Яга и дьявол 1. Сделка

Глава 14

Тысячелистник

Я сижу перед своей хижиной и чищу в горшок горох. Ранний вечер – единственное время, когда я осмеливаюсь сидеть снаружи, потому что в этот поздний час по тропинке мимо моего дома почти никто не ходит, и я могу впитывать лучи заходящего солнца, не ловя презрительные взгляды и не подвергаясь нападкам. Прошло уже больше четырех недель после ночи Купалы, но дыра в груди стала лишь больше.

– Я знаю, о чем ты думаешь, девочка, и ты ошибаешься. На самом деле это не твоя вина.

Голос Весны плывет над пышной мятой, растущей на грядке с травами перед моей хижиной, и это не первый раз, когда я слышу ее после Купалы. Я изо всех сил стараюсь не замечать его, потому что отреагировать – значит признать, что со мной что-то не так, а слышать голоса мертвых – нормально.

– Помни, Яга, ты видишь лишь одну грань правды. Есть нечто большее, как и всегда, и может, то, что случилось, было благословением, и может, дьявол оказал ей услугу.

– Ай! – вскрикиваю я, когда нож соскальзывает и режет палец.

Я сую кровоточащий палец в рот и мотаю головой – прочистить мысли. Потому что не знаю: то ли я вправду начала слышать голоса мертвых, то ли просто схожу с ума. С той самой ночи я почти не спала, так что, верно, мой измученный разум надо мной издевается. Я напоминаю себе: Весна мертва и не может со мной говорить.

И все же ее голос звучит так явственно, хоть и чуть искаженно – словно в нем есть едва уловимое эхо. Будто она и правда здесь, просто в другой комнате. Только я знаю: ее здесь быть не может. И это не ее настоящий голос. Скорее всего, это дьяволовы проделки – еще одна ложь. Но зачем? Чтобы я снова ему доверилась?

Я тихо фыркаю, тянусь за ножом. Купала кончилась. Боги и дьяволы ушли. Я никогда больше не увижу Воланда, как и Богну. И, видимо, мой собственный разум сходит с ума – пытается оправдать случившееся. А слова Весны – это я сама придумала, чтобы облегчить вину. Только это не сработает. Потому что я видела изуродованный череп Богны. Я видела страх и муку на том, что осталось от ее лица. И вижу это каждую ночь в кошмарах.

– В ее смерти нет ничего хорошего, – тихо шиплю я, понимая, насколько безумно звучат мои слова. Но мне нужно спорить с призрачным голосом. – Ничего искупающего. Даже думать об этом глупо.

– Как хочешь, – говорит Весна со своим обычным надменным нетерпением.

Я почти улыбаюсь, услышав это. Никогда не думала, что буду скучать по ее интонации, – при жизни она меня безмерно раздражала. И все же вот так. А может, слышать голоса – это естественно, когда ты совсем одна. Когда твоя единственная подруга погибла из-за тебя. И раз мне не с кем поговорить, мой разум сам создает людей, чтобы я не оставалась наедине с тем единственным человеком, которого ненавижу больше всех на свете.

С собой.

– Я схожу с ума, – бормочу я себе под нос.

– Ох, глупости, – говорит Весна, и я почти вижу, как она пренебрежительно машет рукой. – Молодежь. Вечно много шума из ничего.

– Да, – шепчу я, роняя последнюю горошину в горшок.

С этим покончено. Я откидываюсь назад, глядя на темную полосу леса вдалеке. Небо розовое и лиловое – красота невиданная. Но от великолепного заката лишь сильнее жжет в груди. Богна больше никогда не увидит такой красоты.

И да, может, она сейчас счастливее – легкая, беззаботная душа, порхает среди ветвей Великого Древа в Вырии. Хотя, скорее всего, застряла здесь. Ее душа навек привязана к земле из-за насильственной смерти. Тело сожгли, чтобы этого не случилось, – но кто знает, помогает ли сжигание на самом деле? Если боги реальны, то и всякая нечисть тоже может быть настоящей. И кто знает, откуда она берется. Богна может объявиться следующим летом – может, как полудница, отнимающая у людей рассудок в полях в полдень, или вила, которая заманивает молодых парней в лес и убивает.

Раньше я никогда не сомневалась в старых сказаниях. Принимала как должное: насильственная смерть – значит, насильственная загробная жизнь. Полная крови и убийств, проклятие для оставшихся живых. Души убитых насилием должны становиться разной кровожадной нечистью, запертые на земле, без входа в Вырий. В детстве это казалось правильным. Но теперь я чувствую гнев.

Почему Богна должна вечно страдать как нежить только потому, что ее муж оказался жестоким чудовищем? Разве ей нельзя наконец упокоиться? А Пшемыслава даже по-настоящему не наказали за убийство жены. Старейшины решили изгнать его, и он ушел в лес на рассвете после Купалы. Да, ему не позволили присутствовать на похоронах, но я не думаю, что он заслужил проститься с женой после того, что сделал. И я считаю, что его надо было бросить в погребальный костер. Пшемыслав должен был сгореть вместе с телом Богны! А вместо этого свободно ушел.

Надеюсь, кобольд или медведь найдет его в лесу и свершит правосудие, а то наши старейшины оказались слишком трусливы. Но скорее всего, он просто найдет другую деревню и построит себе новую жизнь. А прах Богны будет удобрять землю, пока ее дух навеки заперт в ловушке – из-за того, что сделал ее муж.

– Все еще киснешь, девочка в маках? Я думал, ты из более крутого теста.

Я вскакиваю на ноги и дико оглядываюсь, сжимая в руке маленький нож. Потому что его голос – настоящий. Словно он стоит прямо за мной, нашептывает непристойности на ухо, как той ночью. И все же в голосе есть странное эхо – какой-то мягкий оттенок, будто он проходит сквозь плотную завесу.

Я осматриваю огород перед домом, тропинку, полускрытую изгородью, и поля, уходящие вдаль справа. Никого нет. Значит, голос Воланда – просто еще одна грань моего безумия. Я тяжело сажусь, пытаюсь сделать глубокий вдох… и не могу. Потому что с той ночи словно железный обруч стиснул мои ребра, не дает легким раскрыться. Каждый вдох – едва слышный всхлип.

Когда с тропинки доносится еще один голос, я готова закричать, просто чтобы заглушить мертвых. Но в последний миг осекаюсь, узнав нетерпеливые нотки Иды.

– Чеслава сказала, что поможет, но мазь не сработала, и я больше к ней не пойду. Хотя ты, если хочешь, иди.

Я хмурюсь и прячу нож в фартук. Когда две головы в платках появляются над изгородью, я с силой выдыхаю, пытаясь успокоиться.

– Нет, с меня тоже хватит. Мазь и мне не помогла, а курицу-то она взяла, – жалуется Оля, лучшая подруга Иды.

Когда две новобрачные открывают калитку, я уже достаточно спокойна, чтобы не закричать как стрига, – хотя очень хочется. Оля, младшая и попроще, спотыкается, увидев меня, а Ида коротко кивает и подходит уверенными, ровными шагами.

– Добрый вечер, девушки, – говорю я глухим спокойным голосом. Я еще не знаю, в чем дело, но догадываюсь из подслушанного разговора. Будет интересно.

– Здравствуй, Яга, – говорит Ида, бросая на меня вызывающий взгляд.

Я вздыхаю и встаю – не только из вежливости, но и чтобы принять вызов.

– Можно войти?

Я внимательно их изучаю. Всего луну назад я видела обеих, лежащих на спинах в траве – ноги широко раздвинуты, лица искажены неземным наслаждением. А теперь они примерные маленькие женушки: головы покрыты, платья достаточно длинные, чтобы прикрыть щиколотки. И у каждой в руках плетеная корзинка.

Именно это заставляет меня кивнуть. Потому что последний месяц я питалась в основном тем, что вырастила в огороде и собрала в лесу. И умираю от тоски по чему-то посытнее: маслу, сливкам или яйцам.

– Заходите.

Я следую за ними внутрь своей однокомнатной хижины. Девушки останавливаются у стола – дерево выскоблено до белизны.

Я киваю на табуреты, девушки садятся, ставят корзинки на колени и настороженно наблюдают за мной, словно я вот-вот отращу рога. Я вздыхаю, закатываю глаза и поворачиваюсь к полке, где храню травяные снадобья.

– Дай угадаю – зуд, жжение и неприятный запах? – спрашиваю я, беря два маленьких льняных мешочка. В такие я клала смесь нужных трав для Пшемыслава и передавала Богне. Теперь они ей больше не понадобятся.

– Да, – раздраженно бросает Ида.

Я оглядываюсь на нее через плечо. Она дарит мне неприятную, натянутую улыбку.

– Если бы мать не сказала, что это обычное дело после Купалы, я бы подумала, что ты нас прокляла. Ты же явно знала, что так будет.

Я хмыкаю, качая головой, беру два глиняных горшочка с сушеными травами, ставлю их на стол, а потом достаю ступку с пестиком.

– Конечно знала. Совет: не кладите еду туда, где ей не место, – говорю я, усмехаясь про себя.

И все же торжество оттого, что я была права, кажется пресным и выцветшим. Я бы с радостью поделилась позже этой историей с Богной, а без нее все словно зря. Я даже не чувствую желания утереть нос Иде теперь, когда ей нужна моя помощь. Борьба с ней осталась в прошлом. К тому же это бессмысленно – две девки спорят, у кого венок красивее. Так по-детски.

Ну да ладно. По крайней мере, сегодня поужинаю по-человечески.

Ида фыркает:

– Как будто ты сама этого не делала. Тот странник, который поймал твой венок, – он ел тебя так, словно с голоду умирал. Что ты положила для него между ног?

В это время я отмеряю в ступку сухой тысячелистник, и рука дергается. Я сглатываю, проверяю, не переложила ли, а потом добавляю сушеные цветы пастушьей сумки. Значит, Ида меня видела. Но она не видела Воланда в его истинном облике, только красивого мужчину, который поймал мой венок. И это к лучшему. Меньше всего мне нужно, чтобы люди судачили о том, что я легла с дьяволом.

– Ничего, – говорю я с горькой улыбкой. – Найди правильного мужчину, и он вылижет тебя и без меда. А теперь, девушки, что вы мне принесли?

Ида бросает на меня воинственный взгляд и отворачивает вышитую салфетку, скрывающую корзинку. У меня загораются глаза: там дюжина яиц, фляга медовухи, большой кусок ветчины и полбуханки хлеба. Такого свежего, что от него идет пар. В корзинке Оли – сливки и маленькая головка сыра, украшенная веточками розмарина. У ее родителей дюжина дойных коров, а мать славится тем, что делает лучший сыр в деревне.

– Этого хватит. – Я надменно киваю, чтобы скрыть, как у меня буквально слюнки текут. Устрою пир, достойный королевы. – Не могу поверить, что Чеслава потребовала курицу. Что за мазь она вам дала?

Оля взвизгивает и бросает на Иду испуганный взгляд. Ах да, она не знает, что я подслушала их разговор. Ида грубовато хлопает ее по спине.

– Она слышала, как мы говорили, когда подходили. Честное слово, Оля, учись доверять людям, ладно? Если бы Яга была ведьмой, она бы спасла Богну, они же дружили.

Кровь отливает от лица. О боги! Так вот что обо мне теперь говорят? Что я не могу быть ведьмой, потому что позволила лучшей подруге умереть? Мне правда стоит очнуться от оцепенения и обратить внимание на сплетни. Но правда в том, что я слишком разбита, слишком безумна, чтобы проводить время среди нормальных людей.

– Я не могла выйти из круга, – говорю я, и в горле саднит. – Почему вы ничего не сделали? Вы же были рядом, любая из вас могла его остановить.

Оля часто дышит, готовая сорваться с места. Глаза у нее круглые, полные ужаса. Ида это тоже замечает, морщится и хватает Олю за плечо:

– Ради Перуна, успокойся, дура.

И когда она убеждается, что подруга не сбежит, смотрит на меня – глаза яркие, уверенные.

– Никто ничего не сделал, потому что мы не знали, какой Пшемыслав на самом деле. А ты знала, не так ли? Мать сказала, что Богна приходила к тебе за травами, которые помогали держать его в спокойствии. Он же чуть не убил ее два года назад! И ты держала его на привязи с тех пор до этой проклятой Купалы. Вот почему мы здесь – в этом ты хороша.

Тошнота и вина бурлят в животе. Я проглатываю их, сосредоточиваясь на растирании трав в порошок.

– Можно и так сказать, – бормочу я, не глядя на Иду.

Она прочищает горло и ерзает на табурете, рассеянно оглядывая хижину.

– Так куда он делся? Тот странник? – нарушает неловкое молчание Оля. Голос у нее слегка дрожит.

– Наверное, не захотел оставаться после того, что случилось, – говорю я сквозь стиснутые зубы. В сотый раз желаю снова увидеть Воланда – хотя бы для того, чтобы раскроить ему голову. Как Пшемыслав раскроил голову Богне.

– Повезло тебе, – вздыхает Ида, и голос ее становится легким, дразнящим. – Ты получила все сливки, не выходя замуж.

Я замираю и резко поднимаю взгляд. Ида улыбается, обнажая ровные белые зубы. И все же в ее глазах целые озера гнева. Мы смотрим друг на друга, и через несколько мгновений она моргает, фыркает и начинает разглядывать свои ногти.

– Если услышите о ком-то… – начинаю я медленно. В горле так пересохло, что приходится прерваться и сглотнуть, чтобы продолжить говорить. – Если услышите о каком-нибудь мужчине, который… груб… с женой, скажите ей, чтобы пришла ко мне. Мой способ может не сработать, но… в основном работает.

Оля выглядит сбитой с толку. Но когда Ида поднимает взгляд, горькая улыбка на ее лице отражается и в глазах.

– Обязательно.

Не могу поверить, что именно Иде предложила держать мужа в узде так же, как помогала Богне. Ида мне не подруга. И все же вызывающий, надменный взгляд, который она бросает, не скрывает страха. Я знаю его. Видела в глазах моей подруги каждый раз, когда она приходила ко мне за новыми травами.

Я не должна предлагать помощь другой женщине. Не после того, что случилось в ночь на Купалу. Но слова вылетели прежде, чем я успела подумать. Потому что, если можно сделать хоть что-нибудь, я сделаю. Даже для Иды. И я даже не ошиблась с Пшемыславом: если бы не Воланд и его магия, мои травы сработали бы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Большинство исследователей считают, что Хорс – бог солнца, однако некоторые ученые рассматривают его как бога луны. Так, в словацких сказках и в фольклоре балтов упоминается божественная троица: Дажьбог (солнце), Хорс (луна) и Стрибог (ветер). – Примеч. пер.