Вы оставили меня тварям I

Глава 5

Я приложил ключ к домофону и подождал. Дверь оставалась закрытой. Ещё раз приложил — ключ съехал, пальцы опять дрожали. Да что ж такое. До своего подъезда добрался, а войти не могу! Прижал ключ запястьем, чтобы хоть так удержать возле считывателя. Давай, открывайся. Мне теперь даже за дверную ручку страшно браться, а ты всё не пускаешь. Палец соскользнул. На пластике остался жирный след, а над рукой мигнул красный диод. Камера. Вот уж перед ней я бы меньше всего хотел возиться: ещё спросит кто-нибудь потом, почему пришёл в крови. Бинты спрятать не получится, пока открываю дверь. Хотя бы лицо уберу. Я натянул капюшон ниже, до висков. Слишком туго, ткань давила на голову, но пока сойдёт — лишь бы в камере поменьше лица осталось. Дверь наконец поддалась, когда я толкнул её плечом. Скрипнула, и пахнуло сыростью, кошачьей мочой. Наш подъезд. Я никогда не думал, что обрадуюсь этой вони.

Я вдохнул и поперхнулся собственным запахом. Даже подъездная вонь не перебивала гарь и медь. Мама сразу почувствует, стоит мне войти. Сначала бы до воды добраться, умыться — хоть лицо не показывать ей таким. Руки горели. Я разжал пальцы, чтобы не содрать сползшую повязку ещё сильнее. Отогнувшиеся края марли открывали ладони, и я всё время косился на них. Пузыри, слезшая кожа, розовое мясо возле ногтей. Сажа въелась под ногти так, что их было едва видно. Дома это придётся отмывать; сейчас даже представить воду на этих местах было больно. На правой ладони марля опять съехала. Я уже пытался её поправить после больницы: салфетки врач дал, чистые, всё как надо, а толку? Положить на ожог смог, завязать не получилось. Стоило потянуть узел, начинало драть кожу. Ослаблял — и бинт полз обратно. Сейчас даже за край браться боялся: другой рукой придётся тянуть поверх этих пузырей. Лучше уж дойду так, чем опять отдирать присохшее. В ванной будет вода, там и разберусь, только бы дойти. Я шёл вверх и всё забывал, что за перила лучше не хвататься. Костяшки ломило, плечо ныло; стоило потянуться рукой, сразу хотелось остановиться. Под повязкой на бедре тянул порез. Приходилось опираться на перила предплечьем и смотреть на следующую ступеньку, а не думать, сколько ещё таких впереди. На четвёртом этаже я остановился, прислонившись спиной к стене. Я мог подняться ещё на этаж. Наверное. Только почему даже стоять возле стены так трудно? Ладно, постою. Пока никто не видит, можно не делать вид, что со мной всё в порядке. Я задержал дыхание: в голове стучало, хотелось хоть ненадолго остаться без этого шума. Склад всё ещё гудел у меня в ушах. Я ждал, когда шум отпустит, и только тогда заметил дыхание: тяжёлое, с перебоями. Чужое. Я ведь задержал своё, а оно продолжалось. Во рту стоял табак вперемешку с кровью. Я уже собирался набрать воздух, а оно всё продолжалось. Так страшно стало, что дышать расхотелось вовсе. Я ведь один на лестнице, откуда здесь табак? Даже рот был словно чужой.

*«Где груз?»* — Хмурый спросил так внезапно, что я едва не ответил: здесь, в кармане, куда ему деться? Стиснул зубы. Разговаривать с ним посреди подъезда ещё не хватало. Дети у спасателей, флешку я унёс. Всё сделал, Илья, дай мне дойти. Наверху мама ждёт; я ещё вчера сказал ей, что иду только разгружать, и сейчас она наверняка прислушивается к лестнице. До нашей двери один этаж, а я даже «привет» сказать ей боюсь: вдруг вместо меня снова рявкнет он?

Я выдохнул. Ответа вроде бы не было, только шуршало где-то внутри — будто удалялись шаги по сухим листьям. Я постоял, ожидая, что он ещё раз спросит про груз. Шуршание стихало. Можно идти, пока опять не заговорил. Я поднялся на пятый этаж, где находилась наша квартира. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло запахом жареного лука и валерьянки. Я задержался у щели: борщ. Мама сварила его и для меня тоже, а я всё ещё собираюсь врать ей про склад. От жареного лука захотелось есть, и вместе с голодом стало стыдно — она здесь ждала, пока я таскался по складу. Сейчас войду и увижу нашу кастрюлю, тарелку на столе. Сесть бы за наш стол и поесть, пока она возится рядом. Просто сесть и поесть, как до этого рейда. Вот бы сейчас просто войти и спросить, есть ли борщ. Без Хмурого. Без этого груза, который он никак не даст мне забыть.

Из кухни падал жёлтый свет единственного плафона. Под ним мама, Елена, спала за столом, положив голову на сложенные руки. Перед ней стояла тарелка с недоеденным борщом. Она даже поесть не смогла, пока ждала, а я всё ещё собирался сказать, что просто задержался. Я замер на пороге кухни. Я боялся сделать лишний шаг. Боялся, что скрип половицы разбудит её раньше, чем я успею придумать ложь. Но стоять дальше я уже не мог: плечо тянуло, ладони жгло под грязной марлей. До ванной было несколько шагов. Отмыться, убрать кровь с лица — тогда хотя бы не придётся начинать объяснение прямо на пороге.

Я тихо закрыл входную дверь, проверил защелку. От щелчка я замер: после складских выстрелов защёлка ударила по ушам почти так же резко. Сейчас мама поднимет голову. Мать дернулась, но не проснулась. Только всхлипнула во сне.

Я прошел в ванную. Свет включать не хотелось — в темноте мать могла не заметить крови. Но снять присохшую марлю на ощупь я не решился. Повернул выключатель локтем, положил чистые салфетки на стиральную машину, куртку повесил на крючок. Нашёл кран и пустил воду тонкой струёй. Подставил край повязки, подождал, пока марля отпустит. Боль стала острой, режущей. Я почти отдёрнул руку, но увидел, как отходит край марли, и удержал её под струёй. Ещё немного. Лучше потерпеть здесь, чем потом снова отмачивать прилипшее. Холодная вода смывала сажу, грязь, кровь Хмурого. В зеркале над раковиной я следил, как плохо слушаются распухшие пальцы, когда я пытался их расправить. Вода текла по костяшкам, а чёрная грязь оставалась. Вокруг ногтей кожа сошла; на розовую плоть смотреть было трудно, но я всё равно проверял каждый палец. Этими руками ещё придётся взять ключ и открыть нашу дверь завтра.

— Леша? — Мать остановилась у ванной, ладонью придерживая дверь.

Она ещё сонная. Может, не успеет толком рассмотреть меня? Я приготовился сказать «иди спать», но горло уже саднило. Буду стоять и молчать — сама подойдёт, ещё и испугается сильнее.

Я обернулся слишком резко и зацепил плечом полку. Флаконы качнулись. Вот ещё этого не хватало! Рука сама выхватила один, пока он не упал, и я уже хотел поставить его обратно, когда почувствовал, как сжимаются пальцы. Хватка. Здесь, в нашей ванной, на шампуне. Отпусти, это шампунь! Обычный наш флакон. Я пытался убедить собственную руку, будто она могла меня послушать, а пластик проминался всё глубже. Мама уже стояла рядом, мне бы сказать ей хоть что-нибудь, но я всё ещё боялся загреметь полкой. Пластиковый флакон смялся, из-под крышки брызнул шампунь, а пальцы свело судорогой. Я поставил его на раковину, разжимая кулак другой рукой.

— Я здесь, мам, — я прикрыл флакон локтем. Голос сорвался на хрип. Я откашлялся. Можно же сказать как обычно: да, мам, это я, иди спи. Две минуты — и буду в кровати. Я попробовал поймать этот ленивый домашний тон, только горло после дыма не слушалось. Мама ждала, и пришлось говорить как есть. — Это я. Тушил пожар... На складе. Я в больнице уже был.

Мама стояла в дверном проеме. На ней был старый халат, волосы растрепаны. Она видела, как я ловил флакон; скрывать руки было поздно. Она посмотрела на моё лицо, потом опустила глаза к ладоням. Вот тут я и спрятал их за спину — поздно, конечно. Теперь мама ещё и знала, что показывать не хочу. Я сказал про больницу и ждал, что этого ей хватит: меня уже осмотрели, можно выдохнуть. Но она даже из дверей не ушла.

— Пожар? — Мама упёрлась рукой в косяк и наклонилась, пытаясь увидеть, что я прячу. Вот этого «Пожар?» мне хватило. Мама ждала, а у меня кроме пожара ничего не было приготовлено. Скажу про детей — придётся рассказывать, зачем полез в подвал. Скажу, что помогал тушить, — она спросит, почему голыми руками. — Ты что, под краном прятался от меня? Лёша, я же вижу. Почему у тебя руки в крови? Ты скажешь мне наконец?

— Сажа, — соврал я. Я отвернулся к раковине, набирая воду в кружку. Дрожащие пальцы едва слушались. — Ожоги мелкие. Я уже обработал... почти.

Мать подошла ближе. Она не трогала меня, только стояла рядом и морщила нос. Тот же запах, который чувствовал я, когда вошёл. Что она могла тут ещё учуять? Гарью я бы отговорился. Но сквозь неё лез озон, грозовая резкость вперемешку с железом — от Разлома пахло именно так. Мама стояла рядом, а я не знал, слышала ли она когда-нибудь про этот запах. Если да, про пожар врать уже бесполезно. Я ещё раз потёр шею мокрым краем полотенца. Запах не исчез. В больнице тоже не смылся.

— Иди сюда, — мама отодвинула табурет и положила аптечку на стол. Аптечка была открыта. Мама даже спорить со мной не стала: садись, будем смотреть твои «мелкие». Я представил, как она перевернёт ладони под светом, и захотелось ещё раз сказать про больницу. Только повторять это было уже стыдно.

Я ещё стоял возле раковины, когда Хмурый заскулил: *«Не трогай! Они увидят!»* Кого он сейчас принимал за «них»? Маму? Она ждала с аптечкой, приготовила бинты для меня. Ей я хоть руки могу показать. Я пошёл к столу, стараясь разобрать её голос за его криком. Пускай орёт: после больницы я уже пробовал перевязаться сам, снова этого не хочу.

Я забрал куртку из ванной и повесил на спинку стула. Справку и лист отказа от госпитализации положил на стол. Мать прочла оба, ткнула ногтем в мою подпись. Я сел на табурет, не дожидаясь второго приказа. Мать включила верхний свет. Я моргнул, щурясь: в ванной ещё можно было отвернуться от зеркала, а здесь мои руки лежали прямо перед ней. Мама взяла мою правую руку. Кожа под её пальцами была горячей, воспаленной. Она перевернула ладонь. Я следил за её пальцами: только бы не задела волдыри. На чёрных подушечках её взгляд задержался, и мне стало стыдно за своё «мелкие». Ожоги второй степени, а я опять отмахивался, будто просто обжёгся.

— Кто тебя научил тушить пожар голыми руками? — Мама выложила бинты рядом с моей рукой и потянулась в аптечку за мазью. Мама поворачивала тюбики к свету, читала названия, искала нужный. Я сидел и смотрел на неё. Хоть бы ругала уже. Тогда можно было бы буркнуть в ответ, что сам знаю, и хоть ненадолго стать обычным её сыном, а не тем, кого она теперь боится тронуть.

— Никто, — буркнул я, придерживая запястье на краю стола, чтобы не дёрнуть рукой. — Мам, потом поругаешь, ладно?

Вот сейчас бы рассказать ей: там дети были, мам. Как же я мог уйти? Она бы поняла. Но дальше начнёт спрашивать, как я их вывел, кто помогал. Придётся назвать Илью. От одной мысли о нём я опять вспомнил подвал, и слова про детей так и остались при мне.

Мать сверилась с назначениями, отмочила остаток марли и начала менять повязку. Средство защипало у края ожога. Я стиснул челюсти, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Я следил за бинтом, стараясь не дёрнуть руку, и вдруг перестал видеть мамины пальцы. Кухня пропала. Вместо бинта — склад, горящие балки, Хмурый. Лицо у него корчилось от боли, и я хотел отвести взгляд: знаю же, что будет дальше. Мама держала мою руку, я ещё чувствовал табурет под собой, но склад никуда не уходил. Хоть бы она опять назвала меня по имени. Я увидел пулю, входящую в грудь Ильи. Почувствовал, как рвется плоть. Услышал хрип умирающего человека.

— Леша! — Мать хлопнула меня по щеке. Легко, но ощутимо. — Ты меня слышишь? Не отключайся. Ты меня пугаешь. Скажи, если больно. Кричи.

Я моргнул — и снова различил мамины пальцы над бинтом. Ладонь жгло уже здесь, на столе. Мама смотрела мне в лицо, дожидаясь ответа; я задержал взгляд на ней, боясь опять провалиться в склад.

— Мне кажется... — Я посмотрел на мать. Она всё ещё держала мою руку под марлей, и убрать её было бы проще, чем договорить. — Мам, я вижу вещи, которых нет. Вот сейчас ты меня бинтуешь, а я опять на складе. Я знаю, что сижу здесь, но всё равно вижу.

Мама замолчала и ещё раз провела бинтом вокруг запястья, хотя повязка уже держалась. Я потянул руку к себе — она придержала, подняла глаза. Шесть лет назад так же смотрела на отцовский телефон: ждала ответа и уже знала, что привычного ответа не будет. Сейчас телефон не звонил, за столом сидел я, а она всё равно медлила завязать последний узел. Я хотел спросить про отца, но мама наконец затянула бинт и опустила мою руку на стол. Спросить бы её про папу. У него тоже было такое? Мама наверняка поняла, о чём я говорю: зачем бы ещё так долго тянуть с узлом? Я открыл рот, но ничего не спросил. Она вспомнит, как он приходил с рейдов. Потом тот рейд, с которого не пришёл. Я ведь сам только что сказал, что вижу несуществующее, — ещё и про отца заставлять её рассказывать сейчас не смог.

— Знаю, — она пододвинула мне тарелку и развернула ложку ручкой к левой руке. — Ешь. Потом спать. Завтра обсудим.

Я взял ложку из-под её пальцев. Борщ был холодным. Правая рука все еще болела, но хватка стала увереннее. Я задел локтем куртку Хмурого на спинке стула. В правом кармане что-то стукнуло по дереву. Я перестал есть. Флешка. Пока мама бинтовала меня, я про неё совсем забыл, а она всё время оставалась возле нашего стола. Я сел ужинать с вещью, из-за которой на складе убивали. На мамин вопрос соврал, руки показал — и теперь собирался доесть борщ, будто ничего больше не принёс.

Пока мать отвернулась к плите, проверяя кастрюлю, я незаметно скользнул пальцами в карман. Там лежала мятая пачка сигарет «Прима» без фильтра и маленький пластиковый предмет. На чёрном пластике блеснуло серебристое кольцо. Я повернул находку ровно настолько, чтобы разобрать гравировку: `HMUR_09`. На складе эти буквы я едва разобрал среди огня. Теперь они лежали под нашей кухонной лампой, возле холодного борща. Хоть бы ошибся, хоть бы оказался какой-нибудь другой кусочек пластика. Но гравировка никуда не делась: та самая флешка.

Флешка была знакомая. А сигарет я прежде не видел — скомканная чужая «Прима», я даже не знал, что Илья оставил её в куртке. Знал только: нельзя брать чужое. Самому смешно, мёртвому уже всё равно, но я держал пачку и ждал, что он сейчас велит положить обратно. При жизни он бы просто забрал пачку, даже объяснять не стал бы. Сейчас его куртка висела на моём стуле, голос сидел в моей голове, а сигареты держал я. Вот как понимать, что человеку уже всё равно, если он орёт в тебе? Я мог сунуть вещи обратно и сделать вид, что не заглядывал. Только на складе я сам унёс флешку. Кто теперь разберётся, что он за ней прятал, если я тоже от неё отвернусь?

Я сунул флешку обратно в карман, надеясь, что мать не заметила. Но когда я вернулся к тарелке, мама уже сидела напротив, скрестив руки на груди.

— Что у тебя в кармане? — Она протянула руку через стол, ладонью вверх.

— Ничего, — я подцепил ложку, но так и не донёс её до рта.

— Куртка пахнет трупами, сын. А ты прячешь руки. — Мать убрала ладонь и отодвинула мой нетронутый борщ.

В этот момент флешка в кармане завибрировала. Тихо, едва заметно, но я почувствовал этот ритм, когда снова коснулся кармана куртки. Стоило прижать руку к карману, дрожь усилилась. Неужели биометрический замок чувствовал Хмурого во мне? Вибрация была слабой, но нарастающей.

Свет в кухне мигнул. Один раз. Два раза. Телевизор в углу, который мать забыла выключить, начал шипеть помехами.

— Что это? — Мать встала и потянулась к телевизору, но я придержал её за рукав выше локтя. Она оглянулась на меня, на мою руку — и перестала тянуться. Объяснения я ещё не придумал, зато уже понял, что ей нельзя хвататься за технику, пока у меня в кармане эта штука.

Я посмотрел на телевизор, потом на свет над столом. Помехи начались, когда я коснулся флешки. Я отнял руку от кармана; шипение не прекратилось. Значит, просто спрятать её под куртку уже не получится. Я вспомнил глазок домофона. Если помехи добрались до подъезда, кто-нибудь вызовет техника. А тот начнёт искать источник.

Я быстро встал, схватил жестяную коробку из-под печенья, стоявшую на полке, и бросил туда флешку. Коробка металлом заглушила вибрацию, но не полностью. Я прижал крышку: жесть мелко дрожала под пальцами. Что творилось внутри, я не знал.

— Мне надо выйти, — я прижал коробку к груди и шагнул к прихожей.

— Зачем тебе в три часа ночи выходить? — Мать встала между мной и дверью.

— Потому что мне нужно выбросить мусор. — Я поднял коробку, будто это могло что-то доказать.

Мусор в коробке из-под печенья, прижатой к груди обеими руками. Я сам услышал, как это звучит, но взять слова обратно уже не мог. Мать даже не посмотрела на коробку: всё это время смотрела мне в лицо.

Мама шагнула ко мне, перехватила меня за запястье выше повязки.

— Ты стал Пробуждённым, да? — Она отвернула моё запястье к свету, не касаясь ожога.

Компрессор холодильника щёлкнул и остановился. Я смотрел на мать, не в силах ответить. Я чуть не повторил «ничего». Мама всё ещё держала моё запястье; большой палец лежал выше бинта, как когда я был маленьким и она проверяла, не сломал ли я руку. Я посмотрел на этот палец и так и не выдавил новую ложь. Я бы ещё мог соврать про склад, про врача. Только сейчас она спрашивала о том, что знала сама, а я всё ещё пытался закрыться словом «ничего».

— Отвечай, Лёша, — мама не отпустила руку, когда я попытался отвернуться.

— Да, — я перестал тянуть руку, вернулся к столу и поставил коробку. Слово далось с трудом, словно глотал стекло. — Но я не знаю правил. Я не знаю, кто они.

— Кто «они»? Кланы? Реестр? — Мама наклонилась ко мне, заслоняя дверь плечом.

— Все. — Я сел обратно; стоять под её взглядом было труднее, чем перед врачом.

Мать отпустила мою руку. Выпрямилась. Она перестала смотреть на ожоги и повернулась к входной двери. Халат на плече съехал, но мама не поправила его. Я ждал следующего вопроса; она вместо этого оглядела стол, где лежали мои бумаги. Я тоже посмотрел на бумаги. Ещё минуту назад прятал их от неё, теперь мама сама выбирала, куда спрятать. Теперь мы прятали одну тайну на двоих.

— Тогда слушай меня внимательно, — она собрала мои бумаги и спрятала их под куртку. — Если они пришли за тобой, они придут и за мной. Поэтому мы будем делать вид, что ничего не случилось. Ты идешь спать. Я убираю кухню. Завтра утром ты скажешь, что поранился на стройке. Понял?

Я кивнул.

— А флешку? — Я придвинул звенящую коробку к краю, поближе к ней.

Мама посмотрела на жестяную коробку, которую я только что поставил на стол. Она вибрировала так сильно, что металл звенел.

— Холод убивает энергию, — она открыла холодильник, убрала банку с нижней полки. Откуда это? От отца-рейдера? Я не знал. — Положи коробку в холодильник. Под продукты. Пусть остывает.

Я замер.

— Откуда ты знаешь? — Я удержал коробку на столе, не отдавая ей.

Мать отвела взгляд к раковине.

— Твой отец тоже прятал такие вещи в холоде. — Мама подвинула банку обратно, потом опять убрала: полка уже была пустой. — Когда приходил домой после рейдов. Он говорил, что тепло заставляет мёртвых говорить громче.

Я повторил про себя: «мёртвых говорить громче». Отец приходил с рейдов, убирал такие вещи под продукты, а я шесть лет после его гибели ничего об этом не знал. «Наследник» — класс, который я получил сегодня. Неужели у отца было то же самое? Я посмотрел на мать, но она уже отвернулась к раковине и тёрла чистый край. Расспрошу утром. Сейчас она держалась за него так, что побелели пальцы.

Я медленно подошел к холодильнику. Открыл дверцу. Внутри гудел компрессор. Я поставил жестяную коробку на нижнюю полку, между банками с огурцами и пакетом молока. Вибрация прекратилась. Я ещё подержал пальцы на крышке, ожидая нового толчка. Жесть оставалась неподвижной; теперь я слышал только компрессор и как мать возится у раковины. Убирать руку всё равно пришлось через силу.

Я убрал руку с крышки, и в голове щёлкнуло. Хмурый зашипел — я слышал, как он давится словами, будто его самого заперли вместе с флешкой. Коробку трясти перестало, а его только сильнее задело:

*«Не теряй её. Она — мой билет в ад. И твой тоже».*

Глава 6

Я захлопнул дверцу холодильника. Свет в кухне снова загорелся ровно, без мерцания. Помехи в телевизоре исчезли.

Я пошел в свою комнату. Лёг на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. Хотелось уснуть прямо так, до утра больше не поднимать рук и ни на что не отвечать. Но я опять видел лицо Хмурого в последний момент жизни; стоило отвернуться от этого лица — собственную комнату тоже не удавалось вернуть. Его страх я узнавал, а вот ярость была чужой: я хотел остаться здесь, в своей кровати, он требовал встать и закончить то, за что умер.

Потом я расслышал девичий голос. Хмурый всё ещё говорил, а под ним тянулось что-то совсем тихое, тонкое, как паутинка. Я прислушался: если пропущу сейчас, уже не пойму, что она просила. Даже повернуться на кровати боялся, словно от этого голос мог оборваться. В полусне я снова увидел маленькую руку у лестницы. Девочку я вывел, видел возле скорой. Почему же теперь никак не мог до неё дотянуться?

*«Помоги...»* — прошептала тьма.

Я открыл глаза и не сразу понял, что лежу дома. Сердце колотилось, лоб был мокрый. Я смотрел в темноту и пытался вспомнить девочку возле скорой: вот она, живая, я сам довёл её туда. Зачем же только что звала? Вдруг я всё перепутал? Ладони ныли, подвал опять стоял перед глазами. Надо узнать про детей у человека, который остался с ними, а не у голоса в собственной голове. Я сел, включил лампу и взял лежавший рядом телефон. Флешка подождёт до завтра. А номер полицейского у меня есть — он сам дал, для таких звонков и дал. Нашёл номер и задержал палец над вызовом. Три часа ночи. Сейчас разбужу человека, который и без меня весь день провёл на складе. А если он ещё там, отвлеку от дела. Я уже почти убедил себя подождать до утра, но стоило посмотреть на номер снова, вспомнил маленькую руку. Полицейский хотя бы сможет сказать, где девочка. От того, что я дам ему поспать, её голос в голове не перестанет просить о помощи.