Просто дыши. Ковчег из хлама
Наталья оценила геометрию пространства. Идти вдоль магазина нельзя — мародёры выплеснутся на дорогу. Выходить на проезжую часть опасно — машины стоят плотно.
— Идем через кольцо и потом между домами, — тихо сказала она девочкам. — Держим частный сектор справа и девятиэтажки слева. Там мёртвая зона, туда никто не полезет.
Это был самый опасный путь. Частный сектор горел — огонь поглощал старые деревянные заборы, дачные домики во дворах. С другой стороны нависали серые панели девятиэтажек, готовые сложиться как карточный домик после прихода ударной волны. Но именно этот узкий коридор давал визуальное прикрытие.
Для Вики мир перестал быть набором обид и превратился в систему координат. Она шла чуть впереди матери, сканируя пространство взглядом аналитика.
Канализационные люки. Ударная волна могла сорвать крышки. Наступишь — провалишься в кипяток или ловушку из мусора, битого кирпича и арматуры.
Мародёры. Угол обзора ограничен дымом. Она схватила мать за рукав куртки, останавливая.
Лера физически страдала от этого перехода. Для неё дорога была не препятствием, а живым организмом, который корчился в агонии.
Каждый треск сгоревшего дерева в частном секторе отдавался у неё в зубах острой болью.
Запах гари царапал нёбо.
Когда они проходили мимо перевёрнутого автобуса, Лера вдруг резко дёрнула мать назад. Из выхлопной трубы автобуса вытекало топливо, пропитывая землю. Девочка почувствовала это химическое изменение почвы кожей ещё до того, как запах бензина долетел до носа Натальи.
— Там дышать больно, — прошептала она, указывая на чёрный ручеёк. Они обошли его по большой дуге, ступая прямо по горячим углям сгоревшей травы.
Старые саратовские дачи пылали сильно и быстро. Заборы из штакетника превратились в сплошную стену огня. Жар опалил лица. Вика натянула ворот водолазки на нос, защищая лёгкие. Наталья закашлялась, глаза начали слезиться.
— Пригнитесь! — скомандовала Вика. — Дым поднимается вверх. Закройте рот тканью.
Они шли пригнувшись, почти бегом. Справа ревело пламя, слева угрожающе скрипели балконы панельных домов — некоторые бетонные плиты облицовки уже оторвались и висели на арматуре, готовясь рухнуть вниз. В какой-то момент из-за угла горящего дома выскочила собака. Дворняга с обгоревшей шерстью, с одной стороны она была обгоревшая больше, шерсть покрывала морду оплавленной коркой, один глаз побелел. Она не лаяла — просто смотрела на них жёлтым глазом, и из пасти капала слюна. Животное сошло с ума от боли и страха. Вика инстинктивно заслонила собой Леру. Наталья подняла кусок арматуры. Лера дёрнула руку мамы:
— Мама, она страшная, но не тронет нас.
Лера дёрнула Наталью за рукав, так сильно, что мать чуть не упала.
— Быстрее, бежим! — прошептала девочка, прижимая руку к виску.
Наталья не стала спорить. Она просто рванула детей в сторону, спотыкаясь о вспученную землю.
И тут сверху, с балкона панельного дома, сорвалась бетонная плита. Она рухнула с оглушительным грохотом ровно туда, где они стояли секунду назад. Пыль взметнулась стеной, забивая горло.
Вика, отряхнувшись, обернулась к Лере, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не страх, а уважение к тому, что нельзя измерить линейкой.
Собака глухо зарычала, прижавшись к земле. Семья сделала шаг в сторону, обходя зверя по широкой дуге, и он остался сторожить своё пепелище.
Наталья взяла детей за руки и обернулась туда, где был её муж, отец их прекрасных дочерей. Лера вцепилась в своего зайца.
— Мам, он знает, что делает. Он нас догонит, — сказала Вика. И они продолжили движение.
Когда они миновали последний горящий забор, шум толпы и треск пламени остались позади. Перед ними открылся пустырь — полоса развороченной земли шириной метров тридцать, отделяющая частный сектор от массива девятиэтажек. Земля здесь была вспучена. Воздух стал чище, хотя небо над головой оставалось цвета запекшейся крови.
— Почти пришли, — выдохнула Наталья, переводя дух. Лёгкие горели, руки дрожали от адреналина, но мозг фиксировал главное: девочки целы. Вика посмотрела на механические часы, подаренные ей за победу в олимпиаде (стекло покрылось сеткой трещин, но часы работали).
— Семь минут, — констатировала она. — Средняя скорость — три километра в час с учётом препятствий. Мы укладываемся в график выпадения осадков. Впереди возвышался массив трёхэтажного кирпичного дома. Его стены, покрытые копотью, казались единственным внушающим уверенность объектом в этом умирающем мире. Дом-укрытие стоял молчаливый, тёмный и обещающий защиту своими полуметровыми стенами.
Наталья обняла детей.
— Мы пришли, мы на месте.
**Обратный путь**
Валентин застегнул последний вещмешок и глянул на часы. От вспышки прошло чуть больше получаса. Небо за окном кабинета ОБЖ стало цвета мокрого асфальта — не тёмного, а какого-то неправильно-серого, будто краска смешалась и не высохла. Времени оставалось всё меньше.
Он закинул оба вещмешка на плечи — левое привычно приняло тяжесть, правое просело, ремень врезался в ключицу. Автомат, завёрнутый в брезент, примотал к правому мешку ремнём, вытянутым из того же шкафа. Для человека, который знает, что искать, — очевидно. Для случайного — просто груз.
Фонарь выключил. Улица давала достаточно света — не солнечного, а больного, ржавого зарева, которое отражалось от стен и асфальта.
Выходя из школы, он снова почувствовал тот запах. Сладковатый, с металлической ноткой. Валентин стиснул зубы и прибавил шаг.
Школьный двор он пересёк быстро. На асфальте у забора лежал разбитый телефон с треснувшим экраном. Чей-то. Валентин не остановился.
Выйдя на улицу, он сразу увидел того подростка — пятнадцатилетнего, которому кричал «Беги!». Парень сидел у забора детского сада, прислонившись спиной к облезлому металлу. Сумка лежала рядом. Он не плакал, не звал на помощь — просто сидел и смотрел перед собой остекленевшим взглядом.
Дальше — мужчина в деловом костюме. Тот, который сидел на асфальте и раскачивался. Теперь он не качался. Он замер — сидя в той же позе, но положив лицо на руки, упёртые в колени. Не как живой человек, который затаился, а как манекен, которого поставили и забыли. Валентин не слышал дыхания мужчины, когда проходил рядом. Не слышал сердцебиения — а у живого человека на выдохе чуть вздрагивает грудная клетка. У этого — нет.
Валентин ускорил шаг.
Третий — тот, которого подросток пытался перевернуть. Неподъёмный мужчина. Тогда он лежал навзничь, раскинув руки. Теперь он лежал на боку, подтянув колени к груди, обхватив себя руками. Сжался в тугой клубок, как от острой, скручивающей боли. Пальцы, сжатые в кулаки, побелели — или посерели, в этом свете было не разобрать.
Валентин не стал рассматривать. Он отметил факт, привычно уложив его в ящик «на потом»: сейчас он не может им помочь.
Запах — общий знаменатель. Запах, который не был запахом горелого пластика или крови. Что-то другое.
Позже. Сейчас — семья.
Через минуту он вышел к дорогу, которую несколько минут назад прошла Наталья с девочками.
Мёртвая пробка: одна легковушка съехала с тротуара и теперь лежала почти горизонтально, упёршись крышей в столб. Автобус, который обходила его семья, никуда не делся — лежал на боку, как дохлый кит, выброшенный на берег. Из выхлопной трубы всё ещё вытекало топливо — тонкая чёрная лента, ползущая по асфальту в сторону канализационного люка. Лера была права: здесь дышать больно. Запах бензина бил в ноздри.
Продуктовый магазин на противоположной стороне разграбили окончательно. Витрины — выбиты, внутри — разгром, но толпа схлынула. Двое или трое копошились внутри, но на улицу уже не выходили.
Частный сектор слева горел сильнее, чем когда здесь проходила Наталья. Жар чувствовался даже отсюда, в пятидесяти метрах. Дым поднялся выше, стелился по верхним этажам панельных девятиэтажек, превращая небо в грязно-жёлтую мглу.
«Наташа шла здесь с детьми», — подумал Валентин, и на секунду дыхание сбилось. Потом — восстановилось. Они прошли. Они на месте.
Не доходя метров пятнадцати до перевёрнутого автобуса, он услышал голоса.
Три мужских голоса — негромких, но не шёпотом. Разговор жёсткий, с паузами, какие бывают у людей, которые привыкли выслеживать, а не разговаривать.
Валентин замедлил шаг.
Трое. У автобуса. Двое — в камуфляже, не военном, а охотничьем. Третий — в тёмной куртке, ниже среднего роста, коренастый, с короткой шеей и руками, которые казались длиннее, чем должны быть. Главарь — это было видно по тому, как стоял: чуть впереди, чуть боком, так, чтобы видеть всё вокруг.
На поясе у одного — нож в ножнах. У второго — обрезок арматуры, обмотанный изолентой на конце, чтобы не скользила рука. У главаря — ничего. Но он и так был опаснее всех.
Валентин понял, что они заметили его раньше, чем он заметил их. Главарь смотрел в его сторону — не прямо, а чуть сбоку, как смотрят на добычу, которую не хотят спугнуть.
Валентин быстро прикинул варианты. Назад — нельзя. Время. Вперёд.
Он пошёл сбоку, не меняя темпа. Спокойно, ровно, как человек, который идёт по своим делам и не видит проблемы. Инженерный расчёт был прост: показать, что он не испугался, но и не ищет драки. Нейтралитет через язык тела.
— Эй, мужик! — окликнул главарь. — Стоять.
Валентин остановился в семи метрах от них. Между ним и автобусом — лужа разлитого топлива, тёмная, переливающаяся бензиновым блеском. Воздух над ней дрожал.
— Куда собрался? — главарь кивнул на вещмешки. — Тяжело тащишь.
— Домой, — сказал Валентин ровно. — Семья ждёт.
— Семья, — повторил главарь, будто пробуя слово на вкус. — Это хорошо. Семья — это важно. — Он сплюнул. — А вот барахлишко у тебя — явно не для семьи. Автоматик у тебя там, что ли?
Двое других слегка сместились — в стороны и полушагом вперёд, как волки, заходящие с флангов.
— Учебный хлам, он мне нужен, — ответил Валентин. — Мне некогда.
Он сделал полшага в сторону, пытаясь обойти их по дуге, но тот, что с арматурой, протянул руку в сторону Валентина, будто инспектор ГАИ останавливает машину.
— Это мы решим, что тебе нужно, а что нет, — сказал главарь. — Стоять, я сказал. Стоять и не дёргаться. Рюкзаки снимай. Клади на землю. И автоматик разворачивай, покажи, что там.
Валентин не двинулся.
— Я сказал — мне некогда, — повторил он, и голос стал тише, что было хуже крика. — Давайте разойдёмся мирно. Обстановка не располагает к спорам, меня ждут. Не надо усложнять.
Главарь усмехнулся, не открывая рта.
— Мужик, ты один. Нас — трое. Ты тащишь два тяжёлых мешка и автомат. Мы — охотники, мы всю жизнь брали то, что хотели. Ты не торгуйся. Ты отдаёшь. Вопрос только — отдаёшь спокойно или после...
Тот, что с ножом, достал клинок. Не угрожающе, привычно. Как достают телефон из кармана.
Валентин не ответил. Он смотрел не на них. Он смотрел на бензиновую лужу между собой и автобусом. Топливо стекало из выхлопной трубы, растекалось по асфальту широкой полосой — к тому месту, где стояли мародёры. Их ботинки — тяжёлые, кожаные, с рифлёной подошвой — стояли в ней. Они не обращали на это внимания.
Левая рука — в кармане куртки. Большой и указательный пальцы нащупали зажигалку «Zippo», подаренную тестем лет десять назад, к которой он привык, как к ключам. Не курил — просто носил. Инструмент, который всегда может пригодиться.
Он рассчитал. Семь метров до них. Бензиновая лужа — от автобуса до их ног, сплошной дорожкой. Вспышка бензина на открытой поверхности — мгновенная. Пламя пойдёт по топливу, как по фитилю. Они не успеют отскочить. Загорится обувь, штаны, куртки — синтетика вспыхнёт мгновенно.
А потом пламя дойдёт до бака.
— Ладно, — сказал Валентин. — Берите.
Он стянул лямки, опустил вещмешок на землю. Правый — с автоматом — придержал.
Главарь кивнул.
— Вот так. И второй.
Валентин опустил второй мешок, отвязал автомат. Выпрямился.
— Всё? — спросил он.
— Автоматик, — сказал главарь и протянул руку. — Давай.
Валентин протянул автомат одной рукой. Он посмотрел главарю в глаза — спокойно, без вызова, без страха. Как смотрят на деталь, которую нужно заменить, но руки пока заняты.
— Вы берёте всё. Я разворачиваю автомат и ухожу. Договорились?
Главарь почти кивнул — и в этот момент Валентин щёлкнул зажигалкой. Он бросил зажигалку вниз, себе под ноги, на край бензиновой лужи. А автомат бросил главарю. Пламя вспыхнуло мгновенно, оранжево-синей вспышкой, которая побежала по асфальту, как живая змея, быстрее, чем кто-либо из них успел понять, что произошло.
— Какого х...
Пламя достигло ботинок того, что с ножом, в первую очередь — он стоял ближе всех к автобусу. Штаны вспыхнули с тихим хлопком, как бумага. Он закричал — не от боли, а от ужаса, который предшествует боли, — и начал бить по ногам руками, только подливая масла.
Второй — с арматурой — отшатнулся, но лужа была шире, чем он мог преодолеть этим движением. Бензин пропитал подошвы, и когда пламя дотянулось, он заорал и бросился в сторону, прямо к горящему частному сектору, туда, где и без того полыхало.
Главарь не закричал. Он отпрыгнул назад — быстро, звериным прыжком, — но капли горящего бензина, стрелявшие с ботинок первого, попали на куртку, и она занялась почти бесшумно. Он сорвал её одним движением, остался в тёмной майке, глядя на Валентина с чем-то, что было не злостью, а недоумением: как так вышло, что добыча оказалась хищником.
Потом пламя дошло до бензобака.
Валентин не видел момента взрыва — он развернулся, схватив вещмешки левой рукой, и побежал в ту же секунду, как бросил зажигалку. Но он услышал: сперва — тяжкий, басовитый «бум», от которого заложило уши и содрогнулся асфальт, потом — металлический лязг и визг рвущейся обшивки, потом — ещё один, тише, и треск пламени, которое нашло новую пищу.
Осколок нашёл Валентина на восьмом шаге. Не пуля, не шрапнель — рваный кусок обшивки автобуса, алюминиевый, с острым краем, размером с ладонь. Он вошёл в левый бок, ниже рёбер, как тупой нож в тесто. Боль пришла не сразу — сперва толчок, как от удара кулаком, потом — мокрый жар, и только через два шага мозг расшифровал сигнал: пробит. Рана. Кровотечение.
Второй осколок — поменьше, железный, рваный — чиркнул по правому предплечью, вскрывая куртку и кожу. Неглубоко, но кровь хлынула сразу, тёмной пульсирующей волной.
Валентин не остановился. Не оглянулся. Он бежал, и в боку горело, и рука пульсировала, и груз стал как будто в разы тяжелее.
За спиной — крики. Голоса. Один — длинный, переходящий в булькающий. Второй — отдаляющийся, захлёбывающийся. Третьего не было слышно.
«Он жив», — подумал Валентин о главаре.
Но Валентин не стал останавливаться. Он бежал к своим.
Адреналин — кредит, который тело выдаёт без процентов на три минуты, а потом требует возврата с комиссией.
Первые шаги после взрыва — лёгкие. Валентин перекинул оба вещмешка на левое плечо, стиснув зубы от рвущей боли в боку. Правую руку прижал к корпусу, зажимая порез ладонью — кровь была горячей и скользкой, куртка набухала. Он не смотрел на рану. Смотреть — значит терять секунды на панику, паника — трата времени, времени которого у них оставалось мало.
Сто метров до дома. Бок горел уже не тупо, а остро, конкретно, как будто осколок всё ещё сидел внутри и нагревался с каждой секундой. Рукав правой руки насквозь промок, кровь капала с кончиков пальцев, оставляя на асфальте тёмные точки. Левая рука держала ремни обоих вещмешков мёртвой хваткой — разжать — значит потерять груз, а груз — это жизнь его семьи.
«Аптечки. В левом кармане», — мысль пришла не как озарение, а как строчка из техдокументации: чёткая, пронумерованная, без эмоций.
Он перешёл на шаг. Не остановился — а именно перешёл на быстрый шаг, чтобы руки могли работать. Пальцы правой, раненой, но ещё слушающейся руки нырнули в левый нагрудный карман куртки. Оранжевый пластик, потёртый, с советской звёздочкой. аи2. Он раскрыл футляр одной рукой, зубами вскрыл упаковку. Внутри — пеналы, блистеры, и в первом гнезде — шприц-тюбик с бесцветным колпачком. Промедол.
Зубами сорвал колпачок. Не остановился, не сбавлял шаг — шёл, прижимая вещмешки к боку, чтобы не раскачивались. Прижал шприц-тюбик к левому бедру, чуть выше колена, прямо через джинсы, и нажал. Игла вошла с тихим, едва заметным щелчком. Укол.
Вынул. Шприц-тюбик полетел в сторону, в придорожную пыль, которая уже становилась серой от пепла.
Боль не ушла. Но отступила на шаг, как собака, которой показали палку. Он знал, что скоро она отойдёт дальше.
Валентин нашёл ритм — короткий, частый, экономичный: не размашистый бег, а семенящий, при котором корпус меньше сотрясается. Шаг, выдох, шаг, выдох. Боль стала фоном, как гул трансформаторной будки, к которой привыкаешь через минуту.
Пятьдесят метров. Жар бил в правую щёку, и Валентин отвернулся, прикрывая лицо, — чувство, будто ресницы скручиваются от жара. Дым ел глаза. Он дышал через ткань куртки, прижатую к носу правой, раненой рукой. Левая держала ремни вещмешков мёртвой хваткой.
Подошвы грохотали по асфальту, и каждый удар отдавался в боку, в плече, в челюсти. Валентин чувствовал, как куртка на левом боку намокает — не от пота. Тёплое, липкое, текущее вниз, к поясу. Он не смотрел. Позже. Сейчас — семья.
Правая рука онемела до запястья. Кровь пропитала рукав и капала, оставляя на асфальте тёмные точки, которые тут же поглощала пыль и гарь. Валентин перехватил рукав куртки зубами, закрутил ткань на предплечье — импровизированный жгут. Не идеально, но давление чуть ослабило поток.
Он увидел дом.
Кирпичный, трёхэтажный, в конце улицы — тёмный, молчаливый, с выбитыми стёклами верхних окон. Ремонтные леса на фасаде покосились, но стены стояли ровно. Полметра кирпича. Своды в подвале держали. Дом обещал защиту. И тут Валентин услышал. Не крик, не голос — шаги. Тихие, быстрые, из-за угла дома.
Лера выбежала из-за угла, держа зайца за уши. Она бежала к нему — не улыбаясь, не плача, с лицом, на котором был только страх, но не за себя.
— Папа! — крикнула она. — Папа, ты ранен!
Валентин посмотрел вниз, на бок. Куртка была тёмной от крови.
Он упал на одно колено. Вещмешки соскользнули с плеча, ударились о землю с глухим тяжёлым стуком. Левая рука — единственная, которая ещё слушалась — подхватила Леру, прижала к себе. Лера вцепилась в его куртку, и Валентин почувствовал, как она вздрогнула всем телом, как будто прикоснулась к оголённому проводу.
— Ты ранен, — прошептала она не вопросом, а фактом. — Здесь. И здесь. — Её маленькая ладонь легла ему на бок, потом на предплечье. Она не нажала, не тронула — просто положила, как датчик на поверхность.
— Царапина, — сказал Валентин. Голос был хриплым, и он не смог его выровнять.
— Нет, — сказала Лера. — Не царапина.
Из-за угла дома показалась Наталья. Она бежала, прижимая к себе рюкзак, а за ней — Вика, с бледным, собранным лицом.
Наталья увидела кровь — и на секунду остановилась. Одна секунда. В этой секунде она потеряла всё: покой, воздух, землю под ногами. Подбежала, сбросив рюкзак, упала рядом с ним на колени, и её руки — руки, которые качали колыбель и нарезали хлеб, — стали руками полевого хирурга: расстегнула куртку, оценила рану одним взглядом, прижала ладонь с бинтом к боку.
— Вика, аптечка! Из рюкзака, карман боковой, бинт, антисептик, быстро!
Вика уже стояла рядом, протягивая бинт и флакон. Руки у неё не дрожали. Лицо — белое, но руки — твёрдые.
— Вика, — сказал он. — Сколько у нас времени до осадков?
Вика посмотрела на часы. Она считала в уме — быстро, привычно, как таблицу умножения.
— Время ещё есть, — Валентин кивнул. — Хватит, чтобы забаррикадироваться как надо. Не на скорую руку, а по-настоящему.
Он поднялся, медленно, опираясь на свою жену. Бок потянул, но терпимо.
Они собрали весь груз, который чуть не стоил им жизней. И прошли до укрытия, обещающего им выживание в этом мрачном, сломанном мире.
Спустившись в подвал, Наташа незамедлительно начала перевязывать раны Валентина. Потом выложила все аптечки из карманов куртки Валентина. Три штуки аи4 и две штуки аи2. Быстро прочитала инструкцию, разделила всем нужное количество препаратов и скомандовала всем принять.
Валентин зажёг тактический фонарь. Луч ударил в стену: серый бетон, гладкий, без трещин. Пятьдесят сантиметров монолитного железобетона. Это была их главная защита. Каждая порция бетона забирала половину гамма-фотонов, и до них доходило то, что уже не убьёт. Но главное было — не пустить внутрь то, что летит по воздуху.
Валентин провёл лучом по стенам, вдоль одной стены лежали листы фанеры. Он с Натальей прошёл по всем остальным комнатам. Одна комната была заперта навесным замком. Для Валентина это сейчас могло стать проблемой.
— Наташа, нужна твоя помощь. Нам нужно сорвать этот замок.
Опираясь здоровой рукой о стену, Валентин поднял свою фомку, вставил её в дужку замка, и вдвоём с Наташей сдернули замок. Бок отозвался на резкое движение резким тупым ударом, но он стиснул зубы и толкнул дверь. Там оказалась кладовка строителей. Инструмент, генератор, цемент, штукатурные смеси, несколько мешков гашеной извести, рулон гидроизоляции, несколько упаковок утеплителя, даже половина мешка угля для мангала и, как вишенка на торте, на самой верхней полке стоял старый магнитофон Philips AZ2045. Валентин выдохнул. Из такой кучи хлама и инструментов они сделают подвал герметичнее подводной лодки. Подвал был отличный: перегородки из пеноблока, монолитная плита перекрытия, почти готовый санузел, электрощиток. Новый дом 2015 года, построенный на совесть. Но из этой совести торчало несколько дыр, через которые могла прийти смерть.
— Слушайте внимательно, — сказал он, и голос снова стал инструкцией. — Пыль проникает везде. Любая щель, любой зазор, любая трещина — это заражение. Нам нужно заделать всё: две двери (уличную и ту, что ведёт в дом), три вентканала, фоновую трубу, вводы коммуникаций. Семь точек. Наташа — ты собираешь всё, что найдёшь: плёнка, мешки, брезент. Вика — вода. Все ёмкости заполнить, пока водопровод ещё работает. Неизвестно, когда отключится.
— А я? — спросила Лера. Она сидела в углу, обняв зайца, и смотрела на отца снизу вверх.
— Ты — слушаешь, — сказал Валентин. — Если почувствуешь что-то — говори. Любой звук, любой запах, любое изменение. Ты наш прибор.
Лера кивнула, но не улыбнулась. Она сидела тихо, обняв зайца, и её взгляд был направлен не на отца, не на мать, а куда-то в стену, сквозь неё, как будто видела то, что кирпич заслонял от остальных.
Бок ныл, но промедол держал.
Наталья нашла брезент в строительном мусоре, плёнку — всё шло в ход, заделывались щели под дверью. Вика наполняла бутылки, вёдра и пластиковый чан, который строители собирались использовать для замешивания штукатурного раствора; кран с водой был проведён временной трубой в подвал. Кран ещё работал, но давление падало. Она наполнила три найденных ведра, две пятилитровые бутылки из-под воды, кастрюлю, которую нашла в подсобке, и пластиковый чан, который предназначался для штукатурного раствора.
Они работали минут двадцать. Валентин и Наталья уже затянули вентиляционные трубы целлофаном в три слоя, заделали вытяжку, приложили целлофан к стене, обклеили скотчем и газовым пистолетом прибили по кругу рейками. Только Валентин собрался проверить вентиляционную трубу, когда Лера встала.
Она не вскрикнула, не побледнела — просто встала, очень медленно, и повернулась к стене, которая выходила на улицу. Лера обняла своего зайца и сжала его крепко-крепко.
— Папа, — сказала она. Голос был ровным, без паники, и от этого — страшнее крика. — Стой.
Валентин обернулся.
— Что?
— Очень жжётся, повсюду, горячо, очень горячо.
Валентин посмотрел на Наталью. Наталья смотрела на Леру. Вика замерла с ведром.
— Они идут.
Валентин бросил пистолет.
Он метнулся к двери. Засов, тяжёлый, чугунный, толкнул вниз. Дверь не была до конца загерметизирована, но времени осталось мало.
— К стене, — скомандовал он. — К внутренней стене. Не к двери. К дальней стене. Сейчас. Вика, Лера, Наташа — садимся в круг, держитесь друг за друга.
Наталья прижала к себе обеих дочерей, усадила их у внутренней стены. Вика обхватила Леру, прижала голову к плечу. Наталья накрыла их курткой, собой, всем, что было. Валентин, расправившись с дверью за секунды, подбежал к семье и обнял всех, словно у него появились огромные крылья.
И тут пришёл звук.
Не издалека, как первый взрыв. Сразу. Откуда-то сверху, с неба, — вой, который не был воем сирены, а был воем воздуха, который разрывал на части. Высокий, нарастающий, как сирена, но в тысячу раз громче, и в нём не было ритма — только нарастание, бесконечное нарастание, которое давило на уши и на грудь, и казалось, что воздух стал твёрдым.