История сталкера

Спустя три часа изнурительного марша по болотам, показавшихся мне вечностью, мы достигли небольшого островка твердой земли, заросшего чахлыми, искривленными артритными пальцами деревьев, которые как будто застыли в безмолвном крике. Это было идеальное место для привала. Я объявил остановку, и Анна, вымотанная до предела, буквально рухнула на трухлявый, покрытый мхом пень, вытянув гудящие, налитые свинцом ноги. Ее лицо осунулось, под глазами залегли глубокие, почти черные тени, но она держалась. Держалась на удивление стойко, не жалуясь, не ноя, и это вызывало у меня невольное, смешанное с чувством вины уважение. Я достал из рюкзака флягу с водой, фильтрованной через «Глаз», и сухой паек — полоску вяленого мяса, твердого, как подошва, и кусок черствого, каменного хлеба. Мы ели молча, не глядя друг на друга. Напряжение между нами росло с каждой минутой, густело, словно нарыв, который вот-вот прорвется гноем.

— Артём, — вдруг произнесла она, и ее голос прозвучал непривычно жестко, стально. Она отложила недоеденный кусок хлеба в сторону и посмотрела на меня в упор, долгим, пронизывающим взглядом. — Я хочу задать тебе прямой вопрос. Только честно. Без твоих сталкерских уловок и баек о «чутье».

Я напрягся. Внутренне сжался в тугой, пружинистый комок, предчувствуя, что сейчас будет. Артефакт на груди слегка завибрировал, словно предупреждая, словно вторя моему внутреннему напряжению.

— Задавай, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри у меня все ходило ходуном.

— Почему ты сменил маршрут? — она подалась вперед, и ее глаза превратились в две узкие, изучающие, безжалостные щели. — Только не надо мне снова говорить про сталкерское чутье. Я не дура, Артём. Я не восторженная девочка, которая верит в сказки. Я видела, как ты проверял снаряжение. Ты делал это как человек, который точно знает, что случится что-то плохое. Как солдат перед боем, знающий план врага. Ты предугадывал каждый мой шаг, ты шел так, словно уже проходил этот путь раньше. Ты знал, где будет та глубокая яма с водой, и помог мне обойти ее, хотя сам туда не заглядывал. Ты знал, где лежит поваленное дерево, и сказал мне перешагнуть его, а не обходить, потому что в грязи рядом была «воронка». Ты знал, что на сорок третьей шпале будет трещина, и велел мне идти осторожнее. Ты не мог этого знать, если бы не ходил здесь раньше. Но ты мне сказал, что никогда не ходил через болота. Так в чем дело? Куда ты меня ведешь на самом деле, черт возьми?

Ее слова падали, как тяжелые, отшлифованные камни, и каждый из них бил прямо в цель, в самое сердце моего вранья. Она была наблюдательна. Слишком наблюдательна для своего же блага. Я действительно шел так, словно знал дорогу наизусть. Потому что я ее знал. Я помнил карту, которую видел у Крота много месяцев назад, когда он, изрядно набравшись, хвастался своими тайными тропами. Я помнил ее с неестественной, фотографической четкостью, которой раньше за собой не замечал. Видимо, откат времени не прошел бесследно для моего мозга. Он обострил мои чувства, мою память, вскрыл какие-то скрытые резервы, о которых я не подозревал. Но объяснить это ей я не мог. Любое мое объяснение прозвучало бы либо как бред сумасшедшего, записавшегося в пророки, либо как признание в сговоре с врагами.

— Аня, я... — я запнулся, ненавидя себя за эту беспомощность. — Я действительно не ходил здесь раньше. Но я смотрел карты. Я консультировался с одним старым сталкером, Кротом. Он рассказывал мне о каждой детали этого маршрута. Я просто следую его указаниям.

— Карты? — она горько усмехнулась, и в этой усмешке было больше яда, чем в любом артефакте. — Карты Зоны устаревают за неделю. Тут каждый день что-то меняется, ты сам мне это говорил. Ты не мог знать о трещине в шпале по картам. Эта шпала могла сгнить вчера. Ты врешь, Артём. Грязно и неумело врешь. Ты что-то скрываешь. И это что-то мне очень не нравится. Я начинаю жалеть, что пошла с тобой. Начинаю жалеть, что доверилась тебе. Я думала, ты другой.

Я открыл рот, чтобы ответить, чтобы попытаться хоть как-то сгладить ситуацию, придумать более правдоподобную ложь, спасти наши хрупкие, рушащиеся на глазах отношения, но не успел. Потому что в этот самый момент из камышей, окружавших наш островок, послышался отчетливый металлический лязг затворов, и грубый, усиленный мегафоном голос разрезал тишину, словно хорошо заточенный нож вспарывает гнилую ткань:

— Внимание! Говорит патруль группировки «Долг»! Вы находитесь на закрытой, охраняемой территории! Бросайте оружие на землю и поднимите руки вверх! Медленно и без резких движений! Любая попытка к сопротивлению, любое неверное движение будет караться смертью на месте!

Мое сердце рухнуло вниз, в желудок, в пятки, провалилось куда-то в самую болотную жижу, в ад. Я медленно, очень медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернул голову и увидел, как из тумана, словно бесплотные призраки, проступают фигуры в тяжелой черно-красной броне. Их было много, не меньше десятка, а может, и больше. Они окружали нас со всех сторон, грамотно, профессионально, отрезая все пути к отступлению, все лазейки, запирая нас в идеальную, безвыходную ловушку. Дула автоматов, черные и бездонные, как сама смерть, смотрели прямо на нас. Я узнал эту экипировку, эту символику. «Долг». Фанатики порядка, убежденные в том, что Зона — это чума, болезнь, которую нужно выжечь каленым железом и залить свинцом, а все артефакты, мутанты и аномалии подлежат тотальному и безжалостному уничтожению. Они не славились гостеприимством к чужакам, особенно к тем, кто нагло вторгался на их патрульные территории. А мы, судя по всему, вторглись. Глубоко, очень глубоко влезли в их владения, далеко от общепринятых маршрутов, в самое сердце их секретных тылов.

— Артём, что происходит?! — прошептала Анна, и ее лицо побелело от ужаса, став белее, чем болотный туман вокруг. Она инстинктивно прижалась ко мне всем телом, забыв все свои подозрения. Страх перед лицом общей, реальной, осязаемой угрозы на мгновение объединил нас, сделал снова теми, кем мы были в начале — просто напарниками.

— Делай, что они говорят, — так же шепотом, едва разжимая губы, ответил я, медленно кладя свой верный «Винторез» на влажную, холодную землю. — Медленно. Очень, очень медленно. Не делай резких движений. Это «Долг». Они стреляют без предупреждения, без раздумий. Это у них в уставе.

Я положил автомат на чавкнувшую землю и медленно, как в кошмарном сне, выпрямился, подняв руки вверх, демонстрируя пустые ладони. Анна, дрожа всем телом, последовала моему примеру, хотя я видел, как ей страшно, как ей хочется закричать. Из строя долговцев вышел высокий, плечистый боец с нашивками сержанта. Его лицо было полностью скрыто под глухим шлемом с тонированным, зеркальным забралом, но по тому, как он двигался, как держал оружие, как он чувствовал пространство вокруг себя, было видно, что это профессионал высочайшего класса, прошедший не один десяток боев и повидавший все круги здешнего ада. Он подошел ко мне вплотную, и я почувствовал тяжелый запах оружейного масла, разогретого металла и старой крови, исходивший от его брони.

— Кто такие? — рявкнул он, и его голос прозвучал глухо, безжизненно из-под шлема. — Позывные? Принадлежность к группировке? Цель нахождения в запретном секторе семь-четыре? Отвечать быстро и по делу!

— Сталкер Артём, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, что давалось мне с огромным трудом. — Одиночка, не принадлежу ни к одной группировке. Это Анна, журналистка, гражданская. Мы идем к Полянному заводу. У нас нет намерений нарушать границы «Долга». Мы не знали, что это ваша территория.

— Одиночка, значит? — сержант хмыкнул, и в этом коротком, презрительном хмыканье прозвучало такое откровенное недоверие, что у меня по спине пробежал холодок. — А чего тогда ты идешь по тропе, которую знают только разведчики «Свободы»? Уж не от них ли ты узнал про узкоколейку? Не ты ли выполняешь их разведзадание?

Внутри у меня все похолодело, кровь отхлынула от лица. Так вот в чем дело. Старая насыпь была тайной, секретной тропой «Свободы» — извечных, непримиримых врагов «Долга». Крот, старый пьяный лис, поди, и сам когда-то был связан со «Свободой», либо купил у них эту информацию за бесценок. А теперь я, чужак на их суверенной территории, иду по вражеской тропе, демонстрируя знание местности, доступное лишь разведчикам противника. Идеальная, стопроцентная мишень. Идеальный повод для расстрела без суда и следствия.

— Я не имею отношения к «Свободе», — произнес я, глядя прямо в темное, как омут, забрало шлема. — Я узнал об этом пути от старого сталкера по кличке Крот. Он был одиночкой, не состоял ни в каких кланах.

— Крот? — сержант на мгновение замер, переваривая информацию. Я слышал, как внутри шлема что-то щелкнуло — видимо, он переключил канал связи. — Крота убили два месяца назад. При попытке проникновения на наш склад боеприпасов. Очень удобно ссылаться на мертвеца.

Он повернулся к своим бойцам, стоящим в полной боевой готовности, и отдал короткий, чеканный приказ, не терпящий возражений:

— Обыскать обоих. Тщательно, до нитки. Проверить снаряжение, оружие, документы. Докладывать мне о любой подозрительной находке.

Двое долговцев приблизились к нам. Один из них, молодой парень с открытым, еще не загрубевшим лицом, начал обыскивать меня, в то время как второй, постарше, с уродливым глубоким шрамом через всю левую щеку, делавшим его похожим на персонажа из фильма ужасов, занялся Анной. Я чувствовал, как холодный, липкий пот градом стекает по моей спине, пропитывая подкладку бронекостюма. Если они найдут артефакт... Если они увидят «Сердце Зоны»... Эта вещь была уникальна, она не значилась ни в одном каталоге, ни в одной базе данных, и ее происхождение было, мягко говоря, туманным до полной черноты. Долговцы могли просто конфисковать ее как незарегистрированный артефакт, представляющий опасность, или, что гораздо хуже, обвинить меня в использовании запрещенных технологий, в связях с учеными, в шпионаже. А если они попытаются ее забрать, оторвать от моего тела... Я не знал, что будет, если «Сердце» разлучить со мной. Возможно, временная петля разорвется с катастрофическими последствиями. Возможно, я умру на месте. Возможно, умру навсегда, без всякого шанса на откат. Эта мысль парализовала меня сильнее любого страха.

— Руки держи так, не двигайся, не дергайся, — буркнул молодой долговец, методично ощупывая мои карманы. Его пальцы прошлись по поясу, по нагрудным клапанам, по разгрузке, и неизбежно, неумолимо приблизились к тому месту, где под тканью комбинезона пульсировало ровное, теплое биение. Я замер, затаив дыхание, стараясь не дать своему сердцу выпрыгнуть из груди. Еще мгновение — и он почувствует его. Его пальцы наткнутся на твердый край. И тогда...

Но в этот самый момент раздался крик. Пронзительный, отчаянный крик Анны. Второй долговец, тот, что со шрамом, слишком грубо, с нарочитой жестокостью сорвал с ее плеча сумку с фотоаппаратом. Лямка лопнула, сумка упала на землю, и из нее вывалился диктофон, покатившись по влажной траве к краю трясины. Анна, действуя чисто инстинктивно, повинуясь профессиональному рефлексу — там были все ее записи, все интервью, — рванулась вперед, чтобы поднять его. Ее движение было резким, неожиданным, абсолютно непредсказуемым для бойцов.

— Стоять! Стоять на месте! — заорал долговец со шрамом, вскидывая автомат. — Не двигаться, сука!

Молодой боец, обыскивавший меня, на долю секунды отвлекся на крик и суету. Его голова дернулась в сторону Анны, пальцы на мгновение оторвались от моей груди. И в этот же миг один из долговцев, стоявших в оцеплении — видимо, нервный новобранец, которого только вчера привели в отряд, с дрожащими, мокрыми от пота пальцами на спусковом крючке — не выдержал напряжения. Он увидел, как Анна делает резкое движение вперед, увидел, как его товарищ вскидывает оружие, и его палец рефлекторно, против воли, сжался на спуске. Банальный, классический случай паники.

Выстрел прозвучал как гром среди ясного неба. Оглушительный, одинокий, роковой, как глас труб Апокалипсиса.

Время снова замедлилось, словно сама реальность застыла в густом, вязком болотном киселе, словно кто-то схватил кинопленку времени и заставил ее идти через проектор со скоростью кадра в минуту. Я видел, как пуля, выпущенная из автомата Калашникова, маленький, уродливый кусочек свинца, несущий в себе всю слепую, бессмысленную ярость этого мира, летит по идеальной дуге. Она летела не в меня. Она летела в Анну. Шальная, случайная, идиотская пуля, порожденная нервозностью, страхом и неопытностью. Она попала ей в бок, чуть ниже пластины бронежилета, в незащищенное, уязвимое место — туда, где под тонкой тканью комбинезона бьется жизнь. Я услышал глухой, влажный, ни с чем не сравнимый звук удара свинца о живую плоть. Увидел, как на сером комбинезоне Анны мгновенно расцветает огромное, алое, пульсирующее пятно, как ее тело неестественно изгибается от чудовищной боли и падает навзничь, опрокидывая трухлявый пень, за которым она сидела минуту назад.

— Не-е-ет! — это был мой собственный крик, полный животного отчаяния и яростной, испепеляющей ненависти. Я рванулся к ней, забыв об опасности, забыв о направленных на меня стволах, забыв обо всем на свете. Я упал на колени в холодную, липкую грязь, подхватывая ее обмякшее, ставшее вдруг таким легким тело. Ее лицо исказилось гримасой боли, из уголка рта потекла тонкая, блестящая струйка крови. Она пыталась что-то сказать, ее губы шевелились, словно выброшенная на берег рыба, но вместо слов вырывался только сиплый, прерывистый, булькающий хрип. Кровь текла сквозь мои пальцы, когда я попытался зажать рану, горячая, липкая, живая, неумолимо уходящая жизнь. Я чувствовал ее тепло, чувствовал, как она уходит, и ничего не мог сделать.

— Медик! Медика сюда, быстро! — орал сержант, пытаясь перекричать внезапно поднявшийся шум, но его голос доносился до меня словно сквозь толстый слой ваты. Вокруг началась суматоха, кто-то бежал, кто-то кричал, но все это было уже неважно. Я видел только ее глаза. Ее серые, испуганные глаза, которые постепенно теряли фокус, затягиваясь мутной, ледяной пленкой равнодушной смерти.

Я снова не смог ее уберечь. Я сменил маршрут, я избежал проклятого «Трамплина», я вел ее через гиблые болота, я был предельно осторожен и подозрителен как последний параноик, но смерть нашла ее и здесь. В лице нервного, испуганного мальчишки с автоматом. Смерть, как выяснилось, не привязана к конкретной луже или аномалии. Она — везде. Она растворена в самом воздухе Зоны. Она — в атомах, в молекулах, в самой сути этого проклятого места. Она — в людях.

Жар в груди стал невыносимым, разливаясь по венам жидким огнем. «Сердце Зоны» пульсировало, выжигая мое нутро, и багровый свет снова начал заполнять мое сознание, вытесняя реальность. Я знал, что сейчас произойдет. Я уже переживал это. И на этот раз я не сопротивлялся. Я сам хотел этого отката. Я требовал его. Я хотел вернуться и все исправить. Снова. И снова. И снова. Пока у меня не получится. Я найду способ. Я переломаю саму судьбу.

Мир схлопнулся в ослепительную точку. Боль. Тьма.

Я пришел в себя от запаха дешевого кофе и прокисшего пива. Бар «100 рентген». Снова. Все та же исцарапанная столешница. Все тот же сизый, слоистый дым. И Анна. Живая. Сидящая напротив и задающая свой сакраментальный вопрос про ветер и Выброс.

Но теперь я знал больше. Теперь я знал, что недостаточно просто знать Зону, недостаточно обходить ее ловушки и аномалии с ловкостью акробата. Зона — это не только гравитационные поля и радиоактивные пятна. Зона — это прежде всего люди. Глупые, нервные, подозрительные люди с оружием в дрожащих руках. Я знал карту, но я не знал политической карты. Я знал, где лежат аномалии, но я не знал, где проходят границы влияния враждующих группировок. Я был чужим среди своих. И чтобы спасти Анну, мне нужно было научиться не просто выживать. Мне нужно было научиться говорить. Убеждать. Договариваться. Или убивать первым. И я еще не решил, что из этого будет проще.

Я посмотрел на нее. На ее живые глаза. На ее губы, которые только что, в другой реальности, пытались прошептать последние слова. Слова, которые я так и не услышал.

— Артём, ты уверен? — спросила она в который раз.

— Нет, — ответил я, и мой голос прозвучал глухо и устало, как голос человека, который прожил тысячу жизней и умер тысячу раз. — Я ни в чем не уверен, Аня. Но у меня есть новый план. План, в котором мы пойдем не через «Трамплин» и не через болота. Мы пойдем через людей. Через «Долг». И для этого мне нужно кое-что тебе рассказать... Кое-что, во что ты вряд ли поверишь.

Глава 3. Мертвый груз

Бар «100 рентген» встретил меня в третий раз своим фирменным прокуренным уютом — тем самым, от которого мой желудок уже начинал скручивать в тугой узел тошноты. Запах въелся в каждую пору этого места: смесь дешевого табака, кислого пота, пролитого на деревянные столы пива и едва уловимого металлического душка оружейной смазки. Этот запах стал для меня запахом бессилия. Я сидел за нашим столом — за тем самым, с выцарапанной кем-то на столешнице эмблемой группировки «Долг», — и смотрел на живую, ничего не подозревающую Анну, наблюдая, как она, слегка нахмурившись, помешивает ложечкой давно остывший растворимый кофе.

Внешне я был абсолютно спокоен, как замершая перед прыжком пантера, но внутри меня происходили поистине тектонические процессы. Что-то необратимо менялось в самой моей сути, в том глубинном фундаменте личности, который делает человека человеком. Что-то ломалось с хрустом перемалываемых костей, что-то мучительно перестраивалось, словно рана, затягивающаяся грубой рубцовой тканью, и закалялось до твердости той самой легендарной оружейной стали, из которой куют стволы «калашниковых». Две смерти. Две итерации, прожитые мной от начала и до горького, кровавого финала. Два жестоких, неумолимых урока, вбитых в мое сознание не абстрактными лекциями, а самой что ни на есть конкретной кровью и болью — её кровью и моей болью, которая с каждым разом становилась все глубже и невыносимее.

Первый урок, преподанный мне на раскаленном асфальте аномалии «Трамплин»: Зона не прощает беспечности. Она не делает скидок на молодость, на жажду приключений или на желание покрасоваться. Она просто берет свое — быстро, безжалостно, без предупреждения. Второй урок, усвоенный мной под серым небом болот, под аккомпанемент автоматной очереди мародеров: люди опаснее аномалий. Аномалия — это просто механизм, физический закон, лишенный злой воли. Человек же — это хаос, это жадность, это способность убивать себе подобных ради горсти патронов или места на карте. И теперь, глядя в ее ясные серые глаза, полные жизни, юношеского задора и исследовательского азарта, я с кристальной ясностью осознавал, что прежний Артём — молодой, самоуверенный балабол и позёр, желавший прежде всего произвести впечатление на красивую девушку из «большого мира», — он умер. Умер окончательно и бесповоротно. Его призрак остался лежать где-то там, на спекшемсяся асфальте, рядом с расплющенной в блин гайкой. Его тень растворилась в болотной грязи, смешавшись с гнилой водой и кровью. Теперь на его месте сидел я — холодный, отстраненный, просчитывающий будущее на несколько шагов вперед, словно шахматист, играющий партию с самой судьбой. И я больше не собирался спрашивать у судьбы разрешения. Я собирался действовать. Навязывать реальности свою волю, свой план, свою правду, какой бы жестокой она ни была.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.