Господин слепой Земли

I. О цветы, о цветы, о весна

Два мира: плотский и духовный

Во всех явленьях бытия

Нами разлучены условно —

Как неразлучные друзья.

На свете нету впечатленья,

Что тело знало бы одно,

Как все в природе, чувство зренья

Не только в нем заключено.

И прежде, чем открыть для света

Мирские, смертные глаза,

Нам нужно, чтобы чувство это

Познать сумела и душа.

из либретто “Иоланты” братьев Чайковских

Гийом

Две дюжины воинов в тяжёлых доспехах ехали медленно, в напряжённой тишине. В предрассветном холодном воздухе бряцало железо, храпели кони и скрипели колёса телеги, гружённой бомбардой. За лесом их уже ждал другой отряд, который говорил на чужом языке и также не имел гербов.

Один из воинов, что ехал на мощном кауром коне и носил кровавый пурпуэн, оглянулся назад, на земли, которые отряд покидал.

За крупами лошадей оставалась мёртвая пустыня с испещрённой трещинами, выродившейся землёй. Той, что он унаследовал. Той, что его предала.

И той, ради которой он вступил в чужую войну.

* * *

Водемон и Роберт

Пыль поднималась непроглядным облаком, оседала на нежные лепестки цветов, наклонившихся к дороге. Всадник в черном доспехе, с блестящими на заходящем солнце крыльями шлема, гнал вороного коня. Впереди мелькал, то пропадая, то снова выступая из завесы, серый в яблоках. Его наездник, заключённый в сияющие серебром латы и тёмно-зелёный плащ, венчанный золотыми лилиями, поднял забрало, сверкнул улыбкой преследователю и пришпорил коня.

Чернокрылый не собирался давать тому оторваться.

Всадники неслись мимо полей, на которых зрели робкие виноградные завязи, мимо сонных дворов с брехливыми псами и крестьян, что, разгибая спину, прикрывали глаза рукой и смотрели вслед двум чужеземцам. Им, прикованным к Земле, не дано было знать, что за всадниками на ветру вздымался багряный плащ грядущих бед.

Светлый всадник к тому времени уже взмылил коня и покрылся испариной сам. Весеннее солнце днями уже нещадно жарило, а по ночам луна ещё мучила холодом, от которого спасало только пламя костра. Он был вдали от дома уже несколько дней, сдерживаемый скоростью свиты, медлительностью телег, гружённых припасами, старой клячей интенданта. И с каждым часом яростная жила молодости всё сильнее взбухала во всаднике от нетерпения.

За несколько дней пути ему так и не довелось найти ни одного, даже самого глупого повода выпустить нетерпение. И вот, повод нашёлся сам.

Он оглянулся назад: чернокрылый нагонял, но не угрожающе, всё ещё оставляя между ними разрыв в несколько лошадиных корпусов. Светлый всадник бросил назад задорное:

— Будешь поддаваться — повешу!

И пустился вперёд ещё быстрее.

А чернокрылый равнодушно глянул на солнце, ныряющее за стены маленькой церкви на холме. Он знал, что пора было останавливаться на ночлег, дожидаться остальных. И заканчивать поддавки.

Если бы кто-то смотрел на чернокрылого и его коня в этот момент, он бы решил, что тот ему привиделся: конь рванул вперёд со скоростью стрелы, выпущенной из арбалета. Рассеялся образ, став чёрным росчерком, который обогнул светлого всадника, проскользнул по дороге вперёд, почти невидимый глазу, и остановился только во дворе церквушки, до полусмерти перепугав средних лет монаха в бурой тунике.

Он подскочил на месте, чуть не выдрав из священной земли целебные травы с корнями, испуганно уставился на чернокрылого. Тот, заметив его испуг, снял шлем. Под ним оказалось молодое, источенное ветрами суровое лицо. Оно, подобно трещинкам на камне, было покрыто щербинками шрамов. Под тёмными густыми бровями горели два глаза-малахита, серьёзные, но источающие тепло.

— Найдётся у тебя место ночлега для виконта, брат? — спросил он прямо.

Молодой монах оглядел пожаловавшего на двор господина, заметил глубокую зелень его глаз и тут же, до конца так и не поняв его статус, согнулся в поклоне:

— Конечно, сир. Виконт путешествует в одиночку?

Чернокрылый вскинул брови, потянулся к монаху заключённой в латы ладонью, и тот лишь пригнулся, словно готовился получить оплеуху, как на дворе появился, загорцевав на месте, второй конь.

— Что, Водемóн, уже титулами размахиваешь? — насмешливо спросил светлый всадник.

Водемон, который хотел лишь дотронуться до плеча монаха, тут же выпрямился, улыбнулся приезжему.

Он тоже снял шлем, и монах увидел бледное лицо, усыпанное родинками, длинный острый нос и тонкие черные брови, обрамляющие такие же зелёные, как у того, кого звали Водемоном, глаза. Именно они и сбили монаха с толку.

— Виконт Робéрт де Шаторéль, — представил своего господина Водемон.

Монах поспешно повернулся к нему, и, пока Водемон ловко спрыгивал с коня и принимал в руки шлем Роберта, бодро поклонился.

— Прошу прощения, что не признал, господин Шаторель.

— Пустое, — сказал Роберт. — Да и не господин я тебе.

Монах кивнул, растерянно улыбаясь. Впервые его скромную обитель, часовенку на границе трёх герцогств, осенила такая персона, как Роберт. За годы службы здесь монах уже привык вести мирную жизнь наедине с огородом и молитвословом, а теперь не знал, за что браться и как встречать такого гостя. Пусть не был он ему сиром, а земли эти на границе графства и двух герцогств одному Господину Земному принадлежали, но хватало в монахе толка, чтобы каждого из господ привечать. Он жил тут один и хорошо знал: когда война придёт в этот сад, силами виконта и таких же, как он, будут церковь отстаивать.

— А это мой шевалье, сиятельный Водемон из братства Чёрного крыла, — не без гордости в голосе представил Роберт.— Как тебя зовут, брат?

Он спросил это почти без паузы, между делом, когда сам слезал с коня. От помощи верного шевалье он отказался и спрыгнул на землю менее изящно, чем Водемон, явно не ожидая резко рухнувшей на его плечи тяжести доспеха.

— Тьерри́, — на выдохе отозвался монах.

Услышав имя монаха, Роберт громко хмыкнул, а Водемон поверх его плеча отправил Тьерри извиняющуюся улыбку.

— Наши люди подоспеют к темноте, но они смогут расположиться и в палатках снаружи. Келья нужна лишь виконту… — начал было Водемон, но Роберт перебил его выразительным кашлем:

— Не люблю спать на земле.

Тьерри быстро закивал, растерянно улыбаясь. Ему такое было ново: с детства монахов учили есть, спать и молиться на сырой земле или хотя бы глинобитном полу, веря, что тогда-то, измазанных в пыли грязнуль, Господин Земли точно их услышит и защитит.

Вопрос лишь в том, была ли в этой маленькой церквушке землистого цвета, поросшей вьюном и живущей силами одного монаха, хоть одна келья?

Водемон подхватил жеребцов под узды и вопросительно глянул на монаха. Тот сразу засуетился, принялся показывать двор, выгребать из покосившейся пристройки сено и помогать треножить коней.

— Куда путь держите? — спросил Тьерри между делом. Ему хотелось поговорить, утолить пылающее любопытство. Он служил здесь давно, соскучился по досужим разговорам и просто звуку голосов.

— В замок герцога Рене.

— Далеко вы отправились и в опасное время, — заметил Тьерри и впился взглядом в шрамы, как древесные корни, покрывающие руки Водемона: тот снял наруч, и принялся гладить по морде вороного. — Слышал, у границы опять неспокойно, вот-вот опять начнутся стычки.

— Да, — коротко ответил Водемон и глянул на Роберта, который начал было бороться с заклёпками на нагруднике, но быстро бросил это дело, скинул на землю подшлемник и встал, подставив бледное лицо рыжему солнцу. Его отросшие чёрные волосы прилипли к лицу и голове, а дыхание после гонки так и не выровнялось.

И вопреки этому, вопреки тому, как потрепал его господина всего день в седле, Водемон смотрел на Роберта, и ему казалось, что его господину по плечу что угодно.

Он сказал монаху:

— Мы едем эту войну остановить.

— Как думаешь, удастся соскочить? — со смехом в голосе спросил Роберт.

Они снова оторвались от свиты Роберта, подстегнули коней и рванули вперёд по дороге, чтобы выпустить прыть и ускорить утомительный путь. Их обнимали листвой, укрывали от жара и пьянили ароматами цветов богатые земли герцогства Люмерáн. Прежде Водемон слышал о зелёной роскоши провинции, о том, что нет её пышнее и краше, потому как именно тут упокоился сам Господин Земли. Но видел он такое впервые. Словно бы за каких-то пару дней они ускакали на два месяца вперёд, в самую середину яркого лета.

— Это политический брак, — сухо напомнил Водемон. — С такого не «соскакивают».

Роберту после скромного, но тёплого приема в Церкви Господина Земли, сна на узких полатях и водянистой каши на обед, видно, уже хотелось найти других приключений, поярче и поудалистее.

— Не хочу я всей этой суеты, на деве незнакомой жениться... — заговорил Роберт неожиданно серьёзно. Помолчал и добавил совсем уж неожиданное для Водемона:

— Хочу с тобой поездить, мир повидать.

Водемон улыбнулся, но того не было видно за опущенным забралом.

— Только ночевать мы будем на постоялых дворах, а не… — начал Роберт, но Водемон мрачно прервал его паясничество:

— Если мы нарушим наказ маркграфини, она нам головы оторвёт и вместо них лошадиные зады приладит.

Роберт рассмеялся заливисто, и ему завторила птица из бора.

— В самом деле, разве кто, кроме нас, разницу заметит?

Водемон покачал головой. Если Роберта маркграфиня Шаторель растила как редкий и капризный цветок, с бдительностью садовника глядя за каждым изменением в его болезненном лице и впервые за всю жизнь непреклонно потребовав у него лишь одного — женитьбы, то Водемон получал от неё лишь пренебрежительные взгляды и омерзение. Когда умер маркграф, чтобы не злить маркграфиню лишний раз, Водемон слился со стенами замка, стал тенью Роберта, следовал за ним след в след, охраняя того, кому одним лишь рождением принёс клятву, и избегая той, кому эта связь претила.

— Господа, вы бы потише свой побег обсуждали.

Между конями Роберта и Водемона втиснулась худющая кобылка интенданта Дитриха, рыжеусого и рябого, с сияющей на солнце лысиной.

— А то, боюсь, придётся вас, горячих голов, к себе привязывать.

Он говорил без злобы и без угрозы, с шутливостью старшего родственника, с которой наставлял обоих с детства. Водемон учтиво промолчал, а Роберт ухмыльнулся и вскинул брови:

— Куда мы без тебя, дедушка Дитрих!

— Я вам дам за дедушку! — хмыкнул Дитрих и начал, поначалу обращаясь к обоим, а закончил — только глядя на Водемона, — вы оба… да ты мне в сыновья годишься, сопля!

— И рад бы быть сыном такого достойного мужа, — уверил Водемон, но быстро оборвал фразу, глянул на Роберта коротко и отвернулся.

Дитрих тоже смолк, стал глядеть на всходящие поля, которые скользили мимо них. Не уловил общего смятения только Роберт: он начал болтать что-то о своей матушке да о том, что такого можно было найти в этой Иоланте, что он не видывал уже в других женщинах; что этакого в ней так понадобилось герцогине да как скоро им нужно будет возвращаться, надолго ли задержит их у себя старик Рене?

Он бы хотел вернуться в Шаторель длинным путём и уже не единожды говорил об этом без утаек. То он замечал, что читал, будто река Эстара в это время года особенно живописна, то припоминал поле золотых лилий, раскинувшееся в сердце Люмерана, то грезил хотя бы издалека увидеть Цитадель, растущую из воды мрачной громадой. Говорил о ней и всё поглядывал на Водемона, как Роберту казалось, незаметно: изъявит ли желание взглянуть на гнездо, из которого выпорхнул?

А Водемон слушал господина вполуха. Он уже знал, какие тяготы бередят душу Роберта, и, если уж честно, тяготы эти со вчерашнего вечера, когда робкий монах лихо подливал им прошлогодний кагор и жадно впитывал чужой разговор, не сменились. И был бы он рад послушать Роберта и второй раз, и десятый, различать лёгкую хрипоту в его звонком и текучем, как горный ручей, голосе, который, стоило только чему-то пойти наперекор желаниям виконта, щетинился ледяной крошкой, складывался в острый клинок.

Но что-то глубоко внутри под чёрным доспехом, стёганкой и нижней рубахой сжималось в тяжёлый кусок металла и колошматило по рёбрам.

И вскоре он понял, почему.

Сначала заметить их было трудно: на фоне темнеющего леса стояла дюжина всадников в доспехах из тёмного металла. Воины выступили из листвы и споро зашагали к дороге, чтобы преградить Водемону и Роберту путь.

Дитрих заметил их одновременно с Водемоном, они переглянулись. Шевалье опустил забрало, проверил, легко ли выходит из простых кожаных ножен верный меч.

От Роберта это не скрылось. Он оборвал свой рассказ, слеповато вгляделся в остановившихся на дороге всадников, растерянно оглянулся на Водемона.

— Надевай шлем, — велел тот.

Роберт коротко кивнул и принялся непослушными пальцами отстёгивать ремни на седельных сумках. Ему попытался помочь, привстав из седла, Дитрих, но толку от того было мало. В итоге взвездённый Роберт прогнал его обратно к остальной свите, чтобы он их предупредил.

Дитрих недовольно скривился, но всё же и вправду отправился назад, бросая на оставленных им Роберта и Водемона торопливые мрачные взгляды.

— Откуда они, Водемон? — спросил Роберт, вглядываясь вперёд.

Война не дошла до этих земель, обе стороны осаждали границы, а богатый Люмеран для шайки разбойников мог бы показаться лакомым кусочком. Но всё же издалека точно сказать об их намерениях было трудно: они не доставали оружие, не преграждали дорогу телегами, а вышли открыто, просто стояли и ждали.

— Не знаю, — отозвался Водемон.

Роберт кивнул:

— Говорить буду я.

Вопрос «нужно ли с ними говорить?» Водемон задать не успел, потому что Роберт повернулся к нему и приказал ледяным, уже совсем не дружеским голосом:

— А ты будешь прямо за мной. Делать то, что умеешь отлично. Быть моим грозным шевалье, зыркать на них и держать ладонь на эфесе меча. Ясно?

— Да, сир.

Роберт хмыкнул и пришпорил коня, чтобы тот затрусил быстрее. Водемон старался не отставать от него больше, чем на полкорпуса, и внимательно приглядывался к оружию, висящему на поясах всадников.

Ни один из них не держал при себе копья, а для сражения на коротких мечах и дубинках им всё же пришлось бы спешиться. Для Водемона и Роберта это значило, что пока незнакомцы не полезут из сёдел, они безобидны.

Сам Водемон уже почти по привычке сжимал эфес полутораручного меча, обманчиво холодного и тихого, но готового зверем выскользнуть из ножен, чтобы защитить Роберта хоть от самого Господина Земли.

Роберт же начал беседу первым:

— Мессиры, приветствую вас!

Водемон остановился позади. Всадники переглядывались между собой, но ни один спешиваться не собирался.

— Позвольте представиться, я — виконт Роберт, сын маркграфа Шатореля.

Роберт поднял забрало, а Водемону только и осталось, что проглотить своё недовольство.

Один из всадников, в глухом бацинете1[1], пробасил:

— Так он же помер.

Водемон видел по одной спине Роберта, что лицо его невольно скривилось.

— Вы правы, мессир, преставился осенью, — сладким голосом ответил Роберт.

— И что, правда, будто у вас там теперь маркграфиня заглавная? — спросил другой всадник, и по его голосу Водемон понял: тот был совсем мальчишкой, даром что ввысь вымахал, а точно младше их с Робертом лет на семь.

Его ткнули в бок рукоятью меча, и Водемон среагировал тут же: вытащил клинок из ножен на добрую треть, готовый к атаке и защите. Однако всадник в бацинете быстро заговорил, поднимая ладони в мирном жесте:

— Мы без дурных дум! Хотели лишь узнать…

— Вы преградили путь мне и моим спутникам, — доброжелательно заметил Роберт, еле заметным жестом указывая Водемону скрыть клинок. — Вскоре здесь будет моя свита, и нам нужна вся дорога, а не щель между вашими крупами.

Всадники молчали несколько мгновений, пока первым не заговорил тот, что был в бацинете:

— Простите за дерзость, а куда мессир виконт направляется? Может, нам по пути?

— Мессир виконт направляется в замок герцога Рене, господина этой земли.

Один из всадников что то шепнул другому, третий на эти слова повернул голову от кромки леса, к которой до сих пор было обращено всё его внимание, к Роберту. Водемону нестерпимо хотелось вмешаться в разговор, но он не смел.

— Вас что-то ещё интересует? — с нажимом спросил Роберт, и в его словах за деланной доброжелательностью сверкнула металлом угроза. — Могу и я поприветствовать вашего господина?

Тут всадники смешались окончательно: посыпались шепотки, переглядки и неловкие прикосновения пальцев к местам, где могли бы быть вышиты гербы рода на их сюрко. Но ни накидок, ни плащей на них не было: голый безгосподный металл, в каком идут на разбой.

Роберт заметил это раньше Водемона, и потому приберёг замечание напоследок. И как-то так вышло, что часто Водемон наблюдал в разговорах Роберта: всё кончилось без угроз и насилия. Всалдники потупили взгляды, и кони расступились, пропустили вперёд виконта, шевалье, в затем и Дитриха, ведущего за собой телеги и свиту.

Всадники молчали, не двигались, пропуская их. Даже чудного старика с чёрными глазами, кожей землистого цвета, одетого как королевский шатёр и зовущегося Аль-Рази, проводили только изумлёнными взглядами.

— Как думаешь, они пойдут за нами? — спросил Роберт чуть позже, когда их скрыл от этой шайки буйно цветущий холм.

— Не знаю, — признался Водемон. — Но я глаз теперь с горизонта не спущу.

— Тогда доверяю тыл тебе, — улыбнулся Роберт, снимая шлем. Черные волосы высыпались из подшлемника, легли на плечи. — Друг.

Именно в такие моменты Водемон только и мог почувствовать счастье. Потому что у его службы была лишь одна цель, и она стоила любых усилий.

Водемон шлема не снял, но тоже улыбнулся. Он прикроет.

II. При ней нельзя упоминать о свете

Водемон и Роберт

Замок герцога Рене показался среди цветочных полей и зелёных рощиц лишь на следующий день. Он рос, как громадное древо с тремя толстыми ветвями-эркерами и стволом-данжоном, уцепившись корнями за горный карниз, неприступный с одной стороны и защищённый рукотворным рвом с другой. Из его русла рушилась, с высоты в два десятка туазов, и разбивалась о камни, отмирая белой пеной, река.

Роберт присвистнул:

— Да уж, такой замок даже если захочешь — не возьмёшь…

Водемон проглотил замечание о том, что брать его незачем и некому — ни один враг, даже корона Кастеры, не способны зайти в земли Террельена так далеко. А если замок герцога Рене всё же кому-то приглянется, то его жителям останется лишь бросаться с водопада вниз.

— А красиво, да?

— Красиво, — согласился Водемон.

— В наших землях бы так не построили…

— В приграничных марках надо ставить пользу выше красоты.

— Это тебе в ордене про твою рожу говорили? — усмехнулся Роберт, и по его выражению лица Водемон тут же понял, что он не ссориться с ним хочет, а просто шутит, разгоняет тоску. Роберт тем временем состроил умное лицо, указал пальцем в землю, как бы обращаясь к знаниям Господина Земли, и глубокомысленно изрёк:

— Запомни, мой друг, красота важна все-гда!

— Это в твоих книгах так написали? — с улыбкой вернул нападку Водемон.

— И ты бы эту истину знал, коли читать умел.

Водемона учили читать, и оба о том знали. В него вбили азбуку ударами прута по вязнущим в пропусках между словами пальцам, и учение это пусть и дало свои плоды, но навсегда отвратило Водемона от их вкуса. И когда жадный до приключений — хотя бы среди страниц — Роберт подсовывал ему очередную книгу в кожаном переплёте, Водемон лишь находил силы пролистать её, рассмотреть причудливые узоры и миниатюры, оставленные писцом. Однако ни одного чтения он, выйдя из Цитадели Чёрного крыла, так и не закончил. Лишь слушал иногда, как негромко читает вслух сам Роберт.

— Замок-то пусть красивый, но не такой уж большой, — протянул Роберт, пока Водемон призадумался о своём. — Должна же найтись там хотя бы бадья, правда? И парочка мыльщиц?

— Ты свататься приехал, помнишь? — усмехнулся Водемон.

— Какая мерзость, почтенный шевалье, о чём ты только думаешь! Я лишь о помывке после четырёх дней в седле мечтать и могу! — возмутился Роберт. — Я слезу с этой клячи, а мой зад от неё ещё отскабливать придётся, вот девицы и помогут! Не то чтобы ещё что-то... Свататься!..

Вопреки угрозам виконта, зад его остался на месте. А приближение тёплой воды, мягкой постели и горячей еды пробудила в Роберте новые силы, и, пока они ждали свиту у подножия горы, на раскатанной, но крутой и сыпучей дороге, он гарцевал на Фьорде вокруг сонно пожёвывающего траву Мореля, и пересказывал Водемону очередную книгу.

Вверх пошли тяжелее, взмокли и кони, и всадники, и когда из-за каменных насыпей показались соломенные пристройки, приникшие к берегу замкового рва, Роберт сорвался в галоп. Едва не столкнувшись с телегой, перегородившей ворота, он резко затормозил, споро выпрыгнул из седла, будто позабыв о весе доспеха, и рванул к сонному стражнику. Тот тем временем уже четвертый раз пытался пересчитать ящики на телеге.

— Это замок герцога Рене? — спросил Роберт ровно тогда, когда его наконец нагнал Водемон.

— А кто такись будете? — щурясь да продолжая держать согнутыми пальцы за пересчитанные ящики, спросил стражник.

— Те, кто не прочь умыться и поесть с дороги, — выдохнул Роберт, не улыбаясь, а скалясь от усталости.

И хоть Водемон разделял его чувства, говорить дальше Роберту он не позволил. Коротко представился и велел доложить герцогу об их прибытии. Только услышав это и хорошенько разглядев доспехи, стражник низко поклонился и, так и не распрямив пальцы, метнулся за ворота. Он позабыл и о телеге, и о мужике, который сидел на ней, и теперь крыл нерадивого самыми грязными словами.

Роберт на него шикнул — и он замолчал.

К моменту, когда за телегой выстроилась вереницей свита виконта, из-за ворот появился приземистый и усатый мужчина в белом пурпуэне с вышитым на груди золотым ключом. Он назвался кастеляном, стал разбрасывать по сторонам короткие приказы, сообщил, что герцог прибудет к ужину, указал, куда отвести коней, а сам, учтиво переговариваясь с Робертом, повёл его за внутренние стены.

Вокруг расцветала беспорядочная суета, а вслед за кастеляном принялся раздавать указы и Дитрих. Оставшись и без господина, и без дела, Водемон подхватил их с виконтом коней под уздцы и направился к просторной конюшне.

Вблизи замок герцога Рене и в самом деле оказался небольшим, но построен он был на совесть: каменные наружные стены заключали в кольцо ещё более высокие внутренние, с несколькими эркерами на углах. В их окнах и снизу получалось разглядеть разноцветье ярких витражей. А сверху на всё это, щурясь бойницами, взирала громада главного донжона.

Пока Водемон распрягал жеребцов, размышлял, что замок этот герцог Рене строил не для укрепления феода — стоял он посреди цветочных полей, далеко от границы герцогства, и ни одного злопыхателя на сотни лье здесь, в глуши, и днём с огнём не удалось бы сыскать. Может, он хранил здесь что-то? Но зачем же тогда встречу Роберта с Иолантой назначили именно в этом пределе?

— Мессир… — послышался откуда-то снизу тоненький голосок. Водемон расстегнул ремень, стащил с Мореля седло и обернулся. Перед ним стоял худенький мальчишка с веснушками на носу и чёрной щелью меж передних зубов.

— Повзолите мне… — промямлил он, протягивая руки вперёд.

— А удержишь? — с улыбкой спросил Водемон.

— Удержу! — огрызнулся мальчишка, а потом спешно, полушёпотом, опустив глаза в землю, добавил, — Мессир.

Водемон передал ему седло, и мальчишка в самом деле выдержал. Метнулся в глубину конюшни, чтобы уложить поклажу, схватил щётки и с горящими глазами взялся распрягать Фьорда, коня Роберта.

— Вы шевалье, да, мессир? — спросил он после того, как отправил на доспех Водемона несколько пристальных взглядов.

— Да, виконту служу, — рассеянно ответил Водемон, глядя на ворота и внутреннюю стену и гадая, пустят ли его к господскому жилью.

— Я тоже хочу стать шевалье, — осмелел тем временем мальчишка. — Пойду в экюйе, буду копить на первый меч! Герцог всяко меня возьмёт, раз уж даже девиц не чурается…

— Девиц? — удивился Водемон и снова повернулся к мальчишке.

Тот смешался, сжал губы в тонкую полоску и скрылся от Водемона за крупом Мореля.