Господин слепой Земли

— Извините, мне конюший и так говорит, что я вечно болтаю… — промямлил он.

Водемон вздохнул, подхватил оставленные на ограде седельные сумки и перекинул их через плечо. Обошёл Мореля так, чтобы увидеть мальчишку.

— Как тебя звать? — спросил Водемон.

— Жан, мессир, — отозвался тот, проходя ловкими пальцами по гриве Фьорда.

— Присмотри за ним, Жан, — сказал Водемон, коротко кивнув в сторону Мореля. — Он пусть небольшой, но немного своенравный.

Жан сначала нахмурился, не сообразив, чего знатному мессиру от него надо, а потом увидел в ладони Водемона серебряный. У Жана попунцовели уши, он сперва замер, но, обдумав, всё же умыкнул монету и заговорщически кивнул.

Водемона отправили за внутренние ворота. Одному из стражников кастелян даже указал проводить его к господину, и стражник, поклонившись, хотел забрать у Водемона седельные сумки. Но тот ему не позволил, и его повели к каменным покоям, выстроенным в стороне от донжона. Пока они проходили мимо колодца и кухонь, в которых суетились слуги, готовясь к вечернему пиру, Водемон успел разглядеть за оградой скрытый в тени стены сад. От него шёл такой густой цветочный дух, что у Водемона зачесался нос.

Но сад быстро скрылся с его глаз, его проводили до пристроек, велели подняться на второй этаж и пройти в самую правую спальню. Водемон осторожно протиснулся в узкий коридор, отворил дверь и тут же увидел Роберта.

Тот сидел к нему спиной, в бадье, поставленной у раскрытого окна, и от ароматной воды, в которую Аль-Рази уже добавил травяной сбор для Роберта, вверх поднимался пар. Худые ноги виконта лежали на бортике, а чёрные волосы свисали вниз до самого пола, когда он запрокинул голову назад, чтобы увидеть вошедшего.

— Я надеялся, мыльщицы пришли, а это просто ты… — протянул Роберт.

Водемон молча шагнул в покои с зелёным растительным узором на стенах, сундуком, умывальником, столом и двумя кроватями, на которых лежали в беспорядке части доспеха виконта. Шевалье сгрузил седельные сумки и принялся собирать доспех в сундук, раздумывая, как же сильно Роберт хотел умыться, что справился с этим в одиночку да ещё так споро.

— Нас ждут к ужину, — заговорил Роберт снова. Нырнул в горячую воду с головой, утёр лицо, откинул мокрые волосы назад и повернулся к Водемону:

— Я тут справлюсь без тебя, если что. Дитрих за стеной, а ты иди погуляй. Тебе же нравятся крепости.

— Уверен? — с сомнением спросил Водемон, протирая от пота и дорожной пыли нагрудник.

— Иди уже! — погнал его Роберт. Ещё бы и в спину затолкал, если б не поленился вылезать из горячей воды. — Во-первых, нас не разоружили, меч при мне, нечего бояться. А во-вторых… я что, брэ без тебя не вздену?!

Водемон знал, что взденет, и не только брэ, но почему-то не хотел оставлять виконта в незнакомом замке. Думал остаться под дверью или сесть снаружи, возле окон, но получил вдогонку:

— И сам иди умойся где-нибудь, пахнешь, как хряк! Таких на герцогские ужины не ждут!

Вот и пришлось спускаться вниз, к колодцу, и просить у служанки бадейку или ковш. Она почему-то смутилась, отдала ему ведро и тут же принесла из кухни чистых тряпиц, а потом, заглядывая ему в глаза, попросила, как закончит, всё вернуть. Водемон согласился, снял рубаху, набрал ведро с водой и, поймав несколько внимательных женских взглядов, решил умыться в сторонке.

Под дружное хихиканье служанок, на ходу пытаясь прикинуть, что с его лицом или одеждой может быть не так, раз они столь веселы, Водемон завернул за стены кухни и остановился у садовой оградки. Тут, прислонившись к увитому лозами дереву, стояла лавка, на которой сподручнее всего получилось бы умыться.

И быстро стало понятно, что не так было с его лицом: на чистой ткани оставались чёрные и серые разводы, будто за последний день в пути Водемон не только не опускал забрала, но и всю дорогу прокладывал лицом, свесившись с лошади. В отличие от него, Роберт, который, напротив, только и норовил стащить шлем, остался внешне чист и свеж: то была плата Водемона за ношение вороного доспеха.

В путь они собирались в спешке, всего за пару дней: было ясно, что маркграфиня Бланка вела переписку с герцогом Рене уже давно, и Дитрих ещё заранее стал снаряжать телегу, только вот от самого Роберта это держали в секрете. Никто не говорил и Водемону, опасаясь, что преданность шевалье нарушит планы господ. И так, ошеломлённый вестями о венчании с вечера, уже утром Роберт трясся в седле, а Водемон, готовый к долгу всегда, оказался готов чуть менее, чем обычно: его доспех приезжий кузнец из Цитадели поворонил всего пару дней назад, и по-хорошему железу бы ещё пару дней постоять в темноте и прохладе, чтобы не мазать чернотой кожу и плащ.

Но этого времени у них не оказалось.

Обычной водой чернота сходила, но неохотно, и кожу приходилось растирать до боли. Руки и грудь ему удалось отмыть, став вместо чёрного красными, а вот с лицом дело шло хуже: в отражении на грязной воде не удавалось разглядеть. Водемон думал сходить на кухню и попросить у кухарок блюдо, в которое он бы мог смотреться, но что-то в глубине сада резко привлекло его взгляд.

Там, в сени кустов, робко приоткрывающих бутоны навстречу первым тёплым дням, сидели две мадемуазели. Они сидели, держась за руки, склонив друг к другу головы, как две лилии. Обе были одеты в дорогие котарди со шнуровкой.

Первая, с широкой грудью, крепкими руками и длинными смоляными волосами, которые стелились по её плечам чёрными ручьями, что-то говорила второй. Отсюда Водемон не мог разглядеть её лица, полуповёрнутого к тонкой и нежной, как цветок, мадемуазели в жемчужном котарди, светлокожей, тонкой и лёгкой, будто стебель. Ветер поигрывал её золотыми волосами, и она что-то отвечала первой, но не поворачивала к ней лица, глядела прямо и почти не двигалась, будто только очнулась от полусна, как и вся земля вокруг. Это, без сомнений, была мадемуазель Иоланта.

Внезапно темноволосая заметила незваного гостя. Она, мягким жестом отстранив Иоланту, вскочила на ноги, махнула ладонью возле пояса, будто пытаясь там что-то нащупать, шагнула вперёд и спросила громким грудным голосом:

— Кто такой?!

Водемон не растерялся, бросил тряпку под ноги и низко поклонился на месте.

— Приношу глубочайшие извинения! Я шевалье виконта Роберта де Шаторель, только прибывшего в замок. Моё имя — Водемон. Искал, где умыться, не умышлял нарушать покой мадемуазелей.

Темноволосая сдвинула брови, пригляделась к Водемону и поклонилась в ответ:

— Рада приветствовать, шевалье Водемон. Перед тобой, — она указала рукой на госпожу, — мадемуазель Иоланта, дочь герцога Рене. Этот сад — запретное место, и здесь никому, кроме господ, бывать не следует.

Компаньонка Иоланты говорила громко, голос её хлестал кнутом, и в фигуре её виделась мощь, готовность броситься в случае чего, чтобы защитить хрупкую госпожу. Осознав, что госпожи могли подумать, будто он, притаившись, за ними наблюдал, Водемон чуть не загорелся на месте от стыда.

— Прошу меня простить, — растерянно повторил Водемон, поклонился ещё раз, подхватил ведро и тряпицу, вылил воду под куст и поспешил обратно к кухням.

Покои герцога Рене находились в одном из эркеров и ибы просторнымы, если бы в них длинный дубовый стол не окружали ящики, сундуки и шкафы так, будто не нашлось ни единого места, где в целом замке это ещё можно было бы хранить.

Тяжёлые тёмные ковры скрадывали шаги, в воздухе кружилась пыль, переливающаяся цветами от витража. Мягкий свет от него ложился плащом на плечи сидящего перед ним герцога.

Через витраж, выложенный множеством ярких стёклышек, глядел на своих детей замутнённым взглядом зелёных глаз сам Господин Земли, высокий и плечистый, одетый в изумрудную тунику. Герцог дошептал в сложенные ладони слова, встал с одного колена и повернулся лицом к Роберту и Водемону.

Он оказался удивительно некрасив для своего положения. На его круглом лице срослись почти в одну полосу насупленные брови, под усталыми, покрасневшими глазами на бледной коже виднелись вены, а широкий подбородок делил надвое грубый рубец. Так Водемон и понял, чем они с герцогом похожи, да только всё равно не знал, как с ним держаться.

Герцог Рене взглянул на Роберта почти враждебно, с тяжестью в движениях и болью, отразившейся на лице, сел за стол, опустил руки на разложенные на столе книги и сцепил пальцы в замок. Поднял глаза на гостей снова и неожиданно улыбнулся.

— Рад приветствовать вас, виконт де Шаторель. Да зацветёт под твоими ногами Земля.

Роберт вежливо склонился. Водемон, как ему полагалось, наклонился куда ниже.

— Зацветёт и под вашими. Рад познакомиться и с вами, герцог, — улыбнулся Роберт.

— Присаживайся, — велел Рене, указывая на строгое деревянное кресло, стоящее по другую сторону стола.

Роберт не отказался, сел. Водемон остался стоять у двери.

— Как дорога, добрались без происшествий?

— Дорога прямая, добрались, — ответил Роберт.

Рене хмыкнул неучтивости гостя, но промолчал. Роберт же, скопив за несколько дней пути порядком яда, продолжать расшаркивания не был намерен.

— И что же такого в вашей дочери, что я непременно должен отдать ей руку и сердце? — прямо спросил он, вооружившись коронной зубастой улыбкой. — Умна она, может, как сотня монахов, или поёт лучше, чем в большой опере?

Герцог Рене сидел за столом, глядел на Роберта и пожёвывал нижнюю губу. Даже Водемону захотелось разок пихнуть господина под рёбра.

— Я знаю, что наша с ней свадьба принесёт выгоды обеим сторонам. Матушка мне подробностей не рассказала, так что ответьте мне вы, герцог Рене. — Роберт попытался сложить руки на груди, но доспех помешал ему, беспокойная ладонь ухватилась за эфес меча. — Что же в ней такого?

— Сир Роберт, — предупреждающе протянул Водемон от двери. Но никто в его сторону и головы не повернул. Роберт только шикнул на шевалье.

— Она моя дочь, — устало проговорил герцог Рене. Поднял со стола золотой кубок, медленно глотнул вина. — Для меня она, ясно, светлее всех, как ты светлее других для маркграфини Шаторель.

Герцог Рене коротко взглянул на Водемона, и тот пошатнулся от неожиданности. Рене продолжил:

— А, значит, не мне и говорить, чем она прекрасна. Потому что для меня — всем.

Роберт продолжал улыбаться, выжидал, что ещё герцог скажет про дочь.

— Лишь она родилась, а я уже знал, что она станет пешкой в чьей-то партии, пусть даже партию эту будут играть на пару дворов и блохастых дворняг, — спокойно добавил герцог Рене. — Такова роль всех дочерей, не правда ли? И я решил, что всем будет проще, если пешка и впрямь окажется пешкой. Что если она не будет знать о том, что, дойдя до края доски, может обернуться королевой.

Герцог Рене выглядел печальным. Водемон читал в его глазах грусть. Неужели, даже за безопасность своих земель он не хотел отдавать дочь?

Роберт улыбнулся, будто бы его такой ответ устроил.

— Значит, знакомиться мне с ней надо, чтобы самому убедиться, — решил Роберт. Наклонил голову в задумчивости, добавил:

— Я хочу быть с вами честен, герцог Рене. Меня тоже втянули в это не по моей воле, и я бы нашёл вместо женитьбы множество других дел. Но раз судьба распорядилась так, я бежать не стану. Иоланта будет со мной в безопасности и спокойствии.

Вместо «судьба» стоило бы сказать «матушка».

Водемон глядел на лицо Роберта, но не мог прочитать, что он прятал за словами. Не смирился со своим положением уж точно, но что тогда? Задумал что-то?

— Это — то немногое, что я хотел бы ей пожелать, — тепло улыбнулся Рене. — Значит, так тому и быть.

Герцог Рене махнул ладонью пажу у двери:

— Позови Бригитту.

До сих пор скучавший юнец лет четырнадцати кивнул и опрометью бросился за дверь. Из прохода было слышно, как гулко отзывался на его быстрые шаги камень.

— Сама мадемуазель Иоланта к нам присоединиться не изволит? — спросил Роберт.

— Она уже ждёт в зале. Можете представиться, сейчас тебя проводят.

Роберт держал лицо, улыбался мягко и вежливо, и одному мне на всей земле было ведомо, чего ему это стоило.

Вскоре вместо Бригитты в покои вошёл худой и высокий шевалье в полном доспехе из светлого, почти белого металла, который Водемону раньше видеть не приходилось. Поверх наплечников струились отрезы лёгкой белой ткани с гербовым ключом, а явно юное лицо закрывало глухое забрало. Шевалье молча поклонился герцогу Рене, затем Роберту и жестом велел следовать за ним.

Роберт ухмыльнулся, явно посчитав манеры шевалье причудливыми, но не сказал ни слова. Глянул на Водемона и последовал за молчаливым шевалье, быстро исчезнувшим в проходе. Вслед за Робертом отступил от стены Водемон, поклонился герцогу и проговорил из поклона:

— Если мой господин вас огорчил, прошу простить его, он устал с дороги.

— Не дорос ещё ты меня о чем-то просить, тем более за своего господина. — Хмыкнул Рене и посмотрел на Водемона внимательно маленькими умными глазами. — Лучше скажи, откуда ты у него такой взялся? Невоспитанный, своевольный... Восторг!

— Я могу быть почтителен меньше меры, признаюсь… — Водемон помедлил, раздумывая, какая причина здесь пришлась бы кстати и не бросила на Роберта тень. — Потому что мы братья по оружию.

— Ты меня за глупца не держи, шевалье. Вижу я, что виконт Шаторель — мечник, может, и умелый, но доспех его битвы не видел, а носит он его с лицом, будто сейчас переломится. А ты… и этот крылатый шлем… — Герцог Рене цокнул языком, сделал глоток из кубка и снова глянул на Водемона поверх золочёного ободка. — Ну да ваши секреты — ваши секреты. Поспеши лучше за господином своим.

Водемон низко поклонился герцогу, повернулся к двери и только тогда услышал тихое:

— Как коршуны…

Водемон озадаченно повернулся обратно к герцогу Рене. Тот, заметив, что привлёк внимание, заговорил вкрадчиво, тихо, почти шёпотом:

— Пока о моей дочери никто не знал, никому и земли мои не были нужны. Но что теперь задумала маркграфиня Шаторель, и слепому будет ясно.

Водемон застыл, ожидая, не продолжит ли герцог говорить. Повернулся к нему всем корпусом, почтительно опустил глаза в пол.

— Она, если можно так сказать, символ, семя Господина Земли. Не знаю, за что он проклял так мою кровь, но если Иоланта войдёт в силу, то может как растить поля взмахом руки, так и дробить кости корнями деревьев. Только она о том не знает. И вдобавок она слепа, ведома. Слаба. Теперь понимаешь, на что твои господа позарились?

Водемон коротко кивнул.

— Посмотри на меня, шевалье, — не приказал, скорее попросил герцог Рене. Водемон оторвал взгляд от загнувшегося уголка ковра и встретился со светлыми усталыми глазами. — Я потому именно тебе говорю об этом. Если Роберт не знает, есть ещё шанс, что он отнесётся к ней не как к инструменту, понимаешь?

Герцог Рене всмотрелся в лицо Водемона, но, очевидно, не нашёл в нём того, что желал обнаружить. Он махнул рукой:

— Не могу я тебе приказать держать секреты от твоего господина. Но хотя бы дай ему время, прошу.

Водемон чувствовал, будто занимает чужое место. И будто слова эти Рене должен был бы говорить самому Роберту, не таить от него секретов, но просить отнестись к диковинной дочери с почтением, которое она заслуживает. Вместо этого он, шевалье с прорехой в родословной и кошеле, одним чудом попавший в Чёрный орден и прошедший лучшую рыцарскую школу на континенте, стоял перед герцогом и крал слова Роберта, которому поклялся служить мечом и духом.

— Ступай, шевалье. Но не забудь мои слова.

На деревянных ногах Водемон вышел из покоев герцога Рене. И в душе его пылало знание: он должен рассказать обо всём Роберту.

Вот только смог сделать это он нескоро.

Ужин был медленным и тихим. К столу подали ягнёнка, который блестел в золотистом свете зажаристыми боками, и вино. Плодовые горы лежали на серебряных подносах. В гулком зале пахло замковой сыростью, высокие своды освещала коптящая свечами люстра, а под ногами шуршало сено.

Водемона тоже пригласили к столу (оказалось, что именно это имел в виду Роберт, веля ему умыться), и он, одетый вместо лат в один гамбезон, будто и вовсе голый, молча сидел подле виконта, особо не слушая бесед, но внимательно глядя по сторонам.

Напротив них, рядом с отцом, сидела Иоланта. Она мало говорила, двигалась, будто в медленном танце, не поднимая головы. Герцог Рене ухаживал за ней, незаметными прикосновениями направлял её маленькие ладони к кубку или плошке, и она следовала его указам, ловко орудуя приборами. А за её спиной, сливаясь со стеной, стоял воин с ключом на рукавах.

Он молчал, не двигался, будто был неживым, и к стене прислонили ещё один полный доспех на подставке. Герцог Рене, видимо, считал занятным держать свои латы на виду, а не в сундуках, и Водемону было трудно представить, сколько труда замковых слуг уходило на то, чтобы ухаживать за ними. Пока он думал об этом, лишь пару раз смог заметить, как молчаливый страж переносил вес с одной ноги на другую и легонько шевелил пальцами рук, затёкшими без движения.

Для Водемона это значило одно — воин очень и очень вынослив. У Водемона самого начинали ныть плечи, стоило ему только подумать о том, чтобы так долго без движения стоять в полном доспехе, да ещё с опущенным забралом. Но он сидел за столом с господами, и это наводило на мысль: стоит ли защитник так только из долга? Или было что-то ещё, что унижало его положение здесь? Кем он был, раз, пренебрегая, не пуская за стол, Рене доверял ему самое ценное — ярым защитником или презренным отбросом?

А ещё Водемон смотрел на Иоланту.

Почему-то ему трудно было отвести от нее взгляд, и он упорно скользил по её рукам, сияющему бледностью лицу, светлым прядям, выпадающим из причёски на шею. Он хотел, как бы это ни показалось грубо, встретиться с ней глазами. Удостовериться, что в словах её отца — в том, что она равно могущественна и слепа, — была сила правды.

Удостовериться, что на такую невесту, узнай об этом Роберт, он бы ни за какие богатства не согласился.

Но она не поднимала головы, не поворачивалась ни к одному из из мужчин за столом, даже в разговорах участвовала только когда ей задавали прямой вопрос, хочет ли она ещё вина или еды.

Господа меж тем сидели долго, лениво говорили о вещах, которые для Водемона значили так мало, что ему в какой-то момент стало казаться, будто герцог Рене и виконт Роберт говорят шифрами, пряча за привычными словами настоящие смыслы. Однако скучающее лицо Роберта, его короткие взгляды на Иоланту и скорость, с которой он уничтожал вино в кубке, быстро дали понять, что не один Водемон изнывал от скуки.

Вот только ему пить было нельзя.

— И как же так вышло, что молодому виконту определили в охрану шевалье из ордена Чёрного крыла? — спросил между делом герцог Рене.

— Хорошо попросил, — отмахнулся Роберт.

— Я тоже хорошо просил у короля. Но к моей дочери отчего-то шевалье Водемона не отправили.

Роберт взглянул на защитника, непоколебимым изваянием возвышавшегося за Иолантой. Он не пошатнулся. А вот сама мадемуазель наклонила голову, явно вслушиваясь в разговор.

— И кто же там, под забралом, такой? — не стирая с лица печати скуки, спросил Роберт.

— Самый преданный из людей. Который предпочитает оставаться в тени и кровь которого не позволяет сидеть ему с нами за одним столом.

Водемону снова пришёл в голову вопрос, что же это должна быть за кровь. И в крови ли вообще дело.

— Евнух? — спросил Роберт. И тут же смешался, принялся пояснять. — Почтенный Аль-Рази из моей свиты рассказывал, что у него на родине мужи… без мужской силы часто охраняют высокопоставленных дам и гаремы.

— Не к столу эта тема, — нервно улыбнулся Рене.

А Водемон заметил, как Иоланта сжала ножку кубка, как побелели её пальцы.

Больше ни о чем интересном для шевалье за столом в тот вечер не говорили. Водемон не любил не то, чтобы вмешиваться — вслушиваться в дела господ, когда того не требовал долг, а потому, улавливая слова краем уха, он тут же отправлял их восвояси.

Выучил уже, что, если не вникать в политику, спится лучше.

— Я думал, матушка присмотрит в жены кого-то, кто хотя бы сможет смотреть мне в глаза, — пожаловался Роберт, которого всё же скосило герцогово вино. Он висел на плече у Водемона и почти орал тому в ухо, пока тот вёл виконта через двор к жилым постройкам.

—Да-да, сир, — давил Водемон из себя, — это оскорбительно, но может.

— Она ни разу! — Роберт неожиданно прытко вывернулся из рук шевалье, приставил палец к его глазам для пущей выразительности, — Водемон, ни разу на меня не взглянула!

Водемон только поклялся самому себе, что непременно завтра же с утра, лишь виконт откроет глаза, расскажет ему об Иоланте, как Роберт сам полез под кожу:

— Ты мне лучше скажи, дружище, что тебе Рене нашептал, когда меня вниз увели? Долго тебя не было!

— Сир… Роберт… Не для момента этот разговор.

Роберт важно кивнул, будто понял, о чём толковал Водемон, приложил руку к подбородку, остановился вдруг, поднял голову к чёрной ночи, нависшей над ними вуалью.

— А знаешь, всё-таки красива она, — проговорил Роберт. — Красива, как, может, лилия на нашем гербе. Я бы на такой женился.

— Вы её совсем не знаете, — мягко напомнил Водемон и снова подхватил господина под плечо, направил вперёд.

— Мадемуазель как мадемуазель, что мне о ней ещё знать-то надо?! — шутливо возмутился виконт.

— Роберт! — дёрнул его Водемон. — Мы снаружи. Обожди до покоев.

Роберт нахмурился, но язык прикусил.

С таким же хмурым лицом он был передан в руки Аль-Рази. Тот, увидев состояние Роберта, сдвинул черные брови, глянул на Водемона белыми даже в ночном мраке глазами и крепко запер за ними дверь.

Уже много лет каждое утро после пробуждения, а в дороге, которая вынудила Роберта спать у костров и глотать пыль из-под копыт, и каждую ночь перед сном, Аль-Рази врачевал Роберта. Водемон доверял лекарю беспрекословно, а самому Роберту не хотелось, чтобы кто-то видел его лечение. Потому Водемон остался под дверью, в переходе между покоями.

Он слышал, как негромко Аль-Рази увещевает Роберта, половину слов запутывая в своём грубом акценте, как тому что-то отвечает виконт.

Не разобрав ни слова, Водемон решил больше и не вслушиваться и отошёл в сторону. Увидел в конце перехода дверь, от которой по полу стелился голубой луч, открыл её и оказался на внутренней замковой галерее, с которой просматривался весь двор.

Водемон облокотился на перила и, наслаждаясь тишиной застывшей ночи, раздумывал о защитнике Иоланты. Если их господа поженятся, и мадемуазель переедет в замок Шаторель, того отправят с ней? Тогда выйдет, что у каждого будет по личному воину, или одного из них отправят со двора? Но кого именно, и если всё же его, то какая судьба уготована Водемону — сражения с короной Кастеры на границе или возвращение в орден?

Водемон нахмурился. Холодный воздух настойчиво лез под гамбезон, хватал за шею и руки.

Конечно, сошлют именно его. Маркграфиня не упустит возможности убрать его с глаз долой. И едва ли Роберт смог бы ей в этом помешать, даже став маркграфом.

И тут, как по зову, на дворе появился защитник Иоланты. Он осторожно прикрыл за собой дверь донжона, выступил в квадрат лунного света и снял шлем. Развязал койф, припал на колено, глядя на небо, и сцепил руки, будто обращался к кому-то с молитвенными словами.

Но почему здесь, ночью? И почему… он обращался к небу, а не к Господину Земли?

Водемон старался не дышать, чтобы не выдать себя и не нарушить уединение защитника, и так чувствуя, будто увидел больше, чем ему полагалось. Но вдруг хрустнула под его ногой доска галереи.

Защитник резко обернулся на Водемона, и, пусть того скрывала тень, посмотрел ему прямо в глаза. И тогда Водемон наконец разглядел это лицо.

Защитник подхватил шлем и койф и быстро исчез за дверью, из которой появился.

В дверях Водемон столкнулся с Аль-Рази, оба друг другу вежливо кивнули, и лекарь поспешил в свои покои. Водемон зашёл внутрь спальни Роберта, закрыл дверь на защёлку и почувствовал, что в воздухе густо пахло шалфеем, анисом и чем-то ещё, терпким и незнакомым.

Роберт, подкошенный крепким вином и долгой дорогой, уже полулежал под покрывалом.

В дрожащем свете свечи из-под опущенных ресниц он рассеяно смотрел на мрак комнаты, в котором выбирался из гамбезона Водемон. Наконец он закончил, лёг на свою кровать. Воцарилась тишина, в которой едва можно было расслышать хрипловатое дыхание Роберта.

Он прокашлялся.

— Не тушить? — спросил Роберт, переведя взгляд на свечу.

— Не тушить, — в тон ему ответил Водемон и накрылся покрывалом.

Уже через несколько мгновений обоих сморил глубокий сон.

Но не успела догореть свеча, как их разбудил оглушительный грохот. Затрещал камень, задрожали стены и раздался далёкий крик.

Водемон сразу узнал этот звук. В замок герцога Рене выстрелила бомбарда.