» и объект «Дочь». По приказу Высшего Совета — изъять для ликвидации источника искажения.
Кира услышала, как мать рядом с ней судорожно, коротко вздохнула, как человек, который услышал приговор.
— Кира, беги! — истошно закричала Элена.
Мать рванулась вперёд, загораживая дочь собой. Её движения были быстрыми, хотя Кира знала, мать едва стояла на ногах от слабости. Но в этот момент в ней проснулась та самая сила, которую она носила в себе все эти годы. Сила, которая ждала. Сила, которая спасала людей на ночных улицах.
Элена вскинула ладони навстречу охотникам. И пространство вокруг них задрожало.
Кокон невидимости, тот самый, который обычно прятал Элену от мира, от глаз, от чужого внимания, развернулся прямо внутри квартиры. Воздух стал вязким, плотным, как остывающий мёд. Фигуры ищеек подёрнулись туманом, их очертания поплыли, размылись, как отражение в мутной воде. Их движения замедлились, словно они оказались на дне океана: каждый шаг — с сопротивлением, каждый вдох — через силу. Мир отчаянно пытался стереть женщин из реальности нападающих. Вырезать. Спрятать. Спасти.