История сталкера

Глава 2. Чужой среди своих

В баре повисла неловкая, густая, как остывающий кисель, тишина. Она была настолько плотной и осязаемой, настолько тяжелой, что, казалось, ее можно было резать тупым ножом, ломать на куски и намазывать на заплесневелый хлеб, который подавали здесь к пиву. Она заполнила собой всё пространство — от липкой, залитой дешевым пойлом столешницы до закопченного потолка, с которого свисали самодельные светильники, собранные из гильз от крупнокалиберных пулеметов. Воздух, и без того спертый, прокуренный сотнями сталкеров до состояния ядовитого смога, казалось, сгустился в монолит, застыл, превратился в янтарь, в котором, словно доисторические насекомые, застыли наши фигуры. Мои слова — «давай-ка мы сегодня никуда не пойдем» — повисли в этом воздухе, словно неотвратимый приговор, зачитанный глухим, бездушным голосом. Я почти физически ощущал их вес, их шершавую, царапающую фактуру. Они дрожали в пространстве, как гитарная струна, которую дернули и оставили затихать в абсолютной пустоте.

Я видел, как медленно, неумолимо, словно под воздействием кислоты, менялось лицо Анны. Этот процесс был мучительным и завораживающим одновременно. Сначала — непонимание. Легкое, почти забавное, как если бы я сказал, что умею летать или разговаривать с мутантами. Оно смешивалось с крохотной искоркой надежды на то, что я просто неудачно пошутил, что это одна из тех мрачных сталкерских шуток, которые она слышала здесь постоянно. Ее губы даже начали растягиваться в неуверенной, вопросительной улыбке, обнажая ровные белые зубы, которые здесь, в мире гнилых зубов и цинги, казались чужеродным элементом. Затем — недоумение, которое тонкой, едва заметной трещиной пробежало по ее гладкому лбу, пересекло переносицу и залегло в уголках глаз. Улыбка угасла, так и не родившись, сменившись гримасой, которую я не мог расшифровать. И наконец — разочарование. Глубокое, искреннее, почти детское, идущее откуда-то из самых незащищенных глубин души, от которого у меня защемило где-то под ложечкой, а к горлу подступил горький, желчный комок. Она откинулась на спинку расшатанного, нещадно скрипящего стула, скрестила руки на груди с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и ее серые глаза, которые еще минуту назад сияли азартом исследователя, готового открыть новый вид, потускнели, словно небо перед Выбросом, затянутое свинцовыми тучами, готовыми разродиться не дождем, а самой смертью. В них больше не было огня. В них поселилась холодная, колючая пустота.

— В смысле — никуда не пойдем? — переспросила она, и в ее голосе зазвенели металлические, хорошо знакомые мне нотки обиды, смешанной с презрением. Так звучит голос человека, который уже понял, что его предали, но еще дает предателю шанс оправдаться. — Артём, ты всю неделю готовил меня к этому выходу. Ты расписывал Полянный завод в таких красках, с таким смаком, что я уже видела его во сне. Каждую ночь. Я видела эти цеха, эти ржавые станки, этот легендарный призрак рабочего в промасленной робе, о котором ты рассказывал. Ты обещал мне эксклюзив, историю, которая взорвет медиа-пространство, которая заставит всех этих сытых экспертов из студий подавиться своим кофе. Я рискнула жизнью, приехав сюда. Я пересекла границу. Я заплатила состояние проводнику, который смотрел на меня как на ходячий труп и в итоге бросил у блокпоста, посоветовав напоследок не снимать нижнее белье — его, мол, проще опознать. Я доверилась тебе, Артём. Отдала тебе свою жизнь в руки, как отдают хрупкую стеклянную безделушку. И теперь, когда мы уже собрались, когда всё готово, ты говоришь «не пойдем»? Что случилось? Ты боишься Выброса? Так переждем его где-нибудь в укрытии, в подвале, я не против. Я ко многому готова, но не к тому, чтобы меня просто так, без объяснений, выкинули из игры.

Что я мог ей ответить? Как облечь в слова то, что не укладывалось в рамки человеческого языка? Что я уже видел, как она умирает — дважды, и оба раза по моей вине? Что я слышал, как ее кости хрустят под невидимым гравитационным прессом, ломаясь с влажным, тошнотворным звуком, а ее кровь, горячая и липкая, обжигает мне лицо, заливает глаза, мешая видеть? Что я слышал, как шальная пуля, выпущенная нервным мальчишкой, с чавканьем входит в ее тело, разрывая внутренние органы? Что я, черт возьми, случайно, по какой-то нелепой, непостижимой прихоти Зоны, отмотал время вспять с помощью непонятного артефакта, который пульсирует у меня на груди, словно второе, злое, насмехающееся надо мной сердце? Артефакта, природу которого я не понимаю, силы которого я боюсь, и последствия использования которого пугают меня до мокрых штанов больше, чем любой мутант. Она бы покрутила пальцем у виска, унизанного серебряными кольцами, рассмеялась бы нервным, срывающимся в истерику смехом и, скорее всего, ушла бы искать другого проводника. Того, кто не страдает галлюцинациями и не напивается до белой горячки перед выходом. Или, что было гораздо хуже, что не давало мне покоя и скребло когтями где-то в затылке, — она решила бы, что я просто струсил, перепил коньяка для храбрости и растерял остатки своей легендарной репутации, и отправилась бы на завод одна, навстречу своей гарантированной гибели. А Зона одиночек не жалует. Зона их не убивает быстро и милосердно. Зона их пожирает с особым цинизмом, медленно, смакуя каждую секунду их страха и отчаяния, оставляя после себя лишь обглоданные кости и недописанные дневники.

Я смотрел на нее, застывшую в напряженной позе, и лихорадочно соображал, что делать. Мой мозг, все еще не оправившийся от шока пережитого, от этого запредельного опыта умирания и возрождения, работал с перебоями, как старый движок на морозе, который пытаются завести, заливая в карбюратор последние капли бензина. Мысли скакали, обрывались, путались в огромный, колючий клубок. Я помнил каждую секунду предыдущей реальности, каждый свой шаг, каждое слово, приведшее к катастрофе. Память была неестественно яркой, гипертрофированной, как будто кто-то в моей голове включил свет на полную мощность. Я мог вызвать в воображении узор трещин на той самой, сорок третьей шпале, мог услышать эхо того одинокого выстрела, разорвавшего тишину болот, мог почувствовать запах пороха и крови, смешавшийся в один тошнотворный букет. Я знал, что если я сейчас отступлю, если я позволю своему животному страху взять верх, если я спрячусь в этом баре и запью свое горе дешевым пойлом «Казаки», пытаясь убедить себя, что так будет лучше, она все равно найдет способ попасть на завод. Это было в ее натуре — идти до конца, невзирая на препятствия. Этот упрямый изгиб подбородка, этот лихорадочный блеск в глазах — я видел это раньше у людей, которые не умеют сдаваться. Такие люди опасны в первую очередь для самих себя. И тогда она умрет уже без меня. Умрет где-то там, в одиночестве, и я не смогу ее спасти. И даже если я снова откачусь назад, этот груз — знание, что я бросил ее, — останется со мной навсегда, разъедая душу хуже радиации.

А если я снова поведу ее через «Трамплин», то просто повторю ту же ошибку. Я слишком самоуверен для этого маршрута. Слишком расслаблен. Слишком привык, что мне всё сходит с рук. Десять лет в Зоне притупили мой страх, превратили его в рутину, а это здесь смерти подобно. Даже зная о «комарином плеше» — этой микроскопической, почти незаметной гравитационной ловушке, которую я запомнил всем своим нутром, — я могу не заметить другой аномалии, чуть сместившейся за ночь. Их там десятки, этих невидимых убийц, разбросанных щедрой, насмешливой рукой Зоны, словно крошки хлеба для стаи голодных голубей. Новые «воронки», «карусели», «трамплины»-близнецы, которые появляются из ниоткуда и исчезают в никуда. Нет, «Трамплин» — это билет в один конец, и я не имею права компостировать его для нее.

И тут меня осенило. Словно кто-то зажег свет в темной комнате, разогнав липкий, парализующий ужас. Болота. Да, Болотный разлом! Забытый, грязный, гиблый, проклятый всеми сталкерами путь через северо-восточные топи, в обход основного периметра завода. Я знал о нем от старого сталкера по кличке Крот — сморщенного, как печеное яблоко, деда с вечно слезящимися глазами, который, прежде чем бесследно сгинуть в неизвестном направлении (поговаривали, что он пошел на север, искать легендарный «Монолит», но я в эти сказки не верил), любил потчевать молодежь байками за кружкой разбавленного пива. Он сидел в этом же самом баре, ровно на том же месте, где сейчас сидит Анна, стучал костяшками пальцев по столу и рассказывал о своих похождениях. Он говорил, что там, где кончаются разливы кислотных дождей, выжигающих все живое на своем пути, и начинаются камышовые заросли высотой в человеческий рост, острые, как лезвия, шуршащие на ветру свои мертвые песни, есть старая, еще довоенная насыпь. Узкоколейка, которая вела к заднему, грузовому терминалу Полянного завода. Путь длиннее, грязнее, но, как он клялся, слюной разбрызгивая по столу, безопаснее. Никаких «Трамплинов», никаких гравитационных ловушек. Только плесень, радиация, редкие мутанты и вездесущая, отвратительная, засасывающая в свои холодные, бездонные объятия топь. С этим я справлюсь. С этим я справлялся уже десятки раз. Да, это займет больше времени, мы вымокнем до нитки, будем вонять болотной гнилью так, что от нас будут шарахаться даже слепые псы, но я буду контролировать ситуацию. Я буду знать каждый свой шаг. Я больше никому не позволю стрелять в нее.

— Аня, послушай, — я заговорил, стараясь придать голосу уверенности, которой на самом деле не чувствовал. Он предательски дрогнул на первом слоге, как у подростка во время ломки голоса. Я прокашлялся, пытаясь вернуть себе контроль над собственными связками. — Я не боюсь Выброса. Просто... у меня было плохое предчувствие насчет «Трамплина». Очень плохое. Понимаешь, у сталкеров иногда бывает чутье. Его нельзя объяснить логически, нельзя пощупать или измерить дозиметром, но к нему стоит прислушиваться, если хочешь дожить до седых волос. Это как шестое чувство, которое вырабатывается годами. Я не хочу рисковать твоей жизнью на этом маршруте.

— Чутье? — она нахмурилась, и в ее глазах промелькнуло что-то похожее на жалость, смешанную с глубочайшим недоверием. — Артём, ты же сам говорил, что «Трамплин» — твой личный, проверенный путь. Ты хвастался, что знаешь его как свои пять пальцев, что можешь пройти по нему с завязанными глазами, что это твоя коронная тропа. И теперь ты хочешь сказать, что твое мифическое «чутье» перечеркивает всё это? Звучит не очень убедительно, знаешь ли. Звучит как дешевая отговорка.

— Говорил. И это правда, — я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Она была слишком умна, слишком проницательна. С ней нельзя было просто так отделаться дежурной байкой. — Но сегодня что-то не так. Что-то изменилось. Не могу объяснить, — я лихорадочно подбирал слова, чувствуя, как артефакт на груди слегка нагрелся, словно подбадривая меня в моем вранье или, наоборот, предостерегая от неосторожных фраз. — Я знаю другой путь. Через Болотный разлом. Он длиннее, он грязнее, мы будем месить грязь по колено и молиться, чтобы не встретить болотного кровососа, но он безопаснее. Мы выйдем к заводу с тыла, к грузовым ангарам. Там нет основных патрулей, нет чужих глаз. Это даже интереснее для твоего репортажа. Ты увидишь то, чего не видел ни один журналист — настоящую, первозданную, дикую Зону, не тронутую сталкерскими тропами. Зону, которая дышит и живет по своим законам.

В ее глазах мелькнул хорошо знакомый мне огонек охотничьего азарта. Слово «эксклюзив» было для нее как наркотик, как доза «винта» для закоренелого наркомана. Она колебалась, я видел это по тому, как она покусывала нижнюю губу, как ее пальцы нервно отбивали дробь по столешнице. С одной стороны, ее пугала смена планов в последнюю минуту, пугала перспектива лезть в какие-то гиблые топи. С другой — ей хотелось верить мне, хотелось получить свою историю, свой репортаж, который обессмертит ее имя. Кроме того, в ее глазах я все еще был тем героем, что спас ее от своры слепых псов у блокпоста, разметав их одной длинной очередью, и это давало мне огромный, но пока еще не растраченный кредит доверия. Она хотела видеть во мне рыцаря в сияющих доспехах, а не уставшего циника с дрожащими руками. Пока еще хотела.

— Ладно, — наконец выдохнула она, и я почувствовал, как с моих плеч свалилась невидимая бетонная плита весом в несколько тонн, позволив легким, наконец, нормально расправиться. — Идем через болота. Но, Артём, предупреждаю сразу и четко: если ты заведешь меня в какую-нибудь трясину, если я по твоей милости утону в этом вонючем месиве, я тебе этого не прощу. Даже с того света. Я тебя и там найду.

Я криво усмехнулся, чувствуя, как непроизвольно дергается уголок рта. Если бы она только знала, насколько буквально, насколько жутко и пророчески сейчас прозвучали ее слова. Она уже грозила мне с того света, просто не помнила об этом. И только я носил в себе память о ее смерти, как носят в себе осколок, который хирурги побоялись доставать.

Мы собрались быстро, почти не разговаривая, в странном, гнетущем молчании, которое было хуже любой ругани. Я проверял снаряжение с параноидальной тщательностью, граничащей с безумием, которой раньше за собой не замечал. Пересчитал магазины к автомату, выщелкивая каждый патрон и проверяя его на предмет деформации. Трижды проверил крепление ножа на поясе, ощупал каждую застежку, каждый ремешок на своем поношенном, но все еще крепком бронекостюме. Запасной фильтр для противогаза — на месте. Детектор аномалий «Сварог» — мигает зеленым, заряжен. Артефакты в контейнерах — не фонит. В прошлый раз я был беспечен, словно турист на пикнике, собравшийся на прогулку за город. Теперь каждая мелочь казалась мне вопросом жизни и смерти. Собственно, так оно и было. Я готовился к бою, к маленькой войне, которую собирался объявить самой судьбе. Анна наблюдала за мной с растущим недоумением, но ничего не говорила, лишь изредка хмурилась, видя, как я по третьему кругу перебираю аптечку. Она молча натянула свой легкий комбинезон, застегнула легкий, почти игрушечный бронежилет, который я ей выдал со словами «от пистолета еще остановит, от винтовки — увы», и повесила на плечо небольшую сумку с фотоаппаратом и диктофоном. В ее движениях появилась скованность, которой не было раньше. Моя нервозность была заразна.

Когда мы вышли из бара, утро уже полностью вступило в свои права, хотя «права» в Зоне — понятие весьма относительное. Солнце так и не пробилось сквозь вечную пелену облаков, этого серого, непроницаемого савана, накрывшего землю, но серый свет стал ярче, резче, контрастнее, обнажая каждую деталь окружающего пейзажа с беспощадностью старого, выцветшего фотоснимка. Мы двинулись на северо-восток, прочь от проторенных троп, исчерченных следами сотен сталкеров, в сторону Болотного разлома. Я шел первым, постоянно оглядываясь через плечо, сканируя пространство взглядом, который, как я чувствовал всем своим существом, стал острее и злее. Я всматривался в каждую лужу, в каждый подозрительный куст, в каждый клочок предательски колеблющегося тумана. Моя нервозность, мое лихорадочное состояние передавались Анне, как вирус по воздуху. Она спотыкалась на ровном месте, нервно оглядывалась по сторонам, вздрагивая от каждого шороха, и все чаще бросала на меня косые, изучающие, полные немых вопросов взгляды.

— Ты какой-то... другой сегодня, — сказала она, когда мы проходили мимо полуразрушенной водонапорной башни, служившей ориентиром для многих поколений сталкеров. Ее голос звучал тихо, почти приглушенно, словно она боялась, что нас может кто-то подслушать. — Ты напряжен, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. И ты постоянно смотришь под ноги так, словно ждешь, что земля в любую секунду разверзнется и оттуда вылезет сам черт с копытами. Ты стал дерганым, резким. Ты даже дышишь по-другому.

— Осторожность никогда не бывает лишней, — буркнул я, не оборачиваясь, продолжая вглядываться в серую мглу впереди. — Зона ошибок не прощает. Ни одной. Ты можешь ошибаться сотни раз на Большой земле, здесь — только раз. Я уже... — я осекся, прикусив язык, чуть не проболтавшись. Чуть не сказал «я уже убедился в этом на собственной шкуре, заплатив самой высокой ценой из возможных».

— Ты уже — что? — она моментально уцепилась за мою оговорку, как репей за штанину, как голодный пес за кость. В ее голосе прорезалась та цепкая журналистская хватка, которая, видимо, и позволила ей добиться успеха в своей профессии.

— Ничего. Просто будь внимательнее. И держись ближе ко мне. Не отставай ни на шаг. Если я говорю «стой» — ты замираешь. Без вопросов.

Через час пути ландшафт начал меняться, и перемены эти были далеко не в лучшую сторону. Сухие, потрескавшиеся, словно кожа мумии, почвы Кордона сменились влажной, чавкающей под ногами жирной грязью, которая норовила стащить с ног сапоги. Воздух стал тяжелым, спертым, пропитанным тошнотворным запахом гнили, разложения и болотного метана. Мы входили в зону болот, и сама атмосфера, казалось, пыталась нас задушить в своих липких объятиях. Я остановился на небольшом, чудом сохранившемся пригорке, поднял руку, приказывая Анне замереть, и достал ПДА. Экран тускло светился в сером сумраке. Я сверился с картой, которую залил мне когда-то Крот. Старый маразматик был прав — старая узкоколейка должна была проходить где-то здесь, в двухстах метрах к востоку. Я напряг зрение до боли в глазах и действительно различил в колышущемся, словно живом, тумане темную полосу — насыпь, заросшую диким кустарником, ржавым камышом и какими-то ядовито-зелеными мхами. Путь был открыт. Трудный, опасный, отвратительный, но открыт.

— Видишь ту насыпь? — я указал рукой, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. — Там старая железная дорога. По ней мы дойдем почти до самого завода. Главное — не сходить с полотна, что бы ни случилось. По обе стороны от рельсов — трясина. Глубокая, бездонная, голодная. Если провалишься, я могу не успеть тебя вытащить, даже если очень захочу. И умирать ты будешь долго и мучительно.

Анна прищурилась, напряженно всматриваясь в густой, словно молочный кисель, туман, и медленно, неуверенно кивнула. Мне показалось, или в ее взгляде мелькнула тень первобытного, животного страха? Нет, не страха перед болотами, не боязни утонуть в трясине или быть съеденной мутантом. Это был другой, глубинный страх. Страх передо мной. Я чувствовал это всеми фибрами души. Мое поведение, моя дерганая нервозность, мое внезапное, шокирующее знание каких-то скрытых опасностей — все это пугало ее гораздо больше, чем любые мутанты и аномалии. Она начинала подозревать, что я что-то скрываю. Какую-то страшную, темную тайну. И, черт побери, она была права. Я скрывал. Но не то, что она, скорее всего, думала. Она, судя по всему, подозревала самое худшее, что приходит в голову в Зоне: что я веду ее к какому-то темному дельцу, что я хочу продать ее бандитам, сдать в рабство наемникам или использовать как наживку для добычи ценного артефакта, каких-нибудь «Золотых рыбок». Такие истории были, увы, не редкостью в Зоне, они были ее обыденностью, и она, как журналист, криминалист по сути своей работы, наверняка их знала. Мысль о том, что я могу быть предателем, иудиным отродьем, наверняка уже зародилась в ее голове и пускала там ядовитые корни, и от этого мне становилось тошно физически. Но я не мог ничего объяснить. Просто не мог раскрыть рта и вывалить все это безумие.

Мы двинулись по насыпи. Идти было не просто трудно — это было настоящее испытание на прочность. Рельсы давно проржавели, покорежились и местами ушли в землю, превратившись в бурые гнилые полосы. Шпалы сгнили и крошились под ногами в труху, источая запах плесени, креозота и старого мазута. Воздух звенел от напряжения. По обе стороны от нас простиралось бескрайнее, уходящее за горизонт море камыша, над которым висел плотный, почти осязаемый туман. В этом тумане что-то постоянно двигалось, шуршало, чавкало, издавало низкие, утробные звуки, и каждый такой звук эхом отдавался у меня в висках, заставляя сердце пропускать удар. Я сжимал автомат до боли в побелевших пальцах, ожидая нападения с любой стороны. Несколько раз вдалеке, на границе видимости, я замечал какие-то темные, скользящие над водой, зыбкие силуэты, но они не приближались, предпочитая держаться на расстоянии. Зона сегодня была на удивление спокойна, почти подозрительно тиха. И это спокойствие, эта мертвая, звенящая тишина пугали меня в сто раз больше, чем самый яростный рев химеры. Зона готовилась к прыжку, и я не знал, когда и откуда он последует.